Поцелуй спящей красавицы. Глава 5

Глава 5

— Садись, Астрид, — мягко пригласила её женщина лет пятидесяти.
Таня проводила Астрид за порог, закрыла за ней дверь и тихо удалилась. Астрид всё ещё стояла у входа, медленно осматривая кабинет. Небольшая комната с высокими стеллажами вдоль стен, плотно заполненными книгами в твёрдых и мягких переплётах. Просторный стол занимал почти всё помещение, словно подчиняя его себе. На столе, в посеребрённой резной рамке, стояла фотография, на которой была изображена обычная счастливая — или, быть может, просто умело разыгранная счастливая — семья: муж, жена и уже взрослый сын. Вот и всё, что Астрид заметила. Вдаваться в детали обстановки она не собиралась. По своему обыкновению она безучастно подошла к низкому диванчику, и села напротив женщины.
— Меня зовут Мария. Я женский пастор и библейский консультант, — дружелюбно представилась женщина.
Её тёплые древесно-карие глаза сквозь линзы очков в тонкой оправе смотрели с полным доверием и открытым дружелюбием. Это была полная, невысокого роста женщина с короткими, окрашенными в светло-русый цвет волосами. Аккуратные тонкие брови, незатейливый макияж, чистые, коротко остриженные ногти, скромная одежда, отсутствие вычурности и всякой вульгарности — всё это было её своеобразной визитной карточкой и говорило о ней куда больше, чем любые слова. И всё же сквозь эту внешнюю мягкость и аккуратность ощущалась внутренняя твёрдость, неотступность и решительность.
Астрид уже была наслышана об этой женщине. В прошлом Мария была заядлой наркоманкой. Она бросила свою семью и пристрастилась к наркотикам, когда ей было двадцать пять лет. Не из-за каких-либо бед или жизненных потрясений — по крайней мере, так это подавалось, — а просто потому, что ей так захотелось. Потому что, однажды попробовав, она решила, что в этом нет ничего страшного, ничего такого, с чем нельзя было бы справиться.
Она начала с малых доз, вполне уверенная, что в любой момент сможет остановиться. Но потом всё пошло по проторённому сценарию — тому самому, который может пересказать любой наркоман, если захочет быть честным. Сначала редкие срывы, потом привычка, потом необходимость. А затем уже и не было никакого «потом» — только одно бесконечное настоящее, вязнущее в длинных снах без времени и формы.
Её муж сам воспитывал сына и продолжал хранить верность, несмотря на то, что надежды на возвращение жены почти не оставалось. Кто-то называл это любовью, кто-то — глупостью, а кто-то — тихим отчаянием человека, который просто не умеет отпускать. Мария же в это время слонялась по улицам, как беспризорница, и выносила из дома всё, что когда-то сама выбирала с таким старанием. Вещи исчезали одна за другой. На мольбы и угрозы мужа она никак не реагировала. Лишь время от времени в ней случались моменты просветления, и тогда она кидалась в объятия сына, умоляя мужа простить её. Она клялась и божилась, что возьмётся за голову и всё исправит. Её слёзы всегда были по-настоящему искренними и наполненные отчаянием. В её глазах читалось настоящее раскаяние и сильное желание взять себя в руки. Но наступало утро — и Мария снова убегала из дома, словно некая нечистая сила выталкивала ее на дорогу.
Три долгих года она просидела на игле, проваливаясь в забвение всё глубже. Мгновения возвращения к себе становились все реже. И в эти короткие минуты Мария отчетливо понимала, что ее уже не спасти. Так продолжалось бы и дальше, если бы однажды она не застала своего маленького сына с инсулиновым шприцем в руках. Он, как и все дети, просто повторял то, что видел. То, чем его мама занималась каждый день, даже не запирая за собой двери. Он набрал в шприц обычную воду из-под крана, перетянул руку выше локтя поясом от кухонного фартука и стал похлопывать по своему тонкому предплечью маленькой белой ладонью, сосредоточенно и серьёзно, издавая болезненные вздохи как мама. Увидев это, Мария в бешенстве избила своего сына, пригрозив, чтобы он больше никогда этого не делал. Она разбила ему нос, вывернула руку. Малыш кричал от боли и обиды и, все равно не убегал от озверевшей мамы. Он уткнулся в её колено и, долго надрывно плакал.
— Все говорят, что ты падшая женщина! Некудышная мать! Ты наркоманка! — рыдал он. — Что ты всегда была такой и будешь. Все мне это говорят!
Мария взяла ребёнка на руки и, заглянув в его мокрые, испуганные глаза, сказала громко и внятно, словно пыталась докричаться прежде всего до самой себя:
— Эрик, ты не должен быть как мама. Ты должен быть как папа. Мама слабая… но я не всегда была такой. Понимаешь? Когда я была как ты, я не мечтала вырасти и стать наркоманкой. Я не выходила замуж, чтобы потом разрушить свою семью. Когда я тебя рожала, я не думала, что ты будешь расти рядом с этим… с этим всем. Я родилась не для того, чтобы жить такой собачьей жизнью. Понимаешь, сынок? Мама не всегда была такой. Не слушай никого. Мама была другой. Она хотела быть другой… Я не хотела стать такой.
Рассказывают, что в тот день она укачала сына на коленях и зашла в ванную, чтобы вскрыть себе вены. Но именно в эту минуту вернулся с работы муж. Почувствовав неладное, он бросился к ней. И там Мария, обливаясь слезами, в тысячный раз пообещала, что всё изменится. Такие обещания она давала чуть ли ни каждую неделю — и всегда они ничего не стоили. Но в этот раз, как утверждали волонтеры Исхода, что-то всё-таки сдвинулось. Мария и ее муж продали всё, что у них было, и уехали из Волгограда в Сибирь. Там, в Кемерово, семья познакомилась с пастором Проценовым, который вёл поместную церковь. Она устроилась работать уборщицей в этом приходе. Рассказывают, что она несколько месяцев не выходила за ворота церкви, как будто сама заточила себя в стенах молитвенного дома. Что именно произошло дальше, никто толком объяснить не мог. Кто-то говорил — вера. Кто-то — страх. Кто-то — считал это временым помутнением. Но никто не верил, что это поможет.
Вопреки ожиданиям всех знакомых и родственников Мария больше не возвращалась к наркотикам. Она окончила теологическую академию в Москве и стала пастором. А совсем недавно вместе с семьёй вернулась в Волгоград по приглашению. Здесь для неё нашли место в реабилитационном центре. Муж устроился на работу. Сын Эрик вырос крепким, молчаливым парнем. Он окончил политехнический университет, пошёл работать на завод и стал добровольным сотрудником центра «Исход».
Судьба свела его с Таней случайно. Между ними быстро возникла связь, которая теперь, казалось, неуклонно вела их к свадьбе. В их судьбах было много общего, и потому им было о чём говорить долгими вечерами — о вещах тяжёлых, гнетущих. Эрик спустя столько лет чувствовал глубокую благодарность Всевышнему за спасение Марии. И именно он упорно настаивал, чтобы Таня смогла простить своих родителей и дать им второй шанс. Он говорил, что боль, уходящая корнями в детство, неизбежно отравляет настоящее и не даёт человеку выстроить нормальную жизнь, как бы тот ни старался.
Таня слушала его долго и внимательно. Она не спорила, но и не принимала его слова, ощущая, что её собственная история слишком далека от его опыта. Её мать просто исчезла, а отец, не задумываясь о дочери, медленно спился. Разве этого мало, чтобы испытывать к ним ненависть? И почему она должна прощать, если с их стороны не было ни раскаяния, ни попытки что-то исправить? Они даже не пытались её найти. Ни разу. И всё же именно эти мысли стали отправным пунктом, с чего началось едва заметное движение. В какой-то момент она согласилась стать волонтёром в реабилитационном центре. Сначала ей хотелось лишь прикоснуться к миру, в котором жил Эрик, разобраться в нём, понять его устройство. Это были короткие вечера, которые она проводила рядом с людьми, казалось пришедшими на эту землю из других миров. Она поразилась тому, как мало человеческого остаётся в тех, кого находили на улице и силком притаскивали в «Исход». Ей было страшно от осознания, что существует другая реальность — та, где люди живут, балансируя между жизнью и медленным вымиранием. Она видела, как их души уже наполовину разъедены алкоголем и наркотиками. Ей было страшно вообразить, что видели и чувствовали такие люди. Поэтому она не копалась в их прошлом, не расспрашивая напрямую об их жизни. Она помогала, чем могла. Её искренняя жалость, без намёка на осуждение, стала для неё почти героизмом. Постепенно Таня даже стала находить в подобном занятии странное, едва ощутимое успокоение, наблюдая, как чья-то сломанная жизнь, сорвавшаяся однажды в пропасть, упрямо пытается собраться заново — уже по другим, более осторожным и еще не выверенным законам.
Все в реабилитационном центре знали, что Мария — на редкость чуткая женщина. Она тонко чувствует чужую боль и страдания, улавливает малейшие изменения в настроении человека, словно слышит то, что другие предпочитают не замечать. Но в то же время все знали: шутки с Марией плохи. Она не из тех, кто станет долго уговаривать, обходить острые углы или увязать в дипломатии. Мария была словно солдат в юбке, и уж если она что-то решала, то непременно добивалась своего, не отступая и не сомневаясь. Острая на язык, она умела точно и жестко доносить смысл до вновь прибывших наркоманов, которые пытались сопротивляться распорядку в «Исходе». И хотя формально Мария была обычным библейским консультантом, на деле ей приходилось работать с людьми, чьи судьбы были искалечены, а характеры надломлены, и потому говорить с ними нужно было иначе — прямо, жестко, без лишних сантиментов. Все знали: Мария способна подобрать ключ к любой — к наркоманке, пьянице, проститутке, к тем, кого уже давно перестали понимать и слушать.
Так что еще до того, как Астрид вошла к ней, Мария уже была внутренне готова к этой встрече, настроена и собрана. В воображении же Астрид Мария представлялась совсем другой женщиной — скорее пафосной и показной, чем по-настоящему строгой и холодной. Астрид была уверена, что такие, как Мария, любят заноситься, упиваться собственной правильностью и потому идут работать в реабилитационные центры. Будто им нужно постоянно тыкать таких, как Астрид, носом в дерьмо, снова и снова напоминать, какие они слабые, какие сломанные, какие неспособные справиться со своей жизнью. Ведь вот она, Мария, — пример для всех: смогла, выдержала, взяла себя в руки и справилась. И теперь, кажется, имеет право смотреть на остальных сверху вниз. Раньше Астрид видела ее не раз, мельком, в коридорах центра, но никогда не общалась с ней лично. И уже с первых секунд — по тому, как Мария поприветствовала ее, по тому, как она смотрела — спокойно, внимательно, без осуждения, — стало ясно: перед ней человек куда сложнее, чем она воображала.
Возможно, Мария просто умела быть разной. Возможно, именно в этом и заключался ее дар — способность подстраиваться, находить нужный тон, тот самый ключ к сердцу каждого, кто приходил к ней со своей болью. Она регулярно проводила беседы с каждым постояльцем центра, сама выбирая дату и время, будто чувствовала, когда человек готов открыться. Видимо, сегодня она решила, что Астрид уже дошла до этой грани.
Представ перед этой женщиной, Астрид лишь коротко кивнула вместо приветствия и опустилась на диван. Она сразу же скрестила руки на груди — то ли от холода, который ей чудился в этом помещении, то ли пытаясь отгородиться, защититься от незримого влияния.
— Как дела? — начала Мария ровным голосом. — Уже прошел месяц с того дня, как ты сюда поступила. Все ли у тебя в порядке?
Астрид, не поднимая головы и уставившись в угол стола, отрицательно замотала головой.
— Служители центра отмечают, что ты легко проходишь реабилитацию. Скажи, как долго ты находилась в алкогольной зависимости?
Астрид усмехнулась — коротко, с едкой иронией — и, подняв глаза на Марию, ответила:
— А кто сказал, что я находилась в алкогольной зависимости?
— Насколько нам известно, больше месяца назад ты попала в больницу в сильном алкогольном опьянении, избитая и брошенная на мосту.
— Если я в ту ночь была пьяна, это еще не значит, что я нахожусь в зависимости! — резко выпалила Астрид и, снова опустив взгляд, уставилась в тот же самый угол стола, будто там было что-то, за что можно зацепиться.
Мария чуть выпрямилась на стуле, скрестила пальцы, и сдержанно, но твердо сказала:
— Есть один вопрос: в твоем паспорте указано, что ты ранее была замужем…
— Я не хочу об этом говорить. Это было давно, — резко перебила Астрид и с неожиданной вспышкой злости уставилась на Марию, словно та уже успела чем-то провиниться. — Я не живу с этим козлом уже больше четырнадцати лет. Мы разошлись, и все это в далеком прошлом.
— Могла бы ты рассказать подробнее о своей жизни?
— Зачем? — в голосе прозвучала усталость, смешанная с раздражением. — Думаете, что, выслушав мою историю, вы сможете мне чем-то помочь?
— Нет, — Мария чуть повела плечами. — Это Таня хочет тебе помочь. А мне просто любопытно.
Во взгляде Астрид впервые мелькнул едва уловимый интерес. Ну хотя бы здесь ей не начинают рассказывать о том, как ее любят, как за нее молятся и как искренне за нее переживают — от этих слов у нее уже сводило скулы.
— Да, пожалуйста, — равнодушно сказала она. — Что вы хотите знать?
Мария молча смотрела на нее. В этом взгляде не было давления — только спокойное ожидание, будто она давала Астрид пространство самой выбрать, с чего начать.
Прежде чем начать Астрид скривила губы в привычной усмешке. Да пусть слушает, ей не жалко.
— Родилась в Астрахани. Папа умер, когда мне было пять лет. Мама замуж вышла повторно. А там и брат мой родился. С того дня отчим и начал меня избивать — день за днем, без передышки. Что ни день, то новый синяк. Мама сначала заступалась, а потом тоже понемного отказалась. «Непутевая», — говорили они. А я поначалу так старалась стать для них путевой, хорошей, нужной. Все силы прикладывала, чтобы им понравиться, чтобы стать частью своей же семьи, чтобы меня наконец заметили. Даже школу с отличием закончила. — Астрид на секунду замолчала и с насмешливой иронией посмотрела на Марию. — По мне сейчас и не скажешь, да?
Она чуть откинулась назад, будто отстраняясь от собственных слов.
— Ну да ладно, все эти глупости давно в прошлом. Из дома ушла в семнадцать лет. С тех пор с матерью не общаемся. У нее есть любимый сынок, ей есть кем гордиться. Так что ей не до меня. Приехала в Волгоград учиться, поступила на филологический факультет. Мечтала стать учителем литературы — смешно сейчас звучит. Жила в общежитии, как все. Потом познакомилась с будущим мужем. Мне тогда только девятнадцать исполнилось. Мы с ним встречались всю учебу, потом жить начали вместе. Любовь была, и все такое прочее. Он за меня, казалось, жизнь отдать был готов. На последнем курсе я забеременела. Девочка родилась прехорошенькая… — лицо Астрид неожиданно смягчилось, в глазах мелькнуло что-то теплое. — Души в ней не чаяли. Белокурая, как маленький цыпленок. У всех дети как дети — шумные, капризные, а моя была тихая, послушная. Ничего не просила. Бывало, зайдем в магазин игрушек, а она осмотрится, покачает головой и ничего не просит. Зато дома могла часами сидеть и из спичек домики складывать — спичку к спичке, аккуратно, терпеливо, как взрослая. Мы с мужем ее баловали, конечно, но это ее не портило. Она вроде и без нашей лююбви была какая-то… самодостаточная.
Астрид на мгновение закрыла глаза, будто пытаясь удержать образ.
— В два года без истерик пошла в детский сад. Росла самостоятельной, смышленой. Мы с мужем работали. Я тогда уже преподавала в университете, на кафедре литературы — хоть и начинающий преподаватель, но у меня все получалось. Я любила свою работу, жила ею. Казалось, жизнь окончательно наладилась, будто все встало на свои места. Я наконец обрела семью.
Ее голос стал тише, тяжелее.
— А потом, когда дочке исполнилось пять, муж начал в казино засиживаться. Сначала вроде бы за компанию, потом — все чаще, все дольше, а потом будто с ума сошел. Начались скандалы, разборки, слезы. Я так увязла в своей обиде, в своей злости, что про дочь начала забывать. А она… она ведь все чувствовала. Бывало сядет рядом, гладит меня по голове, как умеет. Слова утешения еще не знает, а все равно пытается поддержать.
Астрид глубоко отрывисто вдохнула, словно удерживая слезы.
— Однажды муж снова не пришел ночевать. Я уже знала, где его искать. Было поздно. Я зашла в комнату — дочка уже спала. Думала ничего не случится, если я отлучусь на несколько минут. Я вышла на дорогу, взяла такси и поехала в это проклятое заведение. Там мне сказали, что этот выродок в баре напротив. Я туда и пошла. И там его увидела — пьяного, в обнимку с какой-то полуголой бабой.
Астрид сжала пальцы, словно вновь переживая тот момент заново.
— Тогда я чуть с ума не сошла от злости. Все, что под руку попалось, перевернула. Его бабу за волосы оттаскала, а его самого осколками бутылки порезала. Не убила, не переживайте. Эта каналья до сих пор ходит по земле.
Голос ее стал глухим.
— Когда меня вышвырнули охранники, я в слезах поехала домой. И всю дорогу металась: то жалела, что вообще на них набросилась, что унизилась, как базарная баба, то жалела, что не довела дело до конца. Нужно было прикончить его. Задушить собственными руками.
Астрид медленно провела рукой по лицу.
— Вернулась как во сне, как будто из другой реальности. Меня не было дома около двух часов. Время было чуть за полночь. Когда уже поднималась на лифте, у меня вдруг сердце сжалось. Прямо физически я это ощутила. Я не поняла почему, но поспешила. Открыла дверь — тихо. «Спит», — подумала я. Зашла в детскую комнату… а кровать пустая.
Астрид на секунду замолчала. В комнате повисла тяжелая пауза.
— Меня жаром обдало. Я начала искать — под кроватью, в зале… потом зашла в ванную. И сразу увидела ее — желтые кудряшки на полу. Я бросилась к ней. Подняла… а у нее рот весь коричневый. Я сначала не поняла — кровь это или что… А потом увидела — на полу рассыпана марганцовка.
Она закрыла глаза, будто от яркого света воспоминания.
— И тут мне на память пришло, как однажды я разводила воду с марганцовкой, а дочь смотрела и спрашивала: «Что это?» «На вишневый сироп похоже», — сказала тогда… Меня как оглушило, когда я поняла, что могло произойти. Отбросив в сторону пакетик с марганцовкой, я кинулась в ней. Взяла на руку, начала ее трясти. А она едва дышит. Лежит у меня на руках… не двигается…
Голос Астрид дрогнул, стал густым, будто заполнился клейкой горечью. Переосилив себя, она продолжила;
— Скорая приехала через полчаса. Дальше я почти ничего не помню. Ее забрали в больницу. Слава Богу, она выжила… но горло сильно обожгла. Говорить перестала.
Астрид мучительно закрыла глаза и заговорила, не открывая их, будто отказывалась верить в пережитое. Словно погружение в темноту давало ей возможность отгородиться от воспоминаний, которые все равно безжалостно прорывались наружу, не давая ни передышки, ни забвения.
— Потом были скандалы, суды. Меня лишили родительских прав. Я пыталась подавать апелляции — бесполезно. У мужа родители были очень непростые люди. Крутились внутри влиятельного общества. Они надавили там, заплатили здесь, и дочь осталась с мужем. Его родители увезли ее куда-то, не сказал куда. Я искала… как обезумевшая. Ходила по знакомым, по родственникам, стучалась в двери. А меня гнали из подъезда в подъезд. Смотрели как на прокаженную. Говорили, что я никудышная мать.
Она сухо усмехнулась. Пауза затянулась, но Астрид продолжила, уже тише, почти шепотом:
— Никто тогда мне не помог. В итоге я осталась одна. Помыкалась еще какое-то время, а потом перестала искать. Тоска по дочери сменилась яростью на тех кто меня бросил, кто не помог. Со временем все только росло — злость, ненависть. Я засыпала и просыпалась с одной мыслью: найти бывшего и его родителей… Найти и задушить своими руками. Особенно его ненавидела всем, что во мне осталось. За ложь. За предательство. За то, что отнял у меня дочь… и за то, что я так и не увидела, как она растет.
Астрид замолчала. Глаза ее были сухими и безжизненными — в них не осталось ни блеска, ни движения, ни следа недавнего напряжения. Словно в ней иссякла вся материнская скорбь, выжгла изнутри, навсегда высушила ее глаза, забрала остатки живого чувства, оголив пустоту. Казалось, вместе с этим ушло и что-то человеческое, оставив вместо него странное, тревожное оцепенение, граничащее с помешательством. Она молчала, неподвижная, отрешенная. И не было в ее лице ни сожаления, ни боли, ни стыда — ничего, за что можно было бы зацепиться, чтобы понять что перед тобой сидит все еще живой человек. И в то же время вся сущность этой женщины — ее иссушенное тело, ее низкий голос, даже то, как она сидела, чуть сгорбившись, — все это было воплощением огромной, глубокой, неисчерпаемой скорби, которая не нуждалась в слезах и поддержке, потому что давно переросла их.
— А что было потом… — безразлично продолжила Астрид после паузы, едва шевеля губами, будто слова сами выходили из нее, без усилия. — Потом — как и полагается по сюжету. Три года таблетки принимала, успокаивающие. Глотала их горстями, день за днем, чтобы хоть как-то притупить мысли. Пока не смирилась с положением вещей. Или просто устала сопротивляться — уже не знаю. Хотелось смириться, начать все сначала. Бежала от одиночества как могла. Периодически стала заводить новые знакомства, цеплялась за людей, как за спасательный круг. Все еще надеялась встретить настоящую любовь. Так тяжело было… так пусто внутри, что хотелось, чтобы хоть кто-то любил, хоть кто-то держал рядом. Но ничего не получалось. Все рассыпалось, едва начавшись.
Она на секунду отвела взгляд, будто выдирая в памяти самые постыдные воспоминания.
— Как-то встретилась с одним знакомым в парке. Он из той же деревни, что и я. Когда-то даже в одной школе учились. Пригласил прогуляться. С виду — приличный, спокойный. Мы виделись с ним каждый день в течение недели. А потом как-то само собой все закрутилось, затянуло. Я почему за него так уцепилась? Потому что страшно было снова остаться одной. Тишина внутри давила сильнее любых побоев. Я боялась, что не выдержу ее.
Она сжала пальцы, но тут же разжала, будто отогнала это движение.
— А он оказался патологическим ревнивцем. Сначала слова, потом придирки, потом руки. Издеваться начал надо мной — бил, душил при каждом приступе ревности. А я терпела. Почему-то терпела. Все прощала, слепо, упрямо. Верила, что он изменится, что однажды станет другим. Как-то раз пошли с его друзьями в парк. Шумная веселая компания, смех, разговоры. Гуляли всю ночь, выпили немного. Я с его друзьями общалась. Один из них положил мне руку на плечо. Вдруг на моего сожителя что-то нашло и он на меня набросился с кулаками, м угрозами. Потом… — она на мгновение замолчала, но продолжила тем же ровным голосом. — Никто, кроме меня, не считал это изнасилованием. Друзья его все видели. Слышали, как я кричу, зову на помощь, плачу, вырываюсь. И ничего. Поржали только, и ушли. Сказали, чтобы я расслабилась. Даже его родной брат — мой одноклассник — знал, что происходит, все видел, и все равно лишь испуганно посмотрел и ушел вместе со всеми, будто это его не касалось.
Астрид усмехнулась — сухо, безжизненно.
— После той ночи я прямиком пошла в полицию. Что там было — сами догадываетесь. Тогда время было такое: стоило только деньгами помахать — и невиновного посадят, а виновного отпустят. Он заплатил, и ничего ему не было. А меня еще и виноватой сделали. Сказали: нечего по ночам по паркам шататься. Приличные девушки дома сидят. Вот тогда я впервые за много лет маме позвонила. Думала — может, хоть теперь… Может, услышит, поймет. Глупее ничего придумать не могла. Этот мудак, как я уже говорила, с той же деревни был, и уже успел разнести обо мне всякое. Мама меня даже слушать не стала: как всегда, начала отчитывать. Сказала, что ей в деревне стыдно лицо поднять — слухи обо мне уже расползлись. Все меня там шлюхой называют. А потом, как обычно добавила: «Я же тебе говорила». Как только она это сказала, я трубку бросила. И пообещала себе больше никогда ей не звонить. Ни при каких обстоятельствах.
Астрид поперхнулась, и чуть запрокинув голову, продолжила;
— Тогда во мне что-то окончательно сломалось. Я вдруг ясно поняла: у меня нет ни родных, ни друзей, ни защиты. Нет справедливости. И Бога тоже нет. И я сказала себе, что не смогу жить спокойно, пока этот ушлепок ходит по земле — живой и здоровый. Дальше все покатилось как снежный ком. Я нашла себе богатого любовника. Использовала его. Натравила на ту компанию, которая так со мной обошлась в парке. Деньги решают все — оказалось, это правда. Всех их наказали. А того козла из моей деревни… избили так, что он до сих пор через трубочку ест.
Астрид чуть дернула уголком губ.
— А любовник… спросите, что с ним? Да ничего. Такой же, как все - кобель. Так что я легко от него отделалась. Он загулял с другой, а я сделала вид, что оскорблена и предана. Собрала вещи и ушла. Он мне еще и денег дал — компенсацию, так сказать. Откупился. А я не гордая — взяла все, что дали, и ушла.
Астрид на секунду прикрыла глаза. На губах мелькнула тяжелая усмешка.
— А дальше бары, гулянки, ночные клубы. Мужчины без числа: один, второй, третий. То с одним ночь, то с другим. Меня после того изнасилования будто сорвало. Не могла остановиться. Какая-то одержимость. Еду в трамвае, вижу мужчину — и сразу представляю его рядом с собой. Как будто это единственный способ почувствовать себя живой, нужной. Каждый ищет утешение по-своему. Кто-то в алкоголе, кто-то в наркотиках. А я — в мужчинах. Сначала хотелось любви, тепла, заботы. А потом… уже ничего не хотелось, кроме самого процесса, как будто я животное. Спала со всеми подряд — с молодыми, со старыми, с кем придется. С работы меня уволили за то, что я студента своего совратила. История быстро разлетелась. После этого меня никто брать не хотел. Волгоград — город маленький, слухи там живут дольше людей. Так что я осталась без работы. Начала распродавать имущество. Все, что было вынесла из дома. Вы же знаете, как это бывает. Таких историй полно. Потом из квартиры выгнали. С тех пор слонялась по улицам. Ела что придется, спала где получится. К моему удивлению быстро привыкла к такой жизни.
Внезапно ее лицо стало каменным, бледным как маска.
— В ту ночь, когда меня привезли в больницу, трое мужчин затянули меня в грузовик. Там они по очереди сделали со мной все, что захотели. Я кричала, звала на помощь, как тогда в парке. И самое странное — я сопротивлялась, отчаянно, из последних сил, словно во мне вдруг вспыхнули какие-то остатки чести. Укусила одного за руку, расцарапала им лица. Я боролась. Сейчас даже не понимаю за что нужно было так биться. Но честно скажу вам, мне было тогда на самом деле больно. Вот здесь. - Астрид легонько стукнула себя в грудь. - Прямо больно было, будто оставалась во мне еще душа что ли. Я сама даже удивляюсь почему меня прямо так оскорбяло то, что они со мной делали. Хорошо, что я уже пьяная была — физической боли почти не чувствовала. Только вижу: кулаки летят в лицо, по голове, по ребрам… И сквозь этот гул слышу, как кто-то орет: «Суке — сучья доля». И знаете… как только я это услышала, я перестала сопротивляться. Не от страха. Не от боли. Просто эти слова добили во мне все, что еще оставалось живым.
Она подняла взгляд на Марию, и заговорила быстро и отстранённо, давая понять, что история подоходит к завершению;
— Думаю, тогда я и умерла. Как человек. Как женщина. Дальше уже нечего было ломать. И сил ненавидеть тоже не осталось. Потом я попала в больницу. Там Танька дала мне ваш адрес. И там же врач сказал: «У вас ВИЧ на начальной стадии, милая». С таким сочувствием говорил… что-то еще добавил про группы поддержки, про помощь. А мне все равно. Может, даже лучше — быстрее все закончится. С собой покончить не могу толком. Вы же знаете, чем закончилась моя попытка повеситься. Если после каждой неудачи меня будут в психушку отправлять, то уж лучше живьем в могилу сойти.
Она устало провела ладонью по иссушенной щеке.
— Потерплю. Все равно с таким диагнозом долго не живут. Не знаю, кто меня заразил. Но вот тех троих в грузовике — я точно наградила за все.
Мария сосредоточено смотрела на Астрид. Она слушала внимательно, собрано, хотя выражение ее оставалось таким, будто она либо уже знала все это, либо слышала подобные истории столько раз, что научилась не показывать ни удивления, ни ужаса.
— Вы довольны? — спросила Астрид после короткой паузы. — Надеюсь, больше ни о чем спрашивать не будете.
Мария ничего не ответила. Она понимала, что Астрид рассказала далеко не все, что за этими словами скрывается еще многое — недосказанное, спрятанное глубже. Но настаивать не стала. Торопиться здесь нельзя.
Астрид поднялась со стула. Она не собиралась ждать, когда Мария сочтет беседу оконченной или посчитает нужным отпустить ее. Она рассказала все не потому, что рассчитывала на помощь, не потому, что Мария попросила ее раскрыться. Просто ей самой было необходимо, чтобы хоть кто-то знал, как все было на самом деле — без прикрас, без оправданий, без чужих догадок. И, может быть, еще для того, чтобы после этого ее оставили в покое, перестали докучать, перестали вытягивать из нее, как раскаленными щипцами, очередную исповедь.
Она двинулась к двери и уже у самого порога остановилась, будто вспомнила что-то важное. Затем Астрид повернулась вполоборота и, взглянув на Марию , холодно, с вызовом сказала:
— Не думайте, что я шлюха только потому, что у меня была целая тьма мужчин. Шлюхи это за деньги делают. А я сама могла за это платить. Мне просто хотелось быть любимой, нужной. Смешно, да?
Мария молчала. Лишь едва заметная тень насмешки скользнула по ее лицу — настолько слабая, что ее можно было и не заметить, если не всматриваться. Это почему-то удивило Астрид. Она, конечно, не ждала жалости, не надеялась на сочувствие. Но была уверена, что эти занудные христиане умеют только натягивать на лицо правильное выражение милосердия и сострадания, а потом с важным видом произносить заученные фразы из Библии, которые звучат так же неуклюже, как и выглядят их до неприятного безупречные лица. Но Мария не говорила ничего. Она просто смотрела на Астрид — мирно, без попытки остановить, удержать, вернуть разговор. И хотя Астрид была уверена, что уходит по собственной воле, ее все же на мгновение кольнула мысль: она уходит потому, что Мария уже без слов дала ей понять — разговор окончен.
Астрид аккуратно повернула дверную ручку и бесшумно скрылась за стеклянной дверью. Выйдя в коридор, она заметила, что в самом дальнем углу ее ждет Таня. Она сидела на стуле у входной двери, склонив голову над раскрытым Псалтирем, и дремала, едва удерживая книгу на коленях. Астрид бесшумно подошла, чуть наклонилась и кашлянула в кулак.
— Что такое? — вздрогнула Таня, резко подскочив.
— Тебя что, на сегодня сделали моим лакеем? — усмехнулась Астрид, глядя на нее сверху вниз.
— Можно сказать и так, — ответила Таня, поднимаясь на одеревеневшие ноги и неловко поправляя длинный шарф.
— Слушай, а твоя будущая свекровь — вполне приятная женщина. Думаю, она тебя примет как родную дочь.
— Что ты несешь? — буркнула Таня, все еще приходя в себя. — Мы с Эриком еще даже не говорили о свадьбе… — но в следующую секунду она исподлобья взглянула на Астрид и, понизив голос, почти заговорщически спросила: — Ты думаешь, я ей нравлюсь?
— Не сомневайся, — сухо ответила Астрид. — Она от тебя без ума.
— Просто она так холодно держится…
— У нее натура такая. Тебе этого не понять.
— А я смотрю, вы там хорошо поладили.
— Еще бы…
Выйдя на улицу, они почти столкнулись нос к носу с симпатичным парнем. Астрид сразу узнала в нем того самого с фотографии. При виде его Таня зарделась, растерянно опустила взгляд и что-то невнятно пробормотала. При ее высоком росте и крупных чертах лица это детское смущение выглядело даже нелепо.
— Здравствуйте, сестры, — поздоровался Эрик.
Его взгляд невольно задержался на Астрид. Он дружелюбно протянул ей руку, но Астрид никак не отреагировала. Таня еще больше растерялась. Легкая досада мелькнула в ее лице, когда она увидела, как Астрид грубо проигнорировала это приветствие.
— Астрид, это Эрик. Он недавно вернулся из командировки. Он очень хотел с тобой познакомиться. Я ему про тебя рассказывала.
Таня говорила поспешно, с заметной тревогой, будто пыталась сгладить неловкость, но даже это не тронуло Астрид. Та просто прошла мимо, словно ничего не услышала.
Оставшись наедине, они беспомощно переглянулись.
— Тебе нужно дать ей немного времени, — спокойно сказал Эрик, мягко, без осуждения. — Это не так просто.
Таня с благодарностью подняла на него глаза и кивнула.
— Я рада, что ты вернулся. Без тебя мне было очень нелегко.
— Что ты такое говоришь? Ты умница. Ты со всем справляешься.
Таня рассеянно покачала головой.
— Я не знаю, надолго ли меня хватит. Еще немного — и я просто все брошу.
Эрик осторожно положил руки на ее напряженные плечи и заговорил мягко, почти по-отцовски:
— Послушай, ты все делаешь правильно. Ты в правильном месте, на верном пути. Нужно немного подождать. Ребята в центре — это не просто ребята. Это люди, которых уже мало чем можно тронуть. Требуется время, чтобы хотя бы один из них снова начал надеяться. Постарайся не осуждать никого и не пытаться все изменить за один день. Но все будет хорошо.
Таня устало улыбнулась, тяжело вздохнула и побрела вслед за Астрид.
— Подожди! — окликнула она.
Астрид шла медленно, не оборачиваясь, будто голос Тани прошел мимо нее, как сквозняк.
— Астрид! Стой! — снова позвала Таня, ускоряя шаг.
Ответа не последовало. Женщина в широкой куртке направлялась к отсыревшей лужайке.
— У тебя совсем нет манер! — не выдержала Таня. — Почему ты ведешь себя так, будто все вокруг должны за тобой бегать? Будто тебя нужно уговаривать? Будто тебе вообще все всё должны!
Астрид опустилась на скамью и устремила в пространство бессмысленный, рассеянный взгляд. Ни одного движения в ответ. Это окончательно вывело Таню из себя.
— Эрик просто хотел поздороваться! Ты что, не знаешь, что нужно здороваться? Он был с тобой вежлив, по-человечески! Зачем ты так? Можно было просто подать руку. Разве он в чем-то провинился перед тобой? Еще до того, как увидеть тебя, он уже думал о тебе только хорошее. Это ведь он настоял, чтобы я забрала тебя из дурдома. Чтобы ты прошла реабилитацию, чтобы стала нормальным человеком. Я бы вообще не стала тебя трогать, если бы не он!
Едва уловимый вздох сорвался с губ Астрид. Зрачки ее чуть дрогнули, а губы медленно изогнулись в кривой усмешке.
— Как тебе повезло с женихом, — протянула она. — Такой добрый, милый, вежливый, светлый… И лицо, и улыбка, и даже фразы — все какое-то елейное, слащавое, до приторности правильное. От таких лиц обычно возникает одно желание — врезать как следует, чтобы стереть эту занудную безупречность и посмотреть, что за ней на самом деле скрывается.
— Да что с тобой?! — вспыхнула Таня. — Ты что, не можешь просто…
— Что ты от меня хочешь? — уныло перебила Астрид. — Никто не просит тебя за мной ухаживать. Здесь полно других неудачниц, которые были бы рады такому вниманию. Ты что, не понимаешь, что меня от всех этих слов — особенно от добрых — тошнит? В прямом смысле. Иди, Таня. Иди. Мне никто не нужен.
На глаза Тани навернулись горячие слезы. Грудь ее вздымалась, плечи дрожали, губы судорожно дернулись. Боль, поднявшаяся изнутри, резанула по сердцу, и она, не выдержав, выплеснула все, что накопилось:
— Нет, ты не права. Какая же ты неудачница? Неудачники хотя бы пытаются и терпят поражение. А ты — ничтожество. Ты даже не пытаешься. Сидишь по уши в грязи и делаешь вид, что это твой выбор. Будто только ты одна страдаешь, только у тебя есть боль, только у тебя настоящие проблемы. Да мне противно на это смотреть. Ты трусливая. Слабая. Ты сама довела себя до этого, а говоришь так, будто подвиг совершила. Я терпеть не могу таких, как ты. Вы будете гнить в своем же болоте и называть это судьбой. Вот и живи тогда, как тебе нравится!
Таня резко выдохнула, голос сорвался. Закрыв глаза, она продолжила уже тише, с усилием сдерживая себя:
— Лучше мне уйти… а то я сейчас наговорю тебе гадостей.
И вдруг до нее донесся приглушенный смех Астрид.
— Да, ты уж постарайся, — желчно бросила та, не глядя в ее сторону.
Таня, оскорбленная этим смехом, быстро развернулась и побежала прочь. Таня знала, что еще секунда — и она набросится на эту женщину с кулаками: так сильно выводило ее это холодное, непроницаемое безразличие.