Перекличка эпох

Я думал о вращенье   скором,
В потоке млечного пути,
Годов, веков, что общим хором,
Пророчат путь нам впереди.

Их пение, тревожным басом,
Сквозь говорливый рой людской,
Печальной нотой, мудрым сказом,
С тысячелетнею тоской,
Старается пробиться тщетно,
К благоразумию людей,
Напевом вещего завета,
Но крепок щит людских страстей.

1
Невежество — начало злое,
Скопившее столетний хлам,
Из мыслей мелкого покроя,
Оставшихся по берегам,
От вод глубокого разлива.
Там высохла от жажды сушь,
Там крик прозорливого грифа,
С тоскою оглашает глушь.
Там злые ветры днём и ночью,
Под пение слепых жнецов,
Несли оборванные клочья,
Бесценных мыслей мудрецов.

Невежество клочки сметало,
На все четыре стороны,
Чтоб взгляд не пачкался от хлама,
Оставшимся от старины.

Так, заметая клок за клоком,
Оно соорудило вздор,
 Огородило вздор забором,
Печалью насаждая взор.

1.1
«Что стало с тою стороною,
Как век бредёт по тем местам,
Ночь серебрится под луною,
Или луны не видно там?»

Там обветшало всё пространство,
Погасли свечи, тьма кругом,
Перемешалось всё убранство,
Что составляло этот дом.
Пустые скалы и пещеры,
Швыряет камни ураган,
На низком небе клочья серы,
И воздух плавится от ран.

«Но что тому причиной стало?
О, господа, причин не счесть,
Но всем причинам есть начало,
Прошу я слово, Ваша честь.

Я был свидетелем былого,
И созерцатель, и делец,
Но не судите меня строго,
Не мытарь я, и не истец».

Сейчас попробуем немного,
Взглянуть в тот быт издалека,
И против времени потока,
Пройдём сквозь многие века.

2
Смеётся вор, хохочет враль,
Лукаво смотрит паразит,
Идёт распутная мораль,
И строго пальчиком грозит,
А у самой причёска сбилась,
Истрёпана одежда вся,
Местами кожа обнажилась,
Да что! наруже вся краса.
Но строит благородный вид,
И снова пальчиком грозит.

Картина эта неприглядной,
Казалась может быть давно,
Но шли года менялись нравы,
Другой пейзаж глядит в окно,
Иной масштаб, иное право,
Иные форма и покрой,
Иные почести и слава,
Кроил сукно иной портной.

Иной портной, иные мысли,
Иные мерки, бахрома,
За годом год, так и привыкли:
Давным давно мораль хрома.
Но чтобы этак безобразно,
Быть полупьяной и нагой...
Слова теперь слагать напрасно,
В защиту барышни такой.

3
Дом сатаны

Но есть на стыке бытия,
Среди породы скальной,
Тропа для глаз забытая,
Тропа из сферы тайной.

Вокруг лишь камни. Скрыты двери,
В укрытый в скалах тайный дом.
Там кабинет в котором звери,
Предстали в образе людском.

Там по углам мерцают свечи,
Застелен чёрной тканью стол,
На ткани тайный знак намечен,
Ковром кровавым устлан пол.

На  полке череп освещённый,
С шести сторон. Его оскал,
Ко входу в залу обращённый,
Непосвящённого пугал.

Ужасный блеск пустого взгляда,
Терзает плоть и дух томит,
Во взгляде том мерцанье ада,
Бурлит, клокочет и дымит.

Четыре пары рук белесых,
Над чёрной скатертью творят,
Четыре лика дев прелестных,
Воздушным облаком парят.

В царящем сумраке пространства,
Витает тайна сладких чар,
Полна лукавства и коварства,
Прелестный здесь плетут товар.

Куют прекрасные идеи,
Благих намерений сосуд,
Обворожительные феи,
Осанистый, галантный плут.

Здесь сеют плевела сомнений,
Под образы ушедших лет,
Чтоб корни завистных растений,
Застлали гениальный след.

Соткут, сплетут, тесьмой обвяжут,
Узорами украсят сеть,
Удобрит ценную поклажу,
Пьянящим ароматом лесть...

3.1
Вдруг гулкий шаг вдали раздался,
Огонь свечей затрепетал,
Из стен поплыли звуки вальса,
Галантный плут в поклоне встал.

Танцуя, закружились феи,
Держа товар в своих руках...
Раздался гром, раскрылись двери,
Застыли стрелки на часах,
И в стонах неземного гула,
Из чёрных туч и облаков,
Соткался образ Вельзевула...
Всё содрогнулось до основ.

Потом затихло. Звуки вальса,
Неслышные в мгновенья те,
Лились как прежде. Оставался,
В поклоне плут в той суете.

Смотрел пришедший властным взглядом,
На танец грациозных фей,
Который кончился обрядом:
Из тонких рук он взял трофей.

Кивнул. Товаром был доволен,
«Спасибо дамы! А теперь,
Коль человек себе неволен,
Настало время в бездну дверь,
Раскрыть. Звон серебра рассеять в бездне,
И в славу обратить порок,
Чтоб не щадил он ради денег,
Идей, что дал ему пророк.

Творить, чтобы мораль упала,
Впитав в себя всю грязь канав,
Вонзить безжалостное жало,
И покорить их добрый нрав.

Но это только пол победы,
В деяниях должна быть связь,
Введём учёные беседы,
Где обоснуем: грязь не грязь.
Сначала норма, впредь заслуга.
Настанет час, в борьбе лихой,
Лишим и зрения и слуха,
В конце — концов мы род людской.

Лучами алыми прельщая,
Сплетём блестящий балаган,
Украсим слогом: «кущи рая»,
Заманим в сладостный капкан.

Коль крепок ум и дух покоен,
Сомненье не туманит взгляд,
Глаз чистый ясно видит корень,
Кривое око жаждет яд.

Пусть больше гадкого дурмана,
Клубится в теле бытия,
Чтоб вкус похабного гурмана,
Впитался в нормы жития.

Нас ни на миг не утомляет,
Работа адская сия,
Грядущего нас образ манит,
Во тьму за гранью бытия.

Пора прелестные девицы,
Обворожить почтенный круг,
Вам всем давно знакомы лица,
Угодных наших верных слуг.

И в мир прекрасные идеи,
Благих намерений сосуд,
Снесут невидимые феи,
Невидимый и ловкий плут».

Потом дал знак.  Всё замолчало,
Зависли феи над столом.
Вот это вот и есть начало,
Конец узнаем мы потом.

4
Чрез площадь, средь рядов торговых,
Через парадное крыльцо,
В собрание вельмож придворных,
Седых, умудренных писцов,
Средь бела дня под шляпой важной,
Степенным шагом, не таясь,
Вошёл чужак, с улыбкой властной,
С надменным блеском разных глаз.

Прошёл к столу, где восседали,
Из лучших — лучшие умы,
Творцы закона и морали,
Хулители невеж и тьмы,
Хранители печати главной,
Певцы идей и суеты...
На кафедру походкой справной,
Взошёл в сиянье простоты.

Он поклонился всем в знак дружбы,
Вздохнул, окинув взглядом зал,
Сказал, суть их тяжёлой службы,
Давным-давно он осознал.
Излишним будет притворяться,
Среди почтеннейших умов,
Бесстрастных к славе и проклятьям,
Сокрыв туманом смысл слов.

«Меня вы видите впервые,
Но знали обо мне всегда,
Мои колена родовые,
Мои почтенные года,
Без всякой выдуманной лести,
Без всякой славы просто так,
Означены достойной чести,
Одолевать гнетущий мрак.

Уверен я, вы все знакомы,
С плодами гениальных слуг,
Рожденных в сладостной истоме,
Познаний, после долгих мук.

Их музы баловали лаской,
Сослав с небес печальный дар,
Закрыв лицо шутовской маской,
Знать наперёд весь календарь.

Постичь глубины древних мифов,
Знак символов и тайный шифр,
Секрет приливов и отливов,
И магию волшебных цифр.

Столпы научных монографий,
Биографы земных эпох,
Философы мудрейших правил,
Писатели бессмертных строк,
В своих томах соединили,
Борьбу стихий, вражду идей,
Гипотезы различной силы,
Родив сомненья наших дней.

Сомнение — дитя учений разных,
Невежества и торжества ума,
Плод дискурса проблем туманных,
Где воля духа, где тюрьма.

Обрывки разнородных знаний,
Из омута учёной тьмы,
Потоком ложных толкований,
Влекут народные умы.

Влеченья эти я намедни,
Мог наблюдать в кругу людей,
Переплетая быль и сплетни,
Не понимая суть идей,
Они превратно толковали,
Законотворчество, суды,
Ругали правила морали,
Банкиров хитрые путы.
Не ведая причин начала,
Не понимая что есть прок,
Толпа во гневе возжелала,
С овцы хотя бы шерсти клок.

Истоки этих пожеланий,
И что волнует их сердца,
Вот в этом сборнике посланий,
Эссе от моего лица.
Прочтите. Изучите строго,
Вы есть властители умов,
От вашего зависят слога,
Фантазии простых голов.

Чтобы не тратить ваше время,
Я вкратце тему расскажу,
Сравнил пещерное я племя,
С теперешним. Вам покажу
Я параллели эти верно:
В тысячелетней глубине,
Там, где в костре горит палено,
Гуляют тени по стене,
Толпа любила веселиться,
И забывая ужас весь,
Под вой безумного солиста,
Пугала криком тёмный лес,
Вот и теперь такое в моде,
И дикий пляс, и дикий вой,
Зачем препятствовать породе,
Что возжелала стать собой.

Учить толпу пустое дело,
Пускай резвится и поёт,
И помнит, в древней песне пелось:
От многих знаний горький плод.

Надеюсь, я вам был полезен.
Как дорога мне ваша честь!
Я полон ей. Ваш дом прелестен,
О нём всегда придёт мне весть.

Мужи кивнули измождённо,
Собрали мысли все что есть,
И подзадумались мудрёно,
Где взять овцу и клока шерсть.

На том собранье завершили,
Забыв про гостя в тот же час,
К делам домашним поспешили,
Такое впрочем каждый раз.

5
Градоначальник был встревожен,
Созвал к себе совет мужей,
Их принял в отдалённой ложе,
От глаз подальше и ушей,
Людей придворных, благородных,
Везде сующими свой нос,
С ответами решений вздорных,
На всякий жизненный вопрос.
Они подтянуты, манерны,
Умеют голову склонять,
Порой чрезмерно откровенны,
Не могут только лишь молчать.
Вне службы, в обществах различных,
Небрежно возвышают роль,
Своих идей, всегда нелишних,
Глушащих будто-бы пистоль,
Необоснованные бредни,
В которых смысла ровно столь,
Сколь нужно, чтоб пустые сплетни,
Наполнить весом хоть на моль.
И как всегда, разводят руки,
Когда в глаза им кажут быт,
«Что делать, мы всего лишь слуги,
В столах господ наш план зарыт».

5.1
«Я вас созвал, чтобы дознаться,
Как так случилось, что казна,
Смогла без золота остаться,
Чиста, как детская слеза.

Что то за дело с клоком шерсти,
Куда гоняли вы гонцов,
Откуда золотые перстни,
На пальцах городских купцов?»

Мужи заметно осерчали,
Потёрли пальцем у виска,
«Давно нас так не привечали,
Прямо тоскливая тоска.

Однако будем справедливо,
Мы размышлять здесь о былом.
Ведь мы народное огниво,
Народный бунт, народный шторм,
Остановили шерстью этой,
Хоть и пришлось нам до основ,
Очистить наш запас с монетой,
Не пожалев своих голов.
Народ просил хоть клока шерсти,
Мы, изо всяких сил своих,
Исколесили горы, веси,
И вот, с тех пор народ затих».

Градоначальник усмехнулся,
Взглянул в окно на небосклон.
Окрасил луч речное русло,
Украсил берег речки лён.

Кричали чайки над рекою,
Плыл колокольный перезвон,
И той прекрасною порою,
Народ столпился у окон.

5.2
Чем завершились эти споры?
Как жизнь наладилась потом?
Законы были, договоры,
И все остались при своём.

Но чтоб понять природу жизни,
Того момента хоть на перст,
Я набросаю пару линий,
Обычных дней тех самых мест.

6
Собрание вельмож придворных,
Решало вечные дела.
Судьбе и времени покорных,
Их всех здесь воля собрала,
Вершить великие идеи,
На благо будущих веков,
Сооружать оранжереи,
Среди пустынь, среди снегов.
Но городские ротозеи,
Опять затронули вопрос:
В какой земле им рожь посеять
В какой земле растить овёс?
Ещё там что-то о морали,
На коей платье разодрали,
Овцы паршивой шерсти клок,
«Никак не примут они в толк:
Не время этим заниматься!
Большим умам не до семян,
В регламент не внесли абзаца,
Могущего по пустякам,
Велеть от дела отвлекаться!
Когда манеры обретут,
Когда они умнее станут,
Когда им кажешь только станом,
И духа их не слышно тут?»

Ну а пока здесь речь ведут:

6.1
«Неловко, право господа,
Картину эту наблюдать,
Быть может надо иногда,
Хотя бы дырки подлатать?
А то ведь впрямь смотреть брезгливо»,

«Не стоит придавать молве,
Больших значений. Эко диво!
Мораль, поёт под нос себе.
И пусть идёт, и пусть поёт,
Какое нам на это дело?
Я подготовил план в народ,
Чтобы волнение осело.

Нам надо будет притвориться,
Урок о чести провести,
Коль обличат, тогда смириться,
До объяснений снизойти.

Высоким словом и заботой,
Отметить скромный быт и нрав,
Терпению, геройской одой,
Понаписать десятки глав.

Найти глупцов, что будут рады,
Речами образы творить,
Шуметь как-будто водопады,
Долой невежество крушить,
Обрядят образы словами,
Мудрёным смыслом, красотой,
Переплетут их кружевами,
Зажгут высокою мечтой.
И отглаголят их нарду,
Пройдут общественной тропой,
Там явят новый вкус и моду,
По меркам тем, что дал портной,
Нас посетивший здесь недавно,
Тот, что оставил правил свод,
И несколько иных изданий,
Где изложил, как зреет плод»...

6.2
Убрав переплетений лишних,
Туманной пошлости наряд,
Высокомерие слов книжных,
Небесной строгости обряд
Иль черепа оскал подземный,
Что страх намерен всем внушить,
Падением в пустоты бездны,
И в пропасти той жуткой быть...

Убрав всю эту паутину,
Певцов морали и добра,
Иную мы узрим картину,
Иная свидится пора.

Да где уж нам. Вот властелины,
Умов коротких, душ слепых,
Опять зажгли свои лучины,
И запрягли своих гнедых.
Морали платье подлатали,
Едва-едва, совсем пустяк,
Мудрить с обновками не стали,
Пустили в мир. Сойдёт и так.

7
Подарок выткался по нраву.
Его величие соблазн,
Собрав в себе всю власть и славу,
На обозренье миру дан.

7.1
И лицедеи затрубили,
  И слово вознесло хвалу,
Глаза восторга слёзы лили,
И ветры понесли молву,
Во славу истинной морали,
Совсем не той, что долго врали.
Что чистой, честной быть должна.
«Какого стало быть рожна,
Народу голову дурили,
Забавы разные претили?
Коль вот, пришла она,
Потрёпана, вольна, пьяна,
Запретом тайным не стращает,
Любых утех не запрещает.

Вот вольность. Стало быть,
Отныне хватит нас дурить.
Отныне мы свободны сами,
Решать, жить чьими головами».

8
Четыре девы, плут галантный,
Внимательно за всем следят,
Сомненья, ветхие заплаты,
Всё видит их коварный взгляд.
Бродя по площади намедни,
Следили как  в толпе людей,
Сплетались истина и сплетни,
В ячейки благостных затей.

С усердием ловили слухи,
Житейских нужд, сокрытых грёз,
Кто пьян с веселья, кто со скуки,
Кого какой терзал вопрос.

Какое рвение бывало,
Хватило чудо-молодца,
Когда блистать монета стала,
Буквально с каждого крыльца.

Разнообразие дразнило,
Обставить роскошью свой быт,
В чертах изысканного стиля,
Придать деталям дивный вид,
Картину, полную соблазна,
Богатый дом, служебный чин,
Желаниям твоим подвластны,
И рядовой, и господин...
Кто устоит в таких соблазнах?
Кто не рискнёт удачу взять,
Испить чтоб удовольствий разных,
И в будущем себя не клясть.

9
В обилие научного потока,
Пытливый ум укрылся с головой,
На внешний мир взирая одиноко,
Он философский камень свой,
Терзает, с вечностью сверяя,
Стремится истину открыть,
Вдруг находя, и вдруг теряя,
Как волос тоненькую нить.

Она горит живым сияньем,
Волнистой музыкой плывёт,
По тайным руслам мирозданья,
На миг пронзая небосвод.

Поймать тот миг, увековечить,
Его на благо всех веков...
Но миг тот может искалечить,
Всезнайство истых дураков.

Мысль мудреца не торжествует,
Над миром мелкой суеты,
Здесь всё творит и всех чарует,
Иная мысль. Её персты,
Одеты в кольца дорогие,
И указуют с высоты,
Пути-дороженьки благие,
На окаянные версты.

«Какая суть желанна миру?
Какого блага жаждет он?
Небесную услышать лиру?
Учёный посещать салон?
Иль сплетни пошлого сатира,
Кривляку, бьющего поклон,
Умов коротких командира,
Беспутных нравов эталон?»

Так размышлял философ грустный,
На мир взирая роковой,
Когда увидел образ смутный,
Прям над своею головой.

9.1
«А, это ты, слуга порока,
Зачем пожаловал сюда?
С меня не будет вам оброка,
Не вашего я жду суда».

«Позвольте? - плут уселся в кресло, -
Эх, люди, люди- усмехнулся он, -
Вот только что ломали чресла,
Давая яростный поклон,
И через миг, ступени Храма
Оставив позади себя,
Хулили без стыда и срама,
При том ни малость не скорбя,
Народ, что праведность не чает,
Не знает ни добра, ни зла,
И веселится и скучает,
Всё понапрасну, всё зазря.

Другие, в обществах высоких,
Придав осанке гордый вид,
Писаки норм и правил строгих,
Определяют колорит,
Печатных форм, и правил речи,
Приглядность зрелищных искусств,
Достоинство культурной вещи,
Публичный статус, высший вкус.
А сами ни гроша не стоят,
Невежи, коих поискать,
Когда бы не сломать устои,
Ища в обломках ценный клад.
Найдя, вот это безобразье...
Скажи философ, я не прав?
Не предадут ли они ради,
Двух золотых народный нрав?

Идеи! Экое фиглярство!
Идеей можно заразить,
Пустоголовое боярство.
Боярство, словно паразит,
Служа идее даже царство,
В мгновенье ока разорит.

А общество... Оно не властно,
Идеи смыслы распознать,
Там всякий прав. И всякий разно,
Идеи будет толковать,
Ведь пастухов разумных нету,
А значит, стало быть пора,
Пустить туман по белу свету,
Моя приблизилась игра».

Презрение холодным блеском,
Скользнуло по его очам,
Когда слова о роде мерзком,
Сошли из дум к его устам.
Брезгливо сморщился: «Однако,
Не мил мне этот гадкий род,
Но, не сокрою, видеть сладко,
Как яды наполняют плод.
И скоро, ты поверь, философ,
Отрава покорит себе,
Через циническое слово,
В бесславной одолев в борьбе,
Благоразумие и волю,
Изменит быт, ослабит дух,
Всех очарует чтоб, не скрою,
Огонь познания потух».

9.2
«Твой глаз устроен кособоко,
Повсюду ищет лишь порок,
Зло оставляет без упрёка.
И ждёт, когда настанет срок.

Теперь же, слабость потакая,
Ты ядовитые пары,
Лукавым пламенем играя,
Несёшь, как райские дары.

Но ваше пламя не способно,
Спалить искания души
Значений символов условных,
Надеждой осветить в глуши
Источник вечности разумной,
Где плоть не властна потчевать,
Где места нет для речи шумной,
Где Мысль являет свою стать.

Телесным чувствам есть услада,
В простой житейской суете,
Здесь радостны в жару прохлада,
С мороза чайник на плите.

Здесь вещь дарует радость быта,
Уютный создаёт очаг,
  Здесь суета веков забыта,
Здесь время приглушает шаг.

Что видишь в этом ты плохого,
За что терзаешь род людской,
Зачем за веком век ты снова,
  Соблазном манишь за собой?»

9.3
Галантный плут вздохнул прискорбно,
Потёр ладонью о ладонь,
И в этом в образе бескровном,
Как-будто бы взыграл огонь.

«Философ, ты не спишь ночами,
Всё постигая глубь глубин,
В одежды мысли облачаешь,
Закон выводишь из былин,
Невидных для простого глаза,
Чтоб в сотый раз, хотя б на миг,
Испить блаженного экстаза,
От правды, приоткрывшей лик.

Себя изводишь ты годами,
Чтоб на мгновение одно,
Порадовать себя трудами,
Открытых истин. Мне давно,
Сие открытие знакомо,
И, даже более того,
Знакомо всё. Но может кроме,
Закона только одного».

Философ посмотрел устало,
«Зачем мне речь твоя, порок?,
Что ваше племя извергало,
Давно мной пройденный урок.

Земное благо мне желанно,
Лишь как покой от суеты,
И потому, мне право, странно,
Что боле мне предложишь ты?»

«Не торопи философ речи,
Я знаю больше, чем сказал,
И путь какой тебе намечен,
И цель, что ты себе создал.

Поверь, всё что томит тебя не томно,
И ложного в той правде нет,
Что я открыть готов покорно.
Готов ты выслушать совет?

Историк, литератор, логик,
С начальных дней, за веком век,
Исток искали правил строгих,
Объёмы сфер, границы вех,
Свои идеи расплодили,
До дальних стран, и за моря,
И что? Кого обогатили?
Где золотые якоря?

Что человечек жаждет? Славы!
Высокий трон, богатый дом,
Да чтобы зависть цветом алым,
Всех разукрасила кругом.

Философ, знай: всё суета.
В той суете, в житейской склоке,
Под звон монет, иль свист кнута,
Бушуют алчные пороки.

Лукавый хоровод водя,
Простым заманят интересом,
И вот уже лихая мзда,
Вершит судьбу за занавесом.

То взгляд иной, иные чувства,
Он волен будет пробуждать,
Надменность, ханжество, безумство,
В конце-концов захватят власть.

Невольников в оковах плоти,
Соблазн ума лишает в миг,
Когда попали они в когти,
Желаний алчущих своих.

А добрых глаз, житейски мудрых,
Давно не видно в круге том,
Что был когда-то кругом умных,
Да измельчал тот круг потом.

Остались лишь воспоминанья,
В рассказах древних стариков,
Великих дел, благих мечтаний,
И всяких разных пустяков.

Но кто их слушает сегодня,
Кому уроки их нужны?
Ты посмотри куда угодно,
Они другим окружены.

Кому нужны те теоремы,
Тот сладостный научный плен,
Коль мысль коверкается всеми,
Давным-давно кому не лень.

Взгляни же в завтра, созерцатель,
Идут История с Истцом,
Времён бесстрастный Надзиратель,
Судить невежество хлыстом.

Здесь будут скорби очень скоро.
Но тем закончу свою речь:
Я открываю свои створы,
И свой тебе вверяю меч.

Из вековых учений долгих,
Из мудрецов, кто знал успех,
Ты будешь не одним из многих,
А станешь ты одним из всех!»

9.4
Философ помолчал в раздумье,
«Соблазн, или фортуны миг?
О, Мысль, не дай мне впасть в безумье»,
И в ту секунду солнца блик,
Из горизонта светом красным,
Его ударил в правый глаз.
«Довольно плут, все эти басни,
Уже я слышал сотни раз.

Что человек? Он полон жажды,
Горит огнём желаний всех,
Но далеко совсем не каждый,
Готов пойти на всякий грех.

В бездонном омуте порочном,
Душа терзается в борьбе,
Пытаясь вырваться из прочной,
Сети арканной, и в мольбе,
Ведёт борьбу с самой собою
Греха чтоб жажду истребить,
Сомненьем мучится и болью,
В надежде боль до дна испить.
Метясь от предпочтений всяких,
Не может выбрать ни одно,
И наконец от мыслей тяжких
Летит наверх, или на дно».

10
Философ замолчал внезапно.
Пустое кресло. Плут исчез,
А за окном в пейзаже рваном,
Где на глазах стал таять лес,
Ему увиделась картина:
Жарой иссушенный простор,
Где господин за господином,
Не пряча безнадёжный взор,
Бредут гуськом среди пустыни,
Сжигая ноги о песок.
Мерещится родник им синий,
И освежающий глоток,
Из подземелья тайной жизни,
Укрытый в кактусах шалаш,
И одеяния как ризы,
И в этих ризах грозный страж,
Им преградил дорогу к влаге,
Бесстрастно оценил багаж,
Поникший взгляд, пустые фляги,
И запретил проход в шалаш.

11
Как только мог, так и поведал,
Я вам историю тех лет,
Но строк таких с начала света,
В каких обложках только нет.

Они зачитаны до дырок,
Они слышны со всех сторон,
Почтенны, как блестящий слиток,
Средь любознательных ворон.

Познали малость, и забыли,
Зачем тревожить старый век.
Но не расправить вольно крылья,
Под взглядом умственных калек.

Учёный муж всегда в раздумье,
Куда, откуда, где и как?
Дурак всё знает в праздном шуме,
Не знает только, что дурак.

И коль случись такое горе,
Дурак в начальники попал,
Не трать десятой грамма соли,
Смирись, квадратом стал овал.

В те дни надейся лишь на Бога,
Разумным словом поделясь,
Не жди разумного итога,
Ты ж не разумнее чем власть.

А чтобы сделать дело верно,
Дождись момента, он придёт,
Дурак окажется повергнут,
С клеймом на веки: идиот.

Но не вступай в прямые споры,
С невеждой, что имеет власть.
Не станет знание опорой,
Рискуешь ты в печали впасть,
Прознав громадные масштабы,
Что глупость покорить смогла,
Распространив свои уставы,
До отдалённого угла.

Не будет праведного спора.
Ты, коль идеей озарён,
Побереги её, чтоб ссора,
По истечении времён,
Не искалечила идею,
Не исказила суть имён,
Кто чтил её как панацею,
На благо будущих племён.

А в этой жизни скоротечной,
Я всё надеюсь, вот чудак,
Настанет время, и конечно,
Дурак поймёт, что он дурак.

И тем не мене это чудо,
Дрожит тревожным колоском:
Остерегаюсь я как-будто,
Себя увидеть дураком.