ЛАБИРИНТЫ
Было трудно дышать. Хотя время на дворе – конец девяностых. Было нестерпимо думать о том, что привычная жизнь выбивается из русла, что она – Анна может остаться одна с двумя маленькими детьми на руках. Без денег, без работы, без надежды. Муж Алекс Клёнов, сказал, что едет по делу в Ростов. Но позвонила двоюродная сестра, которая работала в налоговой и недвусмысленно намекнула, что Клёнов мотанул в отпуск с любовницей. Это был июль. Точнее какой-то душный день. Тогда не было сотовых телефонов, звонили по домашнему допотопному и одновременно крутому аппарату, который был аккуратно руками Клёнова прикреплен к стене. Дышать становилось труднее, Анна представила, как единственный мужчина в её жизни рассекает на пароме Ливийское море. На палубе тысячи загорелых пассажиров, пьющих шампанское, курящих и смеющихся. Танцующих, веселящихся, рассказывающих друг другу анекдоты. Клёнов держит за талию свою любовницу, что-то шепчет ей на ухо. Оба красные от счастья. Именно красные, как флаг нашей бывшей республики. Красные щёки, губы, соски, у любовницы крашеные красные ногти. Дышать. Как это трудно дышать! А ведь тогда не было вай-фая, не было ват-сапа, не было того, чтобы быстренько набрать номер и выплакаться. Просто вырыдаться. А ведь можно было словить неверного суженого, попросить капитана на плохом английском соединить с Клёновым и сказать нечто умное, назидательное:
«Вернись срочно домой. У нас дети!»
И ещё что-нибудь обидное, ты козёл.
И совсем не обидное, как ты мог?
Затем разреветься. Затем успокоиться. И спросить, чем она лучше меня, Анны? Я же тебе всё делаю, что ты просишь, ужин, завтрак, постель, чистая рубашка, стираные носки, твой любимый одеколон всегда на полочке, зубная щётка. Я тебя не беспокою по пустякам, сама отвожу детей в детсад, школу, сама езжу вечерами на два часа на работу. Ты же сам настаивал, чтобы я не строила карьеру, а занималась детьми. Дочку провожаю – в макраме. Сын на брейк-данс. Это кружки такие, куда их надо водить и затем встречать после занятий. Я хожу раз в неделю к твоей мачехе жадной, беспокойной и мною нелюбимой. Но я тщательно скрываю свою неприязнь. Я делаю всё, чтобы тебе нравиться. Не курю. Не пью. Не трындю по пятницам с подругами. Это наш рай. Я не Ева, чтобы меня изгонять оттуда. Ты не Адам.
Но дышать становилось всё труднее.
Анна сползла на пол и зарыдала. Но не громко, чтобы не будить детей.
На следующий день Анна старшенькую дочь Марьюшку проводила в школу, Николеньку отвела детсад и начала собираться. Анна поняла, Алекс разлюбил её. Она давно уже чувствовала некий холодок, какой-то блуждающий взгляд мужа, что-то похотливое в его улыбке. Анна думала, что на работе у него какие-то дела важные, в офисе, поэтому муж уходил спать на диван, а не в тёплое супружеское ложе. Точнее двуспальную кровать, такую необычную под слоновую кость. Спинка оббита настоящей кожей леопарда. Дорогущая! Муж продавал «Волги», фирма называлась как-то смешно «Дул-НН». Вечерами засиживались всей компанией, они напоминали бывшую комсомольскую ячейку. Анна стала чаще видеть мужа пьяным. Детей укладывала спать сама. Она чувствовала, что муж немного погуливал, но чтобы так – уехать в отпуск с любовницей! Такого не было. Алекс сам осуждал своих товарищей за подобные делишки. «Фу, – говорил он, – бросать семью, лгать…это последнее дело!» И Анна верила, что муж не такой, как все, что у неё не будет так, как у всех. И эта исключительность давала её возможность быть спокойной. Вещей было много. Анна не знала, что делать с фотографиями. Эти чёрно-белые, а скорее всего, серо-серые снимки. Эх, и тяжелый альбом. Вот бабушка, вот первый мальчик, вот подруги по учёбе в техникуме. Дед Анны после войны, вот женщина слева – полька, вот его друзья. Вот дед на мотоцикле, этакий гусар, метр восемьдесят два ростом – настоящий северянин, усы, как у бельгийца. Он рассказывал какие-то смешные истории типа, что наша земля, это топос, он раньше был французской лапландией, сейчас она поделена между Францией и лугнасадом, но общего много – это Монтиньии-ан-Остреваан — коммуна во Франции, регион О-де-Франс, департамент Нор, кантон Аниш, в 13 км к востоку от Дуэ и в 32 км к югу от Лилля. Отец Анны был парашютистом. И столько много фотографий – самолёты, люки, парашюты, земля! Отец был рьяным коммунистом. Соцгород – это его заслуга тоже! Эти красные флаги во время парадов, шары золотые. У отца должно было быть три сердца, и все они принадлежали партии. Отец из парашютиста переучился на механика. Он часто рассказывал, как в молодости высадился в Алжире. Арабы резали белых. Отец плакал, когда видел убитых детей. Он любил маму Анны очень сильно. А мама, как-то придя на речку полоскать бельё, уложила Анну в корзинку, младенец крепко спал. Солнце светило. Белья было много. Река мелкая, мама зашла поглубже, подальше, сердце её пело от радости! Ещё бы! Она любима. Она очень-очень любима. Бельё легко выполаскивало мыльную пену от хозяйственного коричневого цвета обмылка. Мама не заметила, как волна подхватила корзинку с Анной и понесла её вниз по течению. Это произошло так молниеносно, что мама сначала даже не поняла в чём дело. Анна плыла по спартанскому обычаю в открытое море. Мама заголосила, стала звать на помощь. Но ни лодок, ни рыбаков, ни грибников – никого не было рядом. Корзина с Анной плавно качалась на волнах. Вдруг сверху, как показалось маме, набежала туча, накрыла тенью корзину. Мама ринулась в воду, плавала она плохо, но поплыла, стиснув губы. Кричать не было смысла.
Корзина сама, накрытая тенью, неожиданно повернула и подалась к противоположному берегу. Там она благополучно причалила, врезавшись в песок. Как раз по берегу шла группа женщин, собирающих землянику. Они увидели младенца. Затем увидели плывущую женщину, которую уносило потоком в противоположную сторону. Одна из ягодниц была хорошей пловчихой и ринулась спасать маму Анны. Вторая подхватила корзину с младенцем и стала дожидаться конца этой странной истории.
- Ты чья будешь? – спрашивали ягодницы маму, когда ту удалось всё-таки спасти и выволочь на берег.
- Местная я! С дач Поплаухинских.
Поплаухин – это директор завода грузовых автомобилей, который рядом с Автозаводом.
- А…
Ягодницы вернули маме младенца и сказали:
- Идём за нами. Здесь рядом брод есть. Перейдёшь на тот берег безопасно. И ступай себе с малюткой домой!
Мама плохо помнила, как она шла по броду, как несла Анну, как потом собрала бельё в пакет. И как она дошла до дачи, мама тоже плохо помнила. Она одно твердила – ангелы! И что хранитель накрыл крылом корзину и что женщины потом, словно испарились. А бабушка трогательно крестилась и утирала платочком уголки глаз. Анна долго учила имя мамы. Оно было сложным Августа, то есть Гутя. Папа подшучивал, что сам недавно книгу прочёл «Нервных просим утопиться», что маме всё показалось. Что корзина суха, что пелёнки не намокли. И младенец не проснулся.
Папа всегда маму называл ласково Гутёнычек! Но с тех пор он сам ходил с мамой на речку, сам нёс младенца, сам целовал ручки Анны. Вообще, в Соцгороде мало кто думал о достатке и богатстве. Все жили одинаково. Но были счастливые и очень счастливые люди. Других не было. В Чирчике Анна оказалась по случаю рождения. Там отец – парашютист проходил службу, мама приехала в гости, наступили преждевременные роды…После была Греция, Мавритания, куда возили маленькую Анну. Да вот же фотки! Анна двухмесячная, Анна годовалая. Тонкие дрожащие ножки. Первые шаги. Учительница очень любила Анну за сообразительность и за стремительный взгляд. Она удивлялась, как это возможно: ребёнок словно впивается, вцепляется, смотрит прямо в глаза, не отрываясь, своими чёрными зрачками. И словно высасывает информацию. Этот пронзительный цепкий взгляд всегда завораживал всех учителей. Не обязательно надо было знать ответ, выходя к доске, достаточно было окинуть взглядом класс и начать что-то говорить. Так у Анны было, когда её вызвали отвечать к доске по географии, надо было рассказывать про реку Дон. Про его притоки. Про то, какие рыбы там обитают. Анна неожиданно завораживающе начала выкладывать свои знания о пересохших реках, о том, что некоторые притоки мелеют, что дно покрывается глиной и одинокие птицы мечутся, чтобы утолить жажду. У географички было лицо, как в кино, где «географ глобус пропил», она оторопела.
- Но, Анна, у нас другая тема…
- Я знаю! Но то, что реки мелеют, это важнее, чем сказать какая длина бассейна и сколько притоков, и куда впадает этот Дон, что есть канал, который тоже вреден для рыб. Особенно тех, кто нерестится. А вы знаете происхождение слова лох?
- Нет, Анна, зачем мне?
- Это слово произошло от рыб, они после нереста облохленные…
Дети сначала засмеялись, затем всем классом замолчали.
После этого случая Анна всегда готовилась к урокам, хотя знала, что в этот раз её не станут вызывать к доске. В третьем классе Анну пригласил в кино мальчик с третьего этажа. После, будучи во взрослом возрасте, Анна нашла в одном из журналов стихотворение. Она изумилась тому, как похожа была ситуация описанная в этом незамысловатом произведении с тем, что произошло с ней. Анна переписала стихи в тетрадку:
Был похож на Фантомаса
одноклассник мальчик Вася,
он писал у нас в подъезде плохо про девчат из класса.
Сейчас это выглядело бы смешно: переписывать авторучкой в какую-то девичью тетрадь. Но тогда ещё не было интернета. Да и сотовые телефоны водились только у крутых мужчин в лиловых пиджаках. Они разъезжали по Соцгороду в крутых Джипах. На заводе стали давать талоны на приобретение китайских товаров. Чего только не было в магазинах – кофты, брюки, телевизоры, магнитофоны. Даже пуховики – все одинакового малинового цвета! Прямо коммунизм какой-то! Сын как-то сказал Алексу:
- Меня в детсаде били трое мальчиков.
- Из-за чего?
- Я сказал, что машинка это не главное. И богатство явление временное…
- Правильно сказал!
- Они ответили, что я чмо…
- Надеюсь, ты им врезал?
Анна остолбенела:
- Клёнов, чему ты учишь ребёнка?
- Тому, что надо уметь за себя постоять! А не тому, чему учишь ты: доброте, участию. Что быть обывателем это неверно. Надо жить для высоких идеалов…
Сослуживица всегда говорила Анне: этот Клёнов не для таких как она – утончённых и начитанных. Он грубый.
- Зато он умеет зарабатывать деньги! – возразила Анна. Сослуживицу звали Тамара Романовна, она жила с горьким пьяницей и дебоширом. И вечно занимала деньги до зарплаты.
Ещё Клёнов сказал Николеньке:
— Держи удар, дерись, не отступай. Иначе прослывёшь слабаком.
Николенька не любил драться. Он переживал, если побеждал. Или если кто-то после драки уходил с синяком под глазом.
Анна собрала чемодан, он был внушительных размеров. Но куда идти? К маме Гуте в однушку на Северный посёлок? Но как потом добираться дочке из школы, как утром возить на автобусе сына в детсад в толкучке? Там, где жили Клёновы – был центр Соцгорода, дома-высотки, мусоропровод. Опять-таки китайский магазин рядом с пуховиками, колготками, кофточками, бельём…и булочная за углом, и киоск с молоком привозным. А на Северном что? До проходной завода пять километров через туннель с тусклым освещением. Вообще, этим туннелем всегда пугали женщин-второсменок.
Анна расплакалась во второй раз. На душе было муторно. Было обидно и больно. Но надо было как-то взять себя в руки. Тамара Романовна сказала: сходи в церковь!
Рано утром в воскресенье Анна отправилась в деревянный пристрой, говорят эту часовню выстроили на деньги богатого вора-дилера Раши. Но всё равно в часовне было тихи и уютно. Анна долго плакала, прислонясь к косяку иконы.
Прости мне все прегрешения. Прости! Как зовут тебя, глядящий с чёрной деревянной иконы, неужели ты можешь – такой махонький? Крохотный? Лицо с ладошку. Руки розовые, гладкие. Пальцы аккуратно слаженные в трехперстие. Ногти бережно округлые. Нежные цветики вокруг. Прости! Наверно, я виновата, наверно, наверно…ведь я комсомолка была всю жизнь до двадцати восьми лет. И даже после двадцати восьми взносы платила на общественных началах. Мне Тамара Романовна сказала: плати! Это так патриотично! А-то, что куклу дочке не на что купить, это не страшно. Главное, чтобы родине было хорошо. Анна вообще была не жадная, да и муж неплохо по тем временам зарабатывал. А когда Алексу стало трудно, когда братки на него наехали, то Анна не пожадничала и все свои сбережения, кольца, серьги мужу отдала. И даже квартиру разрешила продать, чтобы он живым остался. Их сказочную двухкомнатную брежневку.
После, правда, Алекс нашёл возможность, выкрутился, и Клёновы приобрели трёшку с двумя балконами. Анна поняла, что она в тупике.
И закатила мужу страшный скандал. Во сне. Она много думала, как раскричится, как ударит Алекса по щеке со всего размаха. Как взвоет…
А что Алекс?
С первого слова, с первого взгляда, с первой несмелой улыбки всё было словно заранее решено. Они влюбились. Клёнов обнимал Анну: ты нужна мне, здесь рядом, всегда. Твоя голова на моём плече, твои руки в моих руках. Можно было просто лежать, обнявшись, до конца дней своих. Анна думала, что так можно. И не обязательно целоваться, заниматься любовью. Просто лежать обнявшись. От поцелуев всегда кружилась голова. Лежать в обнимку здоровее. И роднее. Скажи, за что ты меня любишь? Ты – добрая. Ты красивая. Ты самая красивая. И это правда: Анна была самая красивая в классе. И они говорили, говорили обо всём, об Африке, о Гвинее. О маленьких негритятах. О их попках. О том, что африканки рожают детей каждый год. Они совпадали во всём в мыслях и чувствах.
Роды у Анны были сложные. После родов что-то надломилось в них. Особенно в постели. Анна стала немного вялой. Всё время хотелось спать. Алекс только кивал головой. У Анны появилась какая-то затяжная неврология. Муж активно обращал внимание на соседку со второго этажа. У неё были огненно-рыжие волосы. Анну это раздражало. Но она кормила грудью Марьюшку, молоко всё время промокало кофточку, каждые три часа надо было выцеживать грудь. Затем Анна ходила к хирургу потому, что начался мастит.
В Соцгороде в конце восьмидесятых у всех женщин был мастит
my smile!
my milk!
На фото Алекс был красив. Позади красный флаг! Красный шарф на шее Анны. Красная коляска Марьюшки.
Алекс позвонил на домашний телефон:
- Как дела? – голос мужа был заискивающим виноватым.
- Вещи собираю. Мне сказали, что ты в Сочи с любовницей! – выпалила, давясь слезами Анна.
- Это ложь. Тебя провоцируют. Я в командировке в Ростове!
- Нет. Ты лжёшь! У меня никого нет, Анна, кроме тебя! Не сходи с ума.
- Но почему, почему именно сейчас? Когда я ушла с работы ради детей, когда я тебе отдала свои последние деньги?
Но Алекс почему-то взял и закричал: найди мне другую работу. Дай мне её. Он кричал так впервые на Анну. Ты глупая, ты тупая домохозяйка, придумавшая какую-то чушь, начиталась, видимо, своих книг и дурацких романов. Ну, что? К маме собралась на Северный? В однушку? К своей жадной тупой мамаше, свихнувшейся после смерти отца? Алекс не кричал на Анну, когда она пролила соседей в новой трёшке, когда она сожгла новогоднего поросёнка в духовке, когда она разбила две упаковки яиц, когда проткнула морозилку в холодильнике ножом, доставая вмёрзшую курицу. Он так не орал, когда Марьюшка потеряла норковую дорогую шапку в школе, когда украли воры сумку, когда сломали двери, когда выбили окно, когда Анна пролила горячий кисель прямо на щёчку Николеньки, когда тот орал от боли. Алекс не орал на Анну и не обзывал её тупой тургеневской барышней, коровой, овцой, курицей. Он орал, что зря женился, что лучше бы жил один. Что нашёл бы себе нормальную жену. Он всегда мечтал о другой, о такой, чтобы ни как Анна, чтобы была в постели проворней и сексуальней, чтобы не любила сверху и валетом, чтобы получше старалась. Чтобы побыстрее заканчивала, чтобы не приходилось ждать до получаса, пока Анна сосредоточится. Это было больно и обидно…
А как же те первые объятья? Те первые слова? Стучащее в жаркой истоме тельце малыша в чреве Анны?
Когда, когда Алекс понял, что Анна никудышная баба? Тогда, когда она передавала ему свои последние деньги? Когда ехала в поезде с чемоданом долларов, чтобы передать их какому-то напарнику на Урале? Когда рисковала своей жизнью? Когда помогла Алексу построить гараж, выделив ему из папиного наследства тысячу евро? Когда они покупали ему новую куртку, а Анне было сказано, что она пока походит в старом пальто? Когда реально Алекс разлюбил Анну? После Марьюшки или после родов Николеньки?
Всё решено! К маме!
С волками жить и молчать
Анна плохо помнила, что было в дальнейшем. Кажется, что через несколько лет подорвали башни-близнецы в Америке.
Она так и не отважилась забрать детей и уйти от мужа …
Это было просто невыносимо.
Но как жить с предателем? В первую очередь его надо очистить от предательства. То есть увести, отбить у соперницы. Анна прочитала несколько книг с какими-то скоморошьими названиями, например, «Как перестать быть дурой», «Как понимать слова, эх, ты овца драная» или «Муж – это козёл на верёвочке». Анна даже сходила к знахарке, к какой-то немытой тётке, живущей в бараке, подъезд которого стойко вонял (слово запах тут не подходит!) кошками и мышами одновременно. Она шла и думала, котик мой, теперь я твоя – собака! Лайка! Или нет, овчарка! У меня будет стойкий нюх на все лишние запахи. И ещё Анна прочла рассказ о том, что надо мужчине подливать в чай специальное зелье. Нет, не приворотное, а то, которое растворяет лишнюю структуру, находящуюся в пахе. Ибо от неё вся беда. Это структура в брюхе мешает мужчинам быть такими, как хотят женщины! Анна прочла про дополнительный жабий отросток. Это как хвост, который рассасывается в результате резорбции. А вот жабий отросток – такая пупырышка не рассасывается. От неё все беды.
Это был просто какой-то чай, купленный по объявлению. Тогда в девяностые годы выходила газета «Купи-продай», её раздавали бесплатно в переходе метро. На площади часто шли митинги в пользу демократии, народ туда ходил поглазеть. Было шумно, тесно, пьяно. Транспаранты, флажки, шары, словно вечный праздник. Цены взлетели круто вверх, Анна зашла в магазин и ахнула! Сметана дороже пуховика. Колбаса дороже пуловера. Она посмотрела на календарь, прикрепленный на кнопки на доске объявлений, это был 1993 год, зима.
В сумочке Анны трепыхалась в пузырьке коричневатая жидкость «Эликсир от измен». Смешное название. Пахло валерьянкой и корвалолом. Неужели можно растворить пупырышек, отвечающий за неверность? Да, да! Заверила Анну продавщица. У неё было полное, веснушчатое лицо, она бойко торговала на рынке всякой всячиной: травой-приворотом, цветками-мужскими хоботками, семенами-стань желанной, клеверными присушками, мятными экстазами. Слово «Эликсир» было написано с ошибками, но Анна не обратила внимание на эту мелочь, хотя ненавидела, когда люди неправильно ставили ударение в слове «звонить». А ещё много развелось всяких сектантов, баптистов, каких-то допотопных призывов «стань небеснее», а также звали отмолить грехи, очиститься, раздавали листовки с надписью «успокой душу», «триангелье», «мир тебе»! Какая-то бабка схватила Анну за рукав и начала увещевать: «Гляжу, ты грустная! Хочешь, отгадаю отчего?». У бабки не было передних зубов и получилось шепеляво, как у Шапокляк, что-то шелестящее – «ш-ш-ш…» Анна отстранилась от старухи, но та пошла за ней пришёптывая. Толпа нарастала. Это был марш против коммунистов.
Дома Анна заварила мужу крепкого кофе, как он любит, и стала ждать, предварительно в чашку добавив три капли эликсира от неверности, как её научила широколицая торговка. Но муж пришёл уже под утро, когда Анна крепко заснула. От Алекса пахло спиртным и женскими духами. «Ну, ничего, вот рассосётся твоя пупырышка, тогда посмотрим!»
Дети! Такие любимые и смышлёные. Похожи на Алекса, просто чудовищно, как похожи. Даже пальчики. Походка. Выражение лиц.
Прошло примерно около недели, и Анна начала замечать, что муж стал смотреть на неё, как-то по-особенному. А в воскресенье предложил сходить всем вместе в кафе быстрого питания.. Тогда это было модно. И празднично. Заходишь в праздничный короб, там песня звучит на английском, какая-то примитивная, но добрая. Садишься на прикрученные к поду скамейки, кладёшь руки на таокй де красный, тоже прикрепленный гайками к полу стол, и ждёшь пахучие пакеты с биг-маками, хот-догами, пирожками и мороженым. Можно заодно и потренироваться этому загадочному счастливому английскому языку. И дети смеются от мак-чикенов, биг-бенов, игрушек, у которых тут же отваливаются пластмассовые колёса.
Ночью Алекс отчего-то долго целовал Анне руки, повторяя, что она самая-самая…Анна то и дело вздыхала, ей хотелось смеяться. Она понимала, что эликсир подействовал, что лишние пупырышки рассасываются. И что дело не в ней, а в лишних жабьих атавизмах.
Когда Анна пошла на рынок во второй раз, то широколицую торговку приворотным зельем и травками для любви не обнаружила. На этом месте стояла другая, сухонькая такая женщина, она разложила на деревянном ящике газеты.
- А где та, что продавала травы? – спросила Анна, понимая, что вопрос её бессмысленен.
- Купи газету! Скажу! – глазки у продавщицы были небесно-бирюзового цвета.
Анна достала мелочь из кармана. Взяла шуршащую, свернутую в трубочку газету со странным названием «Соцгород литературный».
- Так, где же она? – снова спросила Анна у продавщицы.
- Нет её…
- Я вижу, что нет. Вы обещали сказать, где она!
- Разве? – небесно-бирюзовый взгляд потускнел.
Анна развернула газету. И ахнула. Это были литературные тексты. Грамотные. Без ошибок. Редкость!
Статья называлась
ЗА ПРЕДЕЛАМИ СКОМОРОШЕСТВА
Когда произносишь слово «скоморох», сразу представляешь весёлого, симпатичного, задорного человека, который выходит на площадь в базарный день и веселит почтенную публику! Скоморохи, гусельники, плясцы, глумцы, бродячие артисты…на них всегда одежда яркая, необычная, чтобы привлекать народ на потеху. Не было таких городов, сёл, деревень, куда бы не стекались скоморохи, история самого движения скоморошничества началась ещё в дохристианские времена. А это примерно 8-9 век нашей эры. И смею сказать, что до сих пор скоморохи продолжают своё путешествие по городам и весям. Что отличает профессионального артиста наших дней от непрофессионального и все ли скоморохи – это только художественная самодеятельность? Думаю, что процесс взаимопроникновения и похожести прямо-таки на лицо. Например, блогерство это самое что ни на есть скоморошничество. Подписчики – это та самая почтенная публика, а деньги, полученные за «выступление», как раз и есть та самая казна, от которой кормились язычники-скоморохи.
Издавна скоморохи смешили крестьянский, простой народ, а также знатных людей, пользовались их любовью. Но вдруг в один прекрасный момент исчезли, оставив после себя только обряды, шутки, пословицы и поговорки. А ведь эта категория людей имеет свои историю, традиции, тайны, которые и сегодня представляют огромный интерес.
Итак, чем занимались скоморохи? Они развлекали честной народ.
Скоморохи были первыми русскими актерами: певцами, плясунами, дрессировщиками - обычно они водили с собой медведей. Они же сами сочиняли большинство драматических, музыкальных и словесных произведений, демонстрируюемых публике. Скоморохи не просто веселили людей - часто их шутки и прибаутки вскрывали большие и малые проблемы своего времени, были не просто шутовством, а злободневной сатирой. Одинаково талантливо комедианты высмеивали слабости простого люда, сильных мира сего, духовенства. Веселые и меткие слова бродячих шутов запоминались и быстро разлетались по окрестностям.
И танцуют, в круг встав, встроившись. Смешные шутки с козлом, трясущим бородой. Всё это вызывает любовь толпы. Смех. Радость. Улюлюканье. А фокусы, кто их первый придумал? Уж не скоморохи ли? А игрища, небольшие пьесы, сатиру, первый глум или, как сейчас говорят, стендап. Стендапер – это балаганщик-скоморох. И музыка звучала, простая, лёгкая, плясовая.
Можно было и что-то грустное сыграть. Чтобы восплакала публика. А затем вновь весёлое. Немудрёное. Незатейливое. Смешное и примитивное.
Шутки стендаперов – это часто юмор ниже пояса, это незамысловатые сюжеты про «постель», про то, как «сделать мужчине приятно», такой же фривольный подтекст звучал в шутках скоморохов. Медведь – любимец зрителей, а сам скоморох переодет в шкуру козы. Скоморох – это не только потешитель, но и колдун, ворожей. И предрекатель. А разве сегодняшняя Битва экстрасенсов – это не подобие скоморошьих гаданий? Слыхали ли вы легенду о Замри-горе, куда сходились скоморохи на свой ночной шабаш? Языческие обряды?
Это своего рода фестиваль!
Значит конкурсно-фестивальное движение пошло от скоморошьего ритуала. О, эти колпачки, эти бубенчики, эти юбки, шаровары, яркие рубахи, шутовские наряды!
Маскарад! Ряженые! Ритуалы… такие же ритуалы проводились на языческих капищах.
Бог Троян – покровитель скоморошества, он восседает на троне, и тонкие бубенчики позванивают, приглашая к фестивалю юмора и смеха.
Но пора и честь знать! Погуляли и хватит! Священнослужители, аки есть поборники морали, начали активно противодействовать скоморошеству, бродячим актёрам, коих приравнивали к не смирившимся со своей участью языческими жрецам. И как тут смириться? как не воспротивиться? Хотелось оставаться в прошлом. В его нутре.
В 1648 году архиепископ Никон – реформатор, который усердными стараниями добился указа царя о беспрецедентном и окончательном запрете скоморошества. И начались гонения и чёрные дни для скоморошества. Скоморохов били батогами, бросали в тюрьмы, их нехитрый скарб уничтожали, медведя конфисковали, козла тоже.
И то верно!
И сейчас церковь прямо говорит, что о душе надо думать, а не о веселии, что экстрасенсы – это путь ко гибели, что скабрёзный юмор – это грех.
И этому опора – Византия сама! Она супротив непотребных плясок, псевдо-музыки, переодеваний, других видов увеселений, которые, по мнению византийцев, были связаны с языческими культами и преданиями. А тут возьми да скоморохи самих попов начали высмеивать. Это совсем плохо! Помните, как в атеистические времена культ церкви высмеивался?
Значит, всё повторяемо. Все по кругу.
Но время шло. Скоморохи тоже менялись, постепенно они превратились в кукольников, балаганщиков, медвежатников, ярмарочных увеселителей. Так развивалось общество. И, что ни говори, а судьба скоморошества отражает развитие русского народа от первоначальных родовых общин до самого современного государства. Это рост! Фольклор - это часть самобытной культуры, рожденной народом, чтобы самовыразиться, объяснить свои претензии. И как ни крути – это путь природного характера, естественного развития творческой стихии народа. Скоморохи веселили да потешали саму Русь-Василису ещё с дохристианских времен. Русь-Марию в христианские времена. Русь-Пелагею и до сих пор. Одни исследователи считают их завуалированными жрецами языческого Велеса, другие приписывают им чисто культурную роль прародителей русского театра, а третьи проводят параллели между скоморошьими ватагами и некой шпионской деятельностью. Скоморошество, если хотите – это оппозиция, это самовыражение и ярое сопротивление властям! Например, соберётся такая ватага и давай критиковать попов, бояр, царя самого! Частушки. Песни незамысловатые. Баян. Балалаечка. Тот-то весело. То-то потешно. А за этим протест стоит, мнение общественное-таки. Разве блогерство не то же самое? Или почти тоже самое? С пересчётом на несколько веков! Опираясь на слова классиков, например, Максима Горького о том, что скоморохи – это разносители «лицедейства» и «великой смуты», а также песен про Стеньку Разина. Алексей Толстой писал: «Из болот да лесов мы идем, Озираемся, песни поем; Нехорошие песни – бирючьи, Будто осенью мокрые сучья Раскачала и плачется ель, В гололедицу свищет метель, Воет пес на забытом кургане…» Шутки у скоморохов были разными от явно глуповатых, примитивных, но простых и понятных. Но это принималось народом в том виде, в каком эти шутки подавались. Иногда коллективы скоморохов славились и талантливым исполнением, например, скоморохи новгородские.
Сказывают, что Иван Грозный не гнушался скоморошьими представлениями. Не иначе по этой причине был организован потешный двор - предшественник будущего придворного царского театра. Например Иван Грозный упоминла скоморохов в письмах, в «Сказании князя Курбского». И что греха таить, скоморохи часто были любимцами знати. Иван Грозный в письме, попавшему в плен татарам Василию Грязному, пишет: «Писал ты, что за грехи взяли тебя в плен; так надо было, Васюшка, без пути средь крымских улусов не разъезжать; а уж как заехал, не надо было как при охотничьей поездке спать: ты думал, что в окольные места приехал с собаками за зайцами, а крымцы самого тебя к седлу и приторочили. Или ты думал, что и в Крыму можно так же шутить, как у меня, стоя за кушаньем? Крымцы так не спят, как вы, да вас, неженок, умеют ловить; они не говорят, дойдя до чужой земли: «Пора домой!» Если бы крымцы были такими бабами, как вы, то им бы и за рекой не бывать, не только что в Москве…» Ещё немного документальных исторических слов о скоморошьем движении или, как, говорит молодёжь, движухе, напрмер в «Домострое»: «И аще начнут... смехотворение и всякое глумление или гусли, и всякое гудение, и плясание, и плескание, и всякие игры бесовские, тогда якож дым отгонит пчелы, також отыдут ангели божия от тоя трапезы и смрадные бесы предстанут».
И ещё один документ «Стоглавы церковный собор» 1551 года.
«В мирских свадьбах играют глумотворцы и арганники, и гусельники, и смехотворцы и бесовские песни поют, и как к церкве венчатися поедут священник со крестом будет, а пред ним со всеми теми играми бесовскими рищут».
И ответ:
«К венчанию бы ко святым божиим церквам, скомрахом и глумнцом перед свадьбою не ходити, а священником бы о том запрещати с великим запрещением, чтобы такое бесчиние никогда же неименовалося»
То есть с одной стороны привечали, с другой запрещали. Такова власть русская…В отдельных случаях доходило до епитимьи и запрета причастия. Слуги нечистого, пособники диявола – таки отзывались святые отцы о скоморохах. К началу 17 века усилились гонения на скоморохов. Здесь преследования, запреты… В царской грамоте от 1648 года запрещалось «пущать на порог бродяг с гуслями, домрами, волынками и со всякими играми..», а также применялось наказание скоморохов и их почитателей битьем батогами. Даже музыкальные инструменты изымались и сжигались. В топку пошли гусли-самогудки, дудки берёзовые, волынки кленовые, колокольчики медные, бубны сладкозвучные. И песни медовые…
А ослушавшихся отправляли в ссылки или запирали в монастырские темницы, где им всю оставшуюся жизнь только и оставалось, что у иконок замаливать свои грехи. Постепенно традиционных скоморохов не стало. Они перешли в стан обычных ярмарочных увеселителей, разгуляев-медвежатников и песенников-балаганщиков.
Скоморохи стали кулачниками. Это тоже азарт! Заработок заключался в ставках на чудаков, на известных бойцов, которыми порой были сами скоморохи. Иногда некие отчаянные переходили на самые настоящие криминальные «забавы». Вот тебе и гусляр, вот тебе и гудочник, вот тебе и плясун! Отчаянье тянуло их на разбои. Грабежи.
Сказывают, что скоморохи были легко вхожи в самые знатные и богатые дома вельмож и государственных деятелей, имея возможность подслушивать откровенные застольные росказни (после третьей рюмки водки да после четвёртого глотка браги на меду язык развязывался!) Отсюда лангобардский scamar(a), что переводится как «шпион». Но если отбросить всё грустное, то какая же ярмарка без скоморохов, вертепа, Петрушки, неуёмного балагана? Пестрота, яркость, потехи! На ярмарке менялись купеческие лавки и перемешивались торговцы, привозились товары, однако развлечения традиционно оставались одними и теми же – скоморошьими!
Теперь поговорим о танцах. О Хороводах. Это тоже ярмарочные потехи. Это сродни ритуалу языческому, это сакральный момент обозначающий круг, солнце, ярило! Пляски с выкидыванием ног вперёд, это как раз шло от балаганного задора.
Вот обвяжутся кушаками, вот взмахнут кудрями и эх! Весело!
Стихи! Это тоже остатки скоморошьего обряда. Стихи непрофессиональных поэтов тянущихся к профессиональным. Вертепы. Балаганы. Кукольные театры. Раёк!
Это большой ящик, нередко расположенный на колесах и сделан мастерски в виде небольшой избы. На одной из боковых стен была расположена ручка, а на двух других линзы. Вращаешь ручку – и пошло-поехало, задорно, весело.
Князь Долгорукий, увидев представление петрушки в 1813 году отозвался: «Описывать нечего: всякий видел, что это такое; для меня нет ничего смешнее и того, кто представляет, и тех, кто смотрят. ...Зрители хохочут и очень счастливы».
Игры! Массовики-затейники существую до сих пор. Дискотеки, народные гуляния, массовые потехи, игрища. Например, особой популярностью была простая забава – сапог на столбе. Взберись! Возьми. Под восхищённые взгляды красавиц Да поцелуй самую пригожую!
Здесь не только Русь скоморошья, но и запад Швеции, деревушка Кивик: большую часть года её обитатели живут тихой размеренной жизнью, но все меняется в конце сентября, наступает сказка! Здесь проходит ежегодная яблочная ярмарка. Это невероятно! Горы яблок. Строения из яблок. Яблочные домики! На гвозди заранее вбитые в сваи насаживаются тысячи плодов. Разных расцветок от лимонного до красного. От полосатого до звучно зелёного. А наша Масленица. Наша русская зима! Ледовые дома. Детские горки. Езда на тройке лошадей…
Имя у продавщицы было обыденное Галина Ивановна. Она предложила Анне:
- Хочешь подработать?
- Не знаю! – Анна неуверенно покачала головой.
- Будешь газеты продавать?
Вопрос прозвучал странно. Анна была модно одета: норковая шуба, привезённая из Греции, шапка с козырьком, воротник из лисы, аккуратные бежевые чехословацкие сапоги. Было видно, что с голода не пухнет. Алекс хорошо зарабатывал на перепродаже машин. Дети посещали платные кружки. Машина «Джип» - с молдингами, высокая, престижная, холёная. А тут вдруг – газеты продавать, с чего бы?
- На, возьми, попробуй! – Галина Ивановна протянула пачку. – Здесь про целительство. Это сейчас модно. Да, бери, бери. Бесплатно!
- Так я вроде бы не нуждаюсь…
- Это сегодня! А завтра неизвестно, что будет! Да и отвлечься тебе, голубонька, надо. Оно ведь как: с виду человек благополучный, а внутри червяк грызёт!
- Никто меня не грызёт! – поморщилась Анна, заворачивая газеты, упаковывая плотную пачку в пакет.
- И одевайся теплее.
Действительно через пару недель Алекс заявил, что фирма обанкротилась…
Анна научилась продавать газеты на улице. Подходила к одинокому прохожему со словами: «Здравствуйте! Смотрю, умный человек идёт навстречу!» За день набегало около двухсот рублей, за месяц сто долларов. Через полгода Анна купила квартиру. Скромную. Но с мебелью. И начала квартиру сдавать в аренду.
Вообще, в девяностые годы на стыке двухтысячных творился бардак. У мужа денег совсем не стало, а тут ещё «хлопцы» наехали из столицы и пригрозили, если долги, Клёнов, не отдаст, все ветки обломаем! Долгов накопилось, к несчастью, много, Алекс оплачивал подарки и учёбу полюбовнице из налоговой некой лысоватой Машке. Вскоре пришлось заложить квартиру, где проживали Клёновы. И переехать в скромную однокомнатную квартиру Анны, купленную на деньги от продажи на улице книг, газет, брошюр. Всё, как в сказке про тили-бом, загорелся кошкин дом. Полюбовница сама бросила Алекса. Это было как раз воскресенье, дети гуляли…Алекс бросился перед Анной на колени:
- Не бросай меня! Прости меня! Бросишь – повешусь!
Анна на самом деле и не собиралась никого, никуда бросать. Муж не камушек, чтобы его в воду швырять или со склона им пулять. Муж, вообще, не вещь. Даже не кошка, которую выкидывают на улицу за провинность. Анна любила Алекса. Она это твёрдо знала, поэтому добавляла Эликсир верности в чай каждое утро ему. Но она не думала, что развязка наступит так скоро и каким-то странным образом: ни денег, ни квартиры, ни измены! Эликсир растворил не только пупырышек атавизма, но и благополучие семьи. Надо было как-то выкручиваться и Анна сама начала писать милые статьи и продавать их в печатном виде на улице. Это продолжалось около полугода, пока Алекс не устроился на работу.
Но в это воскресенье он был нежен, добр, целовал Анне руки, умолял, шептал какие-то бессмысленные слова и тащил Анну в супружескую кровать.
Наступил самый настоящий медовый месяц.
Марьюшка
Анне всегда казалось, что у неё благополучная семья.
То есть после всего, что случилось, опять благополучная!
Тут как раз стали менять деньги. Сначала советские на горбачёвские. А потом горбачёвские на ельцинские. А далее на путинские. Миллион рублей ничего не стоил, на него можно было купить колбасу, хлеб, молоко, пару колготок. Анна все деньги меняла в срочном порядке на доллары. Так ей посоветовала Тамара Романовна. Но однажды Марьюшка попросила куклу, которую она видела в киоске. Вообще, дочь редко что-то просила, а тут вдруг, ну, купи, мама, ну, купи! Анна как раз вырвалась с работы на пару часов к Николеньке, он температурил, но больничный Анна брать не хотела. Поэтому она дала сыну аспирин, супрастин и уложила его спать. А тут вдруг Марьюшка, ну, купи!
- Сходи сама! – Анна дала дочке купюру, потому что мелких денег у неё не оказалось. Это была внушительная сумма четыре тысячи. Синего цвета, с золотыми буквами, с водяными знаками. – Только, Марьюшка, бегом! И сдачу не забудь.
Затем Анна покаялась, что послала восьмилетнего ребёнка за покупкой. Лучше бы сходила сама по пути на работу! Марьюшка принесла сдачу, но старыми купюрами, которые подлежали обмену. Их срок заканчивался на следующий день. Что делать?
Алекс не растерялся и предложил купить на все деньги что-нибудь съестное. Иначе эти синенькие ельцинские пропадут просто так. Было смешно смотреть Анну и Алекса, которые вечером принесли домой ящик водки, консервы, жвачку, пакеты с порошком для бубль-гума, какие-то тупые карандаши, брелоки и прочую чушь. Супруги смеялись, выкладывая товар на кухне. Марьюшку решили не ругать, но Алекс не сдержался и строго выговорил дочери, что она глупая…
Но на самом деле Марьюшка училась очень хорошо. Но Клёновы допустили грубую ошибку: переехав в новую квартиру, купленную Алексом на МЖК, родители перевели дочь в другую школу. Хотя Марьюшка просила не делать этого…
Анна заподозрила неладное, когда увидела подросшую дочь с юношей, у которого была плохая репутация. Все говорили, что он «употребляет» и дразнили этого подростка «Кариесом». Анна возвращалась с работы с тяжелыми сумками, и вдруг увидела вдалеке Марьюшку в обнимку с Кариесом. Такая хрупкая девичья фигурка…такая нежная добрая Марьюшка… Что она делает с этим упырём? Соседка с седьмого этажа неожиданно подошла к Анне и сказала:
- Запрети дочери гулять с Кариесом: ты же знаешь, что он зависимый!
Это новое слово пришло в Соцгород вместе с джинсами из Америки, запахом Колы, трансляцией по кабельному телевидению «взрослых фильмов», разгулом некой свободы, вместе с каким-то постоянными митингами на площадях, ваучерами, МММ, мини-маркетами со всякой ерундой, курением травки, восстаний на Болотной, гербалайфами, криминальными разборками, «крышами», рынками, кражами, переделом собственности. Вообще, революция – это не равенство и братство, это не равноправие, не земля народам, не фабрики рабочим, не справедливость и демократия. Это богатство, но только для избранных, привилегия, но для кучки номенклатурщиков. Любой переворот – не для народа, а для новой власти при помощи народа. Соцгород, как мог, сопротивлялся. Но и в него ввалились демократчики. Самый человеческий, самый светлый и чистый Соцгород пал под их натиском. Пал не в смысле разрушения домов и улиц, а в смысле передела лозунгов.
А что вы думали? Народ – это всего-навсего инструмент – домкрат, при помощи которого открываются железные двери власти для жаждущих этой власти. Где наша партийные взносы? Где наши комсомольские взносы? Где деньги, Зин! Анна платила до тридцати лет, хотя могла бы закончить все уплаты в 28, но у неё были каике-то высшие цели, так сказала Тамара Романовна, иначе Анну бы не считали патриотом. Дура! И где теперь этот твой билет, значок, почётное звание? Всё расхватали другие! А тебе ничего! Хорошо, что хоть средства от продажи своих брошюр, ты перевела в твёрдую валюту. То есть в квартирку в старом доме с гниющим подъездом и вечно меняющимися квартирантами. Этими деньгами Анна кормится и по сей день. Ибо пенсия у неё десять тысяч всего. А ведь Алекс обещал:
- Увольняйся! Сиди дома! Я тебя всем обеспечу.
Анна старалась угодить мужу, помочь маме, продать брошюры. Но вдруг Марьюшка как-то оказалась вне поля её зрения. Всего ненадолго. Но этого хватило, чтобы ей оступиться…
Одно дело, когда ребёнок твой болеет. Насморк, кашель. Идёшь на больничный. Или, например, ветрянка или того хуже корь. Даже когда ребёнок попадает в затруднительные ситуации: подрался с одноклассником, поссорился с другом или подругой. Или влюбился в самого красивого недоступного одноклассника. А этот одноклассник только хихикает вослед:
- Эй, ты замухрышка…
Тогда объясняешь: словно «замухрышка» древнее, произошло от слова – мухлевать, хитрить, водить за нос. Негативный оттенок это слово приобрело в наши дни, утратив функцию хитреца, увиливателя, водящего за нос. Вообще, люди. пытающиеся обхитрить кого-то обычно одевались невзрачно, чтобы быть незамеченными. Если оденешься ярко, то обхитрить не удастся. Поэтому постепенно слово «замухрышка» стали употреблять по отношению неярких женщин, не выпячивающихся, невзрачных, не примечательных.
Можно было просто обнять дочь, прижаться к ней. Погладит по спине, по ключицам, по выпячивающим позвонкам, родная, худенькая спинка. Марьюшка училась хорошо. Но Соцгород в девяностых – это особая субстанция. Родителям было сказано: детей после 9 класса не возьмём в десятый, школа перегружена. Забирайте документы и идите в другие школы. Это была ошибка Анны – послушаться и поступить по правилам.
Новая школа никак не пошла на пользу Марьюшке. Ну, совсем никак. К этому времени уже был сформирован коллектив, были намечены свои любимчики.
И эта музыка. Под такую музыку только плакать. Анна услышала некое подобие рапсодии из окон верхнего этажа. Это была скрипка. Адажио. Анна поняла: что-то тут не так. А скрипка ныла и ныла, нарастала звуками, удивляла, захлёстывала горло петлёй. Наверно, вот так умирают. Под похожие звуки, так разливают банку с мёдом по грязному полу. Так тянутся негнущимися руками и ловят пустоту.
Люди Соцгорода – наивные. Они верят в то, что всё будет хорошо. В русское авось. В русское – обойдётся. Всё наладится. Как-нибудь. Само собой. Словно кто-то придёт и всё разрулит. Этот кто-то, наверно, ангел. Он впал во вселенную с такими мучительными вожделенными звуками, с такими, как восклицание, как восторг, русский мат, клятва и молитва одновременно.
И всё-всё, что происходило до этого с Анной, оказалось просто пустяком. Измены мужа? Да с кем не бывает! Он же не ушёл из семьи. Не собрал свой чемоданчик. Он остался дома на своём месте. Он также садится за стол обеденный в центр. Он также спит на кровати рядом с Анной, только руку протяни и нащупаешь широкую спину, прижмёшься, ощутишь тепло. Не подписали контракт на работе? Не повысили зарплату. И пусть. Главное, что у Анны есть возможность сбегать в обед, чтобы забрать сына пораньше. Болеет мама? Так есть же лекарства, пилюли, врачи, поликлиники и больницы. Плохо учится Николенька? А кто сейчас отличник? Все середнячки. Нет интима с мужем? Тоже не страшно. Рядом вьются всегда симпатичные мужчины, вожделеющие! Страстно намекающие!
Но дочь – родной, тёплый комочек, где и когда Анна проглядела надвигающуюся грозу? Отчего не почувствовала, не поняла.
Люди в Соцгороде верят всегда в хорошее. Они воспитаны на высоких идеалах. Это тебе не капстрана с её волчьими законами…
ВОЛЧЬИ ЗАКОНЫ
1. Предай. 2. Убий 3. Укради 4. Наклевещи 5. Присвой чужое 6. Отожми. 7. Заставь 8. Не люби никого, кроме себя 9. Живи на уровне своего кармана 10. Будь безжалостным.
Людей резко из планового размеренного уюта перевели в жестокий передел собственности. Всем дали по ваучеру, то есть по синенькой бумажке. Остальным, кто возле кремля, жирные куски заводов-теплоходов-газа-нефти-космоса-долларов. Мешками! Возами! Ворохами! Вагонами! Тележками!
Анна, наивная Анна! И многие родители того времени, чьи дети попали в странные обстоятельства. Люди Соцгорода – люди коллективные. Верящие в сплочённость, в единое, в бригаду и бригадира, в цех, в завод. В сообщество. В одну большую лучшую страну. И вдруг – страна оказалась не общей, завод разобрали на части, поделили на ваучеры, в цехе сделали склад. А коллектива не стало. Кто-то спился, кто-то пропал, кто-то уехал. Никого… оглянешься, ау! Все разбежались по домам. Теперь не сходишь в слесарку к дяде Пете, чтобы попросить его отремонтировать туфли, у которых отошла подошва или разлетелись на каблуках набойки.
Кстати, именно у нас, в России были изобретены сотовые телефоны. А не где-то за рубежом, как говорится в источниках, что некий доктор Мартин Купер в 1973 году достал из кармана нечто похожее на кирпич и болтал с кем-то не более получаса. Анна плохо знала информатику, предшественницу электроники, но она слышала об инженере
Леониде Куприяновиче. И мама рассказывала, что существовал журнал «Наука и жизнь», в 1958 году, где есть статья, что телефоны подобного рода уже были созданы. Проводная связь. И некая станция беспроводной связи. Портативный УВК передатчик. Мама аккуратно делала вырезки из газет и журналов, приклеивала их в альбом, доказывая Анне, что существует диапазон для ловли волн и специальные частоты для них, а телефон назывался монофон. Далее шли разработки, но как раз в девяностых закрыли предприятие и институт. Поэтому все наши телефоны из Китая. Но у нас была хорошая электроника, а телефон Ермак – настоящий сотовый использовался для власти и в милиции.
Так сказала мама Гутя. Дорога моя…
Анна по выходным забегала к маме. Приносила лекарство, покупала что-нибудь вкусненькое. И мельком просматривала альбом с вырезками.
- Что ты сейчас пишешь? – у мамы были большие карие глаза. Она была красива даже в свои восемьдесят лет.
- Да так…статью одну, – уклончиво ответила Анна. – Вот написала про скоморохов, про блогеров, про самодеятельность, уличные театры. Сейчас это модно: выходить на улицу, собирать людей и водить хороводы…
- Ты что-то бледная, Анна. Ты ешь витамины? – фигурка у мамы была ровная, пластичная. – И я что-то давно не видела Марьюшку, Николеньку? Пусть зайдут ко мне. Скажи им!
- Хорошо!
- Нет, Анна, мне не нравится твоя бледность! И спину держи. Не сутулься. Это вредно! Я читала, что если спину сгибаешь, то на лице под глазами мешки образуются.
Странно! Спина и лицо! Как это сочетать? Но Анна лишь кивнула. Пусть. Мама всегда права. Вечная учительница. Или, как говорил Николенька, учителка…
- А это что на тебе? Куртка?
Тогда было модно – приталенная коженка и обтягивающая юбка. С некоторых пор Анна начала одеваться как можно моднее, ей хотелось нравиться мужчинам. Алекс совершенно был равнодушен. И немного подавлен. С работой плохо…любовница ушла…дети как-то сами по себе растут…
Статья, которую писала Анна, называлась «Хотелось мне плачи времён всех собрать…»
«Хотелось мне плачи времён всех собрать…»
…сколько слёз утекло с тех пор? Сколько свершилось плачей? Плачи по любимому, плачи по родителям, плачи по не любимому. Плачи при встрече. При разлуке. При гибели земли русской. Плачи от обид. Плачи от боли. Плачи от несправедливости.
«Как же мне не плакать?» – детская сказка, но вопрос звучит по-взрослому. Тема плачей и сами по себе плачи, заплачки, причитания – это исконно русская территория самовыражения, очищения, катарсиса. Ой, пойду-ка я да поплачу я… Плакали обо всём – о своей судьбе несчастной, о потерях, о дождях и солнце плакали, вдвойне по покойнику, а уж замуж выдавали, так вопили не глядючи. Ох, уж эти плачи русские, древние. Этим плачам верили, некоторых плакальщиц звали специально люди те, кто позажиточнее. Территория плача – это и былины, и история, и сказки, и рассказы, бытовые картинки. Есть рекрутские плачи, прощальные, расставальные, плачи-вои, плачи-рассказы, плачи-жалобы.
Территория их – времена Древней Греции. А на Руси самый известный плач – 1185 года, это Плач Ярославны. Это самая пронзительная, сама увлекательная часть «Слова о Полку Игореве».
Само поведение плача, его эпическая часть и эмоциональная составляющая – явление уникальное. Считается, что плач, это русское явление, уникальное по своему созданию. Хотя за пределами Руси существовали трубадуры, которые тоже восплакивали на погребально-похоронных обрядах. Но лишь на Руси существовали самые известные плакальщицы, это было настолько пронзительно и невероятно, что даже Горький в своём произведении ввёл сюжет об известной плакальщице Ирине Андреевне Федосовой.
«Плач об утраченной родине» - так называется стихотворение Бориса Чичибабина. «Плач о господине Голядкине» - стихи Юрия Левитанского.
Плачи! Это осталось в русской стихотворной культуре.
И это уникально. «Плакать девушки захотели…» у Бориса Корнилова.
Плачь, моя гармоника…
Плач – очищающий, вдохновляющий
Плач плачей всех.
Итак, плачи, как отдельное и как совместное переходящее в причет обрядового фольклора, причёт, то есть в более стройное причитание, причеть – голосовое воззвание, характерное для южных русичей, вой, как совместное оплакивание, вытье, как единоличное, но прилюдное речитативное оглашение, вопли – громкое, сопровождаемое слезами действо, голосьба – околоцерковное или возлецерковное молитвенное пение, голошение – средство оповещения о случившемся горе, заплачка— похожа на грустную частушку.
Музыка плачей: это особая мелодия, упрощённого пения. Плач – это чисто женское голосовое «язричение», начинающееся фразой – «ой, на кого ты меня, миленький, спокинул? Ой-ёй…» Но у некоторых общностей встречаются и специальные мужские плачи, например, у курдов, сербов.
Территория плачевой культуры – Азия, Европа, Древняя Греция. Считалось, что плачи могут слышать не только живые, но и умершие. Как раз им и предназначались все эти речитативные конструкции. Речитанты. Обычно все плачи – дневная культура, то есть до захода солнца произносимая, ночные плачи – это выход за рамки, ибо ночь она не для всполохов и истошных кников. Также запрещалось плакать детям, незамужним девушкам. Плач – скорее всего принадлежность более старших женщин, умудрённых опытом, а молодые должны сидеть тихо и слушать, внимать. Излишне громкие плачи, переходящие в крики были неприемлемы за редким исключением, когда они переходили в вой.
Плач – это константа, это изменяющийся в своём проплакивании текст. Всегда приветствовалась вариативность, импровизация. Например, рекрутские плачи, плачи на разлуку, плачи на выход замуж – они имели общие места, повторяющиеся, но приветствовалось однозначно и неповоротно то, что плакальщица вносила свои изменения в текст. Это было уникально.
Мне в юности приходилось заниматься сбором обрядовых текстов. Чаще всего они повторяли друг друга, были похожи как две капли воды. Импровизационные тексты исчезли вместе с тем, когда этот культ не стал иметь продолжения. Но все наши нынешние стихосложения, пения, сценарные исполнения, диалоги, дуэты, даже классические стихи – они как раз исходят как мелодично, так и речитативно от общего культа обрядовых заплачек. Это и отпевание земли русской, горечь от прощания с прошлым строем, с социализмом, с верой в будущее. Сами по себе свадебные обряды плачей по разлуке с родительским домом ушли в прошлое. Хотя некая плачевая традиция ещё есть на русском севере. В центральной и южной России причитания имели лирический характер и были невелики по объему, они исполнялись речитативом. Северные причитания исполнялись напевно, протяжно и отличались своей эпичностью.
Итак, курдские плачи – тягучие монотонные, в полголоса.
Удивительнее люди! Невероятно пронзительные слова. Очень похожи на русские припевы. Мелодия особенная, словно просыпаешься в пять утра и слушаешь молитвенное пение монахов в мечети. Напоминающее: «Ом,ом, ом-м-м…» Протяжное.
Да, доводилось отдыхать на Кипре, в Турции. И это ом-ом-ом-м-м…там всегда. Видишь, солнце – оно твоё, ом-м-м. Видишь, небо – оно для тебя, ом-м-м. Видишь, облако, горы долину, стадо барашков, маленькую козочку, девочку с хворостиной ом-ом-ом-м-м-м? Эта девочка незаконно рожденная, она дочь богатого, но семья не признаёт ни её, ни мать, родившую эту девочку. Поэтому – высоко в горы, в дом наспех сколоченный.
И это тоже плач – по несостоявшейся семье, но убитой мечте. Сколько горя принесла война, сколько страданий. Поэтому курды плачут. Не скрывая своих солёных, вековых слёз. Вот одна – хрустальная по щеке старухи пробежала. Старухи курдские обычно все в татуировках, тело, лицо, ноги, руки, плечи. Это особые знаки - берегини, отгоняющие зло.
Сейчас многие молодые женщины и парни делают себе татуировки, но они не знают, что рисунки на теле – это территория плачей курдов. Каждый знак – слеза. Каждая чёрточка –
символ, который запечатывает дупло для нечисти. Это воззвания, это отражение простых чаяний.
ПЛАЧ по последнему скомороху, что это? Препятствие для злых духов?
Есть плач, в котором поётся я так люблю, поэтому убиваю. Плач по себе самому. Ибо ты распят не на кресте, а на территории плачей.
Но плач отличается от причета своей территорией мелодики. Заонежские плачи. Волжские причеты. Окские страдания. Плачи Сибирского тракта. Скорби горных перевалов. Запьянские мелодики…
Устанешь плакать, приляжешь да сомкнёшь веки засыпая.
Спишь век. Спишь другой. А медовая мелодия уже сама по себе звучит. И слова сами из иных уст раздаются.
Пусть.
Им тоже надо выплакаться! Территория плача – это человеческая общность. Ибо для плача нужны две составляющие – это плакальщик и те, кто слышат плачи. Поэтому, я говорю – территория. Но ни как земля сама по себе. Территорией плача может быть небо, дом, улица, стены, река, луг.
Кто из нас не плакал, выходя в поле? И птицы слушали твой плач. Кто из нас не плакал уединённо, но тогда территория плача не ограничивалась слушателями – это могли быть соседи, прохожие, воздух, мебель, вещи, котёнок, собака, птица в клетке твоей.
Плач всегда обращён к кому-то или к чему-то или к себе самому. Но он всегда одушевлён.
Много говорится об энергетике и харизме.
Но что это на самом деле – движение рук? Движение губ?
Можно ли плакать мысленно? Без свидетелей. Без слов? И как это внедряется в текст, например, в литературный? Сразу подчеркну, что постичь основы искусства невозможно! Можно постичь лишь верхушку айсберга. Подняться на Эверест. Но основы постичь – никому не удавалось. Ибо сами основы в глубине, они – есть бесконечность. Поэтому постичь любые основы невозможно, ни литературные, ни написания текстов, ни архитектурные, ни основы лирики, стиха, написания картин.
Суть основы – Бог. Постичь его – беда большая…
И радость эта открывается лишь монахам, находящимся на закрытом пространстве. На горе Сион. На Афоне.
Также невозможно постичь основы Плача. Основы фольклора. Основы основ.
Они не внизу.
Они высоко.
Ты постигаешь лишь видимое!
Но постичь невидимое, не слышимое и неоткрытое – нельзя.
Постичь основы писательства – тоже нельзя.
Приоткрыть лишь некие тайны, чуть приподнять покров, одеяло - это можно. Отчего бы нет?
И вообще со словом – «основы» надо быть осторожнее. Как и со словом начало, изначалье.
Но есть простое слово русское – исток. Поэтому его можно употребить – истоки искусства. Да, именно так.
Но как понять истоки, если ты не понимаешь саму реку, море?
Надо начинать с океана, чтобы дойти до истоков. А не наоборот.
Значит, надо быть точнее – океан любви! И тогда поймёшь истоки любви. Как всего лучшего сразу. Хорошее нельзя давать по частям, по кускам, по микролучам. Иначе не поймёшь весь Плач. Это всё равно, что вычленить одну фразу – ой-ёй. Но весь космос остаётся за чертой. А надо дать большее!
Не претендую на запев, на искусство. Ни в чём. Ни в ком. Никогда. Ибо есть плачи, выходящие за свою территорию. За свой огонь. Они с огнём, но уже вне огня. Они с мечом, но уже вне меча. Они сами растекаются. Любой кусок – самостоятельная часть. Поэтому ткань его похожа на лоскутное одеяло.
Поэтому лоскуты.
Да, не отрицаю – мои личные плачи сшиты из лоскутов.
Не потому, что ключи бьют из-под земли, а потому в них, в их теле уже присутствуют капли рождённые и не рождённые.
Слушать корни свои – и видеть ствол дерева.
Именно – эти побеги, листья, цветы – и есть суть к чему идти и стремиться.
Вот бывает так – уже и проплакалась, уже и отпела всё не отпетое, уже и свадьбы все пересвадьбила, переженила всех, замуж отдала, постарела. Но всё равно – младенец.
Опция младенца никогда не отключается в себе.
Но – это тоже – не основа.
Это часть айсберга. Основа – это, может быть, последний час жизни. Основа – это умирающий плач, погибающий в бою. Честно! Праведно! Глубоко! За идею.
А что такое идея – это как раз и есть капля основы.
Она восковая. Медовая. Она пахнет вечностью. Но не сама вечность. А лишь еловый, луговой запах.
Как зерен.
Человек – это сущность, носящая в себе зёрна, семена, вырабатывающая их. Человек – это множество семян. Семян добра, зла, гибели, жизни,
Семена продления рода.
Они и есть основа.
Они как раз пришли с территории плача.
Они и есть сам плач, ложащийся зерном и прорастающий.
Лишь бери корзины, авоськи, кули, туеса и накладывай доверху. И питай. И питайся.
Чтобы найти основу!»
Брошюры Анна продавала недолго, около полугода. Но молва идёт до сих пор. Одна товарка как-то сказала:
- Ты что нищая?
Другая, скривив губы, сморщив лоб, громко выпалила:
- Анна, говорят, ты на людей в парке кидаешься с просьбой – купите брошюру!
А некий Юрий сквозь зубы на всеобщем собрании проронил:
- Это тебе не на Большой Покровской торговать! Научить писать сначала.
Но Тамара Романовна лишь сощурила глаза:
- Не слушай их. Они завидуют!
Вскоре Анна прекратила этим заниматься: продавать, что людей пугать. Тем более на улице то ветер, то дождь, то снег. Выручка не большая, но уж больно не стандартно. И хлопотно. Хотя некую сумму Анне удалось скопить. Но тут опять невезуха, фирма, где работал муж, окончательно разорилась, офис был продан, и на Алекса стали «наезжать» с угрозами. То мужчина позвонит по телефону и произнесёт с мягким армянским акцентом, как выронит гранату, слова:
- Слышь, ты Клёнов! Неси бабки.
То некий инспектор якобы по делам несовершеннолетних придёт с проверкой:
- Как вы тут живёте? Всё ли хорошо? Тут жалоба на вас поступила, Клёновы, что вы детей бьёте!
И Анна поняла, надо что-то предпринимать…
Но что?
Дом, который Клёновы строили на окраине города, был отдан в аренду. Машина, допотопная «Волга» еле-еле передвигается. Пришлось продать квартиру, которую Анна приобрела весной. И переехать на дачу, у которой текла крыша. Анна устроилась в медсанчасть работать в регистратуру. Работа непыльная. Вечерами она подрабатывала уборщицей.
Деньги от продажи квартиры Анна честно все до копейки отдала мужу.
И, видимо, не досмотрела за дочкой. Не доглядела. И в голову даже не могло придти такое: дочь и вредные привычки, дочь и сигареты, дочь и плохой мальчик, дочь и скверная подруга. И того хуже, что подумать страшно и даже язык не поворачивается, просто горло пересыхает от этого страшного слова – от слова беда!
Анна, когда училась на дневном отделении, слышала, что некоторые однокурсницы пробовали опиум на танцах в клубе. Что мальчики угощали их некими сладкими конфетами. А ещё вдыхали пары клея.
Анна кроме столярного, густого клея и обычного канцелярского, вообще, знать об иных клеях не знала. А тут хлынули в киоски тюбики с клеем – то ли набойки на туфли наклеивать, то ли стулья на кухне. То этот клей был непрочным, в непогоду набойки всё равно отклеивались и терялись в канавах, по дороге домой.
И тут новшество: беспризорники нюхают клей и кайфуют. В девяностые появилось слово «Зависимость». Далее хлынули на просторы Соцгорода некие автоматы для игры на деньги. Кладёшь в прорезь десять рублей и начинаешь переставлять фишки, появившиеся на экране при помощи кнопок. Мужики целые зарплаты проигрывали. Бабы выли с горя…
Вот тебе и плачи, вот тебе и вопли, о которых писала Анна в своих эссе…
Зависть Богов отвернувшихся от СОЦГОРОДА
Построить иное общество было невозможно. Но возможно было изобрести технологию «цветных революций». Такой план позже сработал на Украине. Но умудрённые опытом правители не дали этому же произойти в Белоруссии. И предупреждаю, что дальше будут: Таджикистан, Армения, Азербайджан, Киргизия, Казахстан.
Технология цветных революций, единожды изобретённая в Америке, будет постоянно проявляться то там, то тут. Истеричные товарки – это не тётки, торгующие на рынке в Канавино. Это рефлектирующие дамы, рвущиеся в политику, у них эдакие плохо накрашенные ресницы, они могут говорить жеманно, с подвохом, поднимая взгляды вверх, они экзальтированные, они бальзоковки. Особенно страшны бывшие журналисты. Их хвалили, давали грамоты, показывали в эфирах. И вдруг – распишитесь, канал закрыт, вы уволены. Человек – существо, поддающееся психозу. Надо только успеть его «нагнести», например через сми, радио, журнальчики, газеты, соцсети. Это такая волна психоза. Уметь анализировать происходящее и иметь трезвый ум – не каждому дано. Но именно массовое нагнетание и вспрыскивание психо-наркоза это механизм цветных революций. Вот скоро-скоро вспыхнет Азия. И наши скифские корни дадут о себе знать. Они будут светить золотом наших предков, раскосые и жадные наши очи зажгутся небесным звездным чёрным огнём. Иди ко мне, кам ин, гоу, май бэби, и вот уже горит майдан четырнадцатого, Армения девятнадцатого, Карабах двадцатого, Казахстан двадцать второго. Так уничтожили Соцгород. Так появился Томас. Это раскол, детка!
И форум – Новая Россия, форум в Порту-Алегри, конференция Свергнуть Власть, декадентство, оппозиция, терроризм. И что можно противопоставить этому? Только изумрудное – работайте, братья, спонтанное – Беркуты на коленях. Обманутый, обнищавший народ под Львовом. И потянутся посты в контакте, в одноклассниках, на фб. Будут ругать власть. Правые и левые. Это, словно катушку наматывать. Одну и ту же только с разных сторон. Лабиринт Минотавра изнутри. Разве можно было нам – слабым, поддающимся, неверным – рассказывать про лагеря Сталина? Мы же всё извратим, перезапишем, увеличим. И дамы – эти экзальтированные, узколобые, все похожие на Синий чулок, на Соньку, на Гретту Тумблер – будут всегда против существующей власти. А ты не думаешь, что сына твоего убьют во имя чьих-то заокеанских интересов? Война – это страшно, это взорванный автобус с маленькими детьми, это разбомблённая школа, ДК, клуб, либеральная лента – это зигзаг в одну строну для имущих. Тебе, дура, опять ничего не дадут! Даже мужа приличного. Олигарх будет у твоей подруги.
А дети-то, дети-то! В школах как их учат? По болонской системе! Болонка – это собака! Кудрявая и белая. Ты так хочешь? Цветная революция продаётся задорого, а стоит дёшево, ибо совершается руками протестующих, то есть обманутых и недовольных. Результат: национализм, нацизм, гора трупов, разрушенные дома, сожжённые города, взрывы. Во имя чего? Чьих-то крипто валют? Набитых до отказа деньгами вертолётов, на которых будут драпать разбогатевшие и наглые? Изначально вам будут говорить о повышающихся тарифах, маленьких зарплатах, мизерных пенсиях. И вы выйдете на площадь. И вас там же и убьют. Во дворцах будут сидеть те и пировать те, кто куплен на деньги цветной революции.
И так повториться много раз. Ибо методичка одна. Социум плюс психоз. И деньги. Чьи? Сороса! Всегда Сороса. И когда не станет Сороса, то всё равно на деньги Сороса. На Украине геноцид. И много одурманенных. Они реально верят, что москали напали, что москали – это гады, что москали – это вата, колорадо. Им внушили это по самые яйца. По самую матку. Внедрили в яйцеклетки. Дети рождаются с ненавистью к москалям.
Так убили Соцгород.
Это было предательство.
Нельзя было так.
Нужно было постепенно. По капле. И всё равно Автозавод отдали Дерипаска. Рыжему. Книжный бизнес какому-нибудь полуграмотному Стечкину или Гречкину. Это технология Линча. Технология Арабской весны, Украинского февраля. Лоскуты имеют свойство сшиваться. Это как кадры из фильма «Драйвы» под музыку гуру-США, обязательно будет у всех це Европа, тебя переделают в парня, а сына в дочь. Внедрят что-нибудь в тебя насильно. Но не сейчас. После.
Анна, тебе не понравится!
Предательство мужа – это полбеды, беда в том, что Марьюшка вдруг ни с того, ни с чего…ох, уж эти протесты! Болотные площади! Майданы рыжекосые! Эти мальчики с героиновыми дозами, девочки с разрушенными целками, площади, бани, улицы, дыхание грубого ветра, эти козьи взблеивания по телевизору, подружки-завидушки!
Анне всегда завидовали на работе. Не ей самой, а тем вещам, которые были на ней надеты. Но что поделать, если даже халат смотрелся на Анне, как платье из парчи? И когда женщина вскользь намекнула одной бухгалтерше об измене мужа, то у той глаза округлились:
- Как? Тебе изменил Клёнов? Нет. Тебе показалось!
Анна только пожала плечами:
- Я не про измены. Я про иное…
- То есть? Про вино. Давалок?
- Да…бары, кафе и прочую часть жизни.
- Значит, не о себе? – бухгалтерша, словно немного разочаровалась.
- А ещё про новый ресторан одного знакомого…
Более Анне ответить было нечего! Мужчины из девяностых умирали рано…
То инфаркт у них, то инсульт. Пьянка. Зависимость. Курение. Скорая помощь. Кладбище.
В Соцгороде люди могли жить долго, как в Китае до ста лет. Соцгород – это плавающий остров. Во времени!
Всё, что случилось с Соцгородом, напоминало распятие Христа! И тащит Соцгород крест свой выше, выше. Ноги у него чугунные, руки бетонные, хребет железный, голова в космосе возле Марса, яблоки падают, по лбу чугунному стучат. Но идёт Соцгород, руки для объятий раскинул. А тут хлесть – гвозди богатырские повбивали в ладони! Вот тебе и девяностые годы…
Анна боролась, как могла, отбивала дочь от плохой компании, но оказалось – что сражалась с ветряными мельницами. То одна лопасть по башке ей – хрясть, то другая. П тут ещё Алекс начал упрекать, мол, сама виновата, что плохо глядела за дитём.
- Я тебе денег давал, сколько надо. Твоя задача была: уроки проверять, супы-борщи варить и детей воспитывать.
- Да? – Анна пожимала плечами, помешивая суп на плите. – А твоя какая задача? По бабам шастать? Проституток в постель укладывать штабелями?
- Прекрати! Хватит, меня упрекать! – к сорока годам у Алекса вырос пивной живот, волосы побелели. Сутулость, дряблое лицо да умерщвлённое яйцо! Кощей!
У Анны, наоборот, морщинки исчезли, появился румянец, тело было подтянутым, ноги стройными. Похорошела баба. С чего бы? Уж не любовник ли появился?
- Уж лучше бы появился, грешный! – хмыкнула в ответ Анна.
- Ты за детьми гляди! – лицо Алекса побагровело. Но он продолжал хлебать щи. Анна готовила отменно, что борщ, что жаркое, что курицу с грибами, что утку по-пекински. Это у неё от мамы – природное! И вязала Анна хорошо на спицах, и шила, и в доме всегда уют, тепло, пироги! А любовницы бывшие, наоборот, рано постарели, к сорока годам, как бабки старые стали, толстые, еле ходят, видно от любви земной, что тяжела, как глина!
Алекс много пил. Кабы не помер, что ли…
А-то инсульт-инфаркт хватит за одно место, и будешь под себя нужду справлять. Вон от стариков как пахнет мочой! Эх, Алекс, Алекс…
Распинали Соцгород на все красные советские флаги, тащили всё, что можно украсть: металл, войлок, мозги, разработки, достижения. До сих пор заводы стоят разграбленными, больницы недостроенными, люди живут в бараках, соленья-варенья в сараях хранят. На детских площадках особенно на окраинах всё те же находятся советские железные качели. Вдоль дороги алкашные заборы стоят.
Соцгород – это всё!
Это Азия наша, это Прибалтика глупая, это Сибирь с её недрами и лесами, это Чёрное море, это Крым, это большое великое пространство. Что-то удалось сохранить, вырвать из лап капитализма американского. Куда бы н пришли эти америкосы, тут же начинается взяточничество, жульничание, воровство и грабёж через чёрные схемы, приходят америкосы набивают себе карманы, оставляя нищими и разорёнными лучшие страны земли: Югославию, Вьетнам, Ливию, Сирию, Афганистан, Иран, Ирак, Украину…
Как больно Соцгороду! Кровь течёт…
И Достоевский нас предупреждал…
«Не похищение Европы, а попытка выдать её замуж…»
«...и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, все это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия...» - пишет в романе «Идиот» Фёдор Михайлович Достоевский, чьё 200-летие отмечается нынче в России. Только ленивый не пишет о Достоевском. Всякий, прочитавший романы Достоевского, пытаются осмыслить себя рядом с ними. И своё время. Особенно важно в творчестве Фёдора Михайловича – его «европейский период», писатель мечтал о Европе, ибо она пред ним рисовалась из прочитанных им произведений: Расина, Бальзака, Гете, Шиллера. Будучи в молодом 22-летнем возрасте Достоевский перевел Эжена Сю и Жорж Санд. Но Европа, воплощённая в книги и Европа, которая предстала перед писателем – два разных понятия.
Достоевский с беременной женой Анной Григорьевной, а затем с новорождённой дочерью Сонечкой в Европе, где он вынужден скрываться от кредиторов: «…Аня, милая, я хуже чем скот! Вчера к 10 часам вечера был в чистом выигрыше 1300 франков. Сегодня — ни копейки. Все! Все проиграл!». Так пишет Достоевский своей жене (Запись от 18 сентября 1867 года в дневнике Анны Григорьевны: «Он отправился заложить наши обручальные кольца, потому что у нас нечем было обедать».)
Итак, Европа.
И Достоевский.
Кроме этого: Европа и наше осмысление сия великой земли.
О, как много написано о том, что русских не воспринимают, не принимают, не видят их души, не чувствуют сердца. Пишут, что есть две Европы: официальная и земная. Но всё-таки, писатели стремились в неё, шли, жаждали, эмигрировали, проникали, читали, увлекались.
Что может быть притягательнее Европы? Маняще, сладкоголосо, безупречно? И что может так отталкивать одновременно?
Итак, Достоевский с шестнадцати лет собирался в Европу, но попал туда лишь тогда, когда ему исполнилось 41 год. Грёзы о стране чудес, переводы романов на русский язык, сочинения страниц о венецианской жизни и вывод писателя, что пребывание за границей «очень скучно, где бы то ни было».
И сразу же – турбулентность европейская для Достоевского, мало того, что писатель много играет и проигрывает, но и смерть младенца, скудость материального обеспечения (из писем Достоевского), постоянно приходилось закладывать вещи, затем их снова выкупать. "Нет, на родине лучше: тут, по крайней мере, во всем других винишь, а себя оправдываешь..." (слова Свидригайлова, роман "Преступление и наказание") И ещё европейский холод. Холод всегда! Что девятнадцатый век, что двадцать первый, поэтому вот вам «Северный поток», а вы нам что? «Всего более натерпелись мы из материальных неудобств в Женеве от холода. О, если б Вы знали, как глупо, тупо, ничтожно и дико это племя! Мало проехать, путешествуя. Нет, поживите-ка! Но не могу Вам теперь описать даже и вкратце моих впечатлений; слишком много накопилось. Буржуазная жизнь в этой подлой республике развита до nec-plus-ultra. В управлении и во всей Швейцарии - партии и грызня беспрерывная, пауперизм, страшная посредственность во всем; работник здешний не стоит мизинца нашего: смешно смотреть и слушать. Нравы дикие; о если б Вы знали, что они считают хорошим и что дурным. Низость развития: какое пьянство, какое воровство, какое мелкое мошенничество, вошедшее в закон в торговле. (…) В моем мрачном и скучном уединении - ведь это единственное утешение мое. Анна Григорьевна находит себя счастливою тем, что со мной. Но мне надо и Вас, надо и родины…»
Молодец, Достоевский: «Да и вообще у нас, в русском обществе, самые лучшие манеры у тех, которые биты бывали, — заметили вы это?»
Кто гостил в любой из стран, путешествовал, тот понимает, о чём речь. Неуклонное стремление в Европу заключено во внутреннем влечении, а не во внешних факторах. Оно историческое: любование через предметы искусства, музыку, литературу. И в то же время – это неистребимое отталкивание, обратно на родину, ибо на одной музыке жизнь не держится. Когда в семье Достоевского произошла трагедия: смерть Сонечки, писатель рыдал навзрыд, а соседи вызвали полицию. И вот в Европе всегда так: мы гостили в Испании, помню, как нам не разрешалось шуметь, а мы – русские – любим большие компании. "Но пуще всего их нечистоплотность! Киргиз в своей юрте живет чистоплотнее (и здесь в Женеве). Я ужасаюсь; я бы захохотал в глаза, если б мне сказали это прежде про европейцев. Но черт с ними! Я ненавижу их дальше последнего предела!..." (письмо другу А. Н. Майкову, 1868 г. из Женевы) И вот это стремление: переделывания русского человека! Вымарывания из него русскости, его привычек, языка, его культурных ценностей. Это чувствовал Достоевский: «А то живут здесь семьями, детей воспитывают, по-русски отучают, а, главное, возвращаясь домой, прожив последние поскребки, еще думают нас же учить, а не у нас учиться…» Получается, что ничего не изменилось ни в поведении европейства, ни в складе ума, ни в том, что русских, якобы надо учить. И вот учат по сей день.
И ещё: про эмиграцию, произошедшую в настоящие дни по воле войны в Средней Азии, разбомблённой Сирии. Когда толпы беженцев пробирались в Европу с вещами, стариками, детьми, пытаясь осесть там.
Но вот страницу про «це европа» всё-таки никак не могу обойти стороной. Европейская интеграция – это тоже мечта связать себя «всей украйной», как и безвизом, стать не просто частью, а ей самой. Русским людям тяжело понять это стремление, ибо русский мыслит «не просто категориями поесть-поспать-стать чуть богаче, русский берёт глобальностью, мыслит космосом, всеохватностью. Европа – это обещанный мир с хорошими домами, высокими пенсиями, сытым существованием. И, конечно, свободой. Об этом много говорится.
Чувствовал ли Достоевский эту связь с атлантами? Видел ли её? И отчего для нас Европа - сказок, некой тоски сладкой, музыки парфюмерной, а мы для европейцев обязательно бородатые мужики с балалайкой и медведями в сарафанах? И всё равно, сколько не стремись, слиянья не получится. И Европа всегда будет находиться в состоянии желания быть похищенной, дабы выйти замуж в свадебном возрасте? Уже не для этого ли в «Преступлении и наказании» Разумихин приносит находящемуся в изношенной одежде Раскольникову новые сапоги: «…потому что заграничная работа и товар заграничный: секретарь английского посольства прошлую неделю на Толкучем спустил…». И вот это переодевание-переобувание в одежду не русского пошива и изготовления тоже символично: ибо преступление совершено на русской почве, а переодевание идёт во всё европейское. Преступление само по себе «ряжено», «переформатировано» если говорить современным языком.
И вот Берлин, который произвел «самое кислое впечатление» и Достоевский: «не выспавшись, желтый, усталый, изломанный, вдруг с первого взгляда заметил, что Берлин до невероятности похож на Петербург. Фу ты, бог мой, думал я про себя: стоило ж себя двое суток в вагоне ломать, чтоб увидать то же самое, от чего ускакал?» Значит – это тоже Европа? Приехать в Европу невозможно, как и уехать из неё: Достоевский так же, по-прежнему восхищался картинами Дрезденской галереи и презирал немцев. А Париж? «Войдите в магазин купить что-нибудь, и последний приказчик раздавит, просто раздавит вас своим неизъяснимым благородством». Вот это давящее благородство, одновременно с беспринципностью, надутыми щеками, подделками, фальшью на фоне того, что скрываться Достоевскому от кредиторов приходилось около двух лет. Вскорости писатель покончил со своим пристрастием к игромании, говоря современным языком: «Десять лет... я все мечтал выиграть. Мечтал серьезно, страстно. Теперь же все кончено!(...) и…Появится среди ночи пророк в Cafe; Anglais и напишет на стене три пламенных слова. Они послужат сигналом гибели старого мира, Париж рухнет в крови и пожарах со всем, что составляет теперь его гордость, со всеми его театрами и кофейнями!..»
Итак, про пожары в Париже: предсказания сбываются! Улицы…взрывы…теракты…Собор «Нотр-Дам».
«Улицы освещены пучками газа, о которых у нас не имеют понятия. Великолепные кофейни, разубранные зеркалами и золотом, на каждом шагу. Тут и сборища, тут и приюты. Даже жутко входить в эту толпу. И так странно она составлена. Тут и старухи, тут и красавицы, перед которыми останавливаешься в изумлении… Все это с трудом толпится в улицах, тесно, густо. Толпа не умещается на тротуарах и заливает всю улицу. Все это жаждет добычи и бросается с бесстыдным цинизмом на первого встречного…» (Достоевский, «Зимние заметки о летних впечатлениях»)
Но сколько бы раз нас не предупреждал писатель, что любовь наша к Европе, похожая на страсть иступляющую, любовь роковую, скорее всего жертвенную: ибо там умер младенец Достоевского. Что мы молимся на Европу, как на редкую икону, что мы дышать пытаемся воздухом Европы, надевать наряды её! Вспомните, что наша мода зациклена на «евро моде», что наша обувь – «евро обувь», «брендовая». Мы падки даже на «секонд-хенд». И тут дело не просто в уравнивании, что мы – есть они, нет, тут дело в вынужденном соседстве. Да, неудобный сосед, сверлящий с утра до вечера стены, да он доставляющий дискомфорт, непонятен отчасти, он то и дело объявляет санкции, но при этом он ходит в гости, как мы к нему ходим, он у нас покупает, мы у него, он замерз, мы ему – газ-нефть, тепло. Ибо у нас этого – звались. Кроме этого, Европа – это прекрасная дама, вечно молодящаяся, румяная, вкусно пахнущая, красиво одетая. И, что уж там скрывать, богатая. Дама на выданье. Ждущая свах.
Кто есть её потенциальный жених? Нет, не грубый завоеватель, не услужливый эмигрант, не кичливый обладатель, во что бы то ни стало, лишь бы «це европа». Это равный партнёр. Надёжный друг. Спортсмен, литератор, музыкант, искусствовед, равный, чтобы не кричать: я ровнее.
Вот тогда мир уравновесится. Станет гармоничен. Не зря же Достоевский, несмотря на дальнейшее размеренное разочарование, стремился побывать в Европе в юношеском возрасте…»
Но мы не вняли предупреждениям!
Мы не стали сопротивляться. Мы пошли по инерции туда, куда нас поманили! А поманили нас в лабиринты!
ЛАБИРИНТ 1
ТОРЖИЩЕ
На Руси понятия площадей были собраны в одно, как на снизку бусы – это торг, торжок, торжище. Слово ярмарка пришло позже, от немецкого слова Markt. А ещё базар Basar. И крытый рынок Markthalle. Ох, уж мне эта торговля! Ох, уж мне этот дух азарта! Подняться надо было рано, до света, надеть шапку, тулуп, подпоясаться и – лети Птица-Троечка в ряды торговые, не поминай лихом!
Площадь…это не просто продажа еды, одежды, это и зверинец, и балаган, и любовь копеечная!
Площадь – это и колокол вечевой, это и церковь-матушка. Это народ нарядный, народ городской, народ ездовой.
Города русские имели три составляющие части, как основание – кремль, посад, торг.
В девяностые годы всё стало торгом, всё стало площадью, купи-продай! Рынки звали толкучками. Эх, натолкались мы по рынкам-то, натолкались! Подружки челноками подрядились. В Турцию на две ночи стали ездить с долларами припасёнными, обратно из Стамбула шмотки везут – залюбуешься какие кофтёнки, юбчонки, бельишко-маечки, куртки из болоньи, перчатки из замши. Ситец, лён, парча – всего навалом. Стоят подруженьки, за прилавками, а ноги мёрзнут, пальцы не гнуться от ветра, что пробирает до костей – мягоньких, беленьких, не привычных к морозу. Некоторые подружайки раньше в конструкторском бюро работали, некоторые в технологическом, кто-то консерваторию закончил, кто-то курсы литературные. Эх, торговля, торговля! Бери, дёшево отдам!
И распродав всё, что привезено было из Стамбула – вновь в дорогу! В жаркий июльский кипящий голосами базар восточный. Эх! Ладошки у подружек розовые, щёки обожжённые солнцем турецким, фигуры расплывшиеся от переедания. Где вы?
Кому-то жильё своё приходилось сдавать в аренду. Квартиру со старой бабкиной мебелью, продавленным диваном, холодильником «Саратов» или «Саратов – 2», с ковриками вытертыми до дыр, шторами, висящими на проволочных самодельных гардинах. У кого не было таких – с металлической натяжкой, двумя коробочками, купленных на том же рынке второго Соцгорода – то ли гардинах, то ли просто металлических струнах? А ещё, помнятся, стенки мебельные со скрипучими дверцами, ручками-рогаликами, и антресоли новомодные, в коих хранились зимние вещи: мужа, бабки, детей. Шапки вязаные в три ряда, варежки пуховые из кроличьей шерсти, носки из собачьей кручёной пряжи! И пальтишки, изъеденные молью – этакое прожорливое серого цвета, с толстым брюшком насекомое, с невзрачными мелкими крыльями. Неуничтожимая! Чем только не брызгай, какой аэрозоль лавандовой!
А на кухне тараканы водятся – шоколадного цвета крылья, лакированные усы, прямо царь! Глянешь под клеёнку – а там целая семья: мама, дети, твой кусок доедают, скалятся!
Девяностые годы – великое царство барахолок! Рынков! От смачного криминального Чиркизона, до китайских ночлежек. Огурцы малосольные, много перчёные. Эх, ядовитые! Съешь - и ни в кого не превратишься. Разве только гастрит с панкреатитом наживёшь. И пойдёшь к врачу. Но там тоже – рынок! Справка три рубля, анализы четыре, всё остальное по пять. То ли лечишься, то ли что-то покупаешь от рентгена до махонькой справки. Выходишь из поликлиники – не нарадуешься, что жив!
Торжок – это, когда бабули сидят возле магазинов и продают разную снедь. Ягоды только что из леса. Грибы. Как-то запомнился старик всем! Сидит себе по пятьдесят рублей грибов лесных за ведёрко из-под майонеза продаёт. Три грибочка в каждом. Хиленький такой старикашка. Что за грибы? Да разные – опята, лисички…
Площади, кроме торговых, бывают народными – для шествий, для парадов. Для памятника вождю. Для собраний. Для сборов. И, конечно, для праздников с флажками и шарами. Само по себе понятие шествие идёт издревле, оно от вхождения на осляти, от сопровождающей толпы, для агитации, для поднятия воинского духа тем, кто уходит на фронт.
Поэтому площадь в городе – это некое сосредоточение горожан, место сбора, место силы. А ещё для остановки общественного транспорта. Площади – это символы. Это памятники. Это красота. Названия у площадей, словно поэмы! Красная площадь. Центральная. Мощёная. Великая. Ленинская. Пречистенская. Банковая. Танковая. Огромная. Космическая. Исаакиевская.
Площадь – это плавучий остров. Он перемещается вместе с солнцем.
Место под площадь всегда выбиралось на взгорке, чтобы все улицы вели наверх, к солнцу. Здесь устанавливали репродуктор на одном из деревянных или каменных, бетонных опор. Площадь – это нечто освященное, полукруглое или квадратное, а чаще прямоугольное. Направо – школа, налево – Дворец культуры, посередине фонтан. И небольшой скверик. Цветы. Запах акаций. Чуть поодаль – банк. Это престижно иметь банк, церковь, магазин. И чтобы дети веселились. На скамейках, чтобы влюблённые сидели и целовались. И чтобы музыка.
Чья площадь? Твоя? Моя? Она общая. Это площадь большой любви, площадь родного человека, большой радости, родного горя, небесного величия, торжественности, мраморности, площадь памяти. Можно забыть улицы, дома, деревья. Но площадь никогда не забывается. Это сакральные воспоминания. Некая закладка, где стела героев, памятник писателю, это мемориал, вечный огонь, большой костёр возвышенного и пионерского чувства. Наша родина самая сильная, наша родина лучшая самая…
А ещё за аллеей библиотека. Всегда библиотека. Для всех времён.
Плохо, когда площадь превращают в зону торговли. Раскладывают палатки, привозят овощи: картоху, морковь, свёклу. Лучше бы книги привезли! Картины! Вот идут китайцы – стихи слушают. Идут корейцы, взгляды сияют. Идут монголы – в ладоши хлопают, языками прищёлкивают от радости. Идут американцы и тоже дивятся, надо же: стихи! Ой, ой! Такую нацию не победишь!
Выходи на площадь: твори молитву! Православную! Честную! Чистую! Со ангелами!
Люди мои площадные! Люди бубенчатые! Звонкие!
От слова торжище произошли слова отторжение, вторжение, торжество. И колышется людское торжище. Площадь – это протесты, несогласия, борьба, деяние. А кто за дитём твоим посмотрит? Гляди, здесь на торжке ему сигарету первую предложили, рюмаху водки, а-то и чего похуже таблетку, травку, укол. Вторглись в твоё родное, невыразимо любимое, в чудесное. В твою сказку. Ибо дитя – это нечто радостное и праздничное. Это родное! И тут вдруг отторгли на торжке. Увели, отъяли. И непослушное дитя стало, не подчиняется, отвергает всё, что тобою, мамочка, сказано.
- Не буду. Не хочу. Не стану.
Отрицается всё – твои взгляды, устои, стихи, песни. Твоё изначалие. Вот говорят: борьба отцов и детей. Нигилизм. Слово-то какое не ненашенское! Гюстав Лебон – известный французский философ, психолог – ввёл термин управление толпой. Родное торжище, тобой могут управлять лидеры, краснознамёнцы, писатели, а также Иуды и предатели. Смотря в чьих руках окажется знамя, транспарант, клич! Собрать толпу, то есть торжище не сложно, кто-то вышел погулять просто, кто-то из любопытства. И всё горит, полыхает, переворачиваются машины, громятся витрины, бушует огнь ненависти к власти, захвата зданий. Как по программе – почта, телеграф, дворец!
Торжище – это наша Сибирь с нефтерождениями, с золотыми приисками, лесами, реками, торжище – это Урал с его металлом, Казахстан с газом, Алтай с полезными ископаемыми, с минералами.
Торговля – это тело человеческое. Для любви. Для наслаждения.
Торговля – это ты сам со своим руками, умеющими шить, вязать, брать, трогать, ласкать, переносить тяжести, считать сдачу, находясь за кассовым аппаратом, готовить еду в кафе, разносить напитки, продавать мороженное. Одни и теми же руками можно играть на баяне, на гитаре, на валторне. Теми же руками можно перебирать струны и петь на стихи графомана и на стихи Цветаевой.
Торжище родное, безмятежное, материнское.
Перейти торжище – и оказаться на краю обрыва. Мечтая о полях с гречихой, лесах с кедрачом, молочных реках и кисельных берегах.
Торг есть торг, так сказал Карл Маркс. И Ленин-писатель. Горький-сказитель. Есенин с верёвкой на шее. Маяковский с вывернутыми устами от любви и горящим сердцем.
Мы – маленькие торговцы себя. Себя пишущего, ищущего, изобретающего. Мы продаём свой труд за деньги. Деньги – это тенька, марки, зайчики, гроши, динары, тугрики, рублики.
Что всегда хотел Соцгород? Справедливости? Равенства? Братства? Честности? Он хотел отмены торговли. Торжища. Торжка. И Соцгород за это распяли. Христос был первым коммунистом в планетарном смысле этого слова. Сейчас коммунисты не те. Они извращены духом торговли. Они забыли огромное колыхающееся торжество Торжка. Дух его справедливости: каждому по способностям, каждому по надобности, каждому поровну. За любовь, равенство, справедливость не убивают. Убивают за несправедливость, за жадность, за отъём твоего у тебя. Убивают за деньги. А они – смешно сказать – из бумаги. А ещё они – виртуальные, то есть воздух, это крипто валюта.
Был у нас один странный на автозаводе человек – Беря Карманов. Он изобрёл деньги во имя себя – Борисовки. И напечатал их в типографии. Даже пару лет такие борисовки были в хождении, пока Беря не умер. Хоронили его все наши – автозаводцы. Беря писал неплохие стихи. И был большим аферистом.
Торговля – это и есть афера. Кто кого обманет. Ты мне товар, а я тебе деньги. Ты мне деньги, я тебе товар. Для кого-то ценность – это дом или остров. Для кого-то ценность книги, коврики бабкины. Для вас это безделица, для кого-то храм. Торжище – это разные субстанции по меркам каждого. Но то, что все мы втянуты в торговлю – это верно.
Никогда не думалось, что можно продавать воздух, воду. Смешно! Продавать воду! Она из атмосферы, то есть ничья, общая. Она принадлежит всем: но кто-то решил, что ему. Вода может быть посеребрённая специальными катализаторами, кипячёная, очищенная, то есть пропущенная через уголь. Скажу честно, очистить воду нельзя! Как можно убрать оттуда металл? Да никак. Как убрать растворённые в ней таблетки? Фекалии? Можно вынуть бревно из реки, можно подождать, когда осядет песок, но убрать что-то полностью в ней растворенное невозможно. Априори. Закон химии. Но вот разлить по бутылкам и продать, навязав людям, что твоя вода самая чистая – это можно.
Далее – продать воздух, сказав, что твой чище! Скажу честно, весь воздух грязный, деревья, которые призваны очищать, вырабатывая кислород своими зелеными хлорофильными листьями не справляются! Но вот изобрести технологию управления людьми при помощи якобы загрязнения ими атмосферы – это возможно. Это и есть торговля воздухом, то есть принципами зелёной технологии. Можно заставить людей поверить, что нельзя жечь костры, глубоко вдыхать, испускать дух, жечь дрова, уголь – якобы таким образом не загрязняется воздух. А вы видели грязный воздух? Видели ли вы воздух как таковой? Нет! Но управлять при помощи невидимой атмосферы людьми – возможно! Я тебе даю чистый воздух, а ты плати за это в казну государства! Плати за мусор. Плати за тепло. Плати, плати!
Мусор тоже можно продать. Саму идею мусора. Продать свалку. Купить свалку. Вымести сор из избы. Продать этот сор. То есть скандал, раздрай, боль, страдания. Человек от природы любопытен, любит подглядывать в щёлку. Это тоже продаётся! Хочешь знать, что у кого происходит? Купи газетку!
Даже историю своей страны продать можно.
Эмоции. Боль. Страх. Нежность!
Меня душит нежность…
Меня душит любовь.
Несправедливость.
И жалость.
Не правда, что жалость – это унижающее чувство. Отсутствие жалости – вот это беда.
Маленькая пенсия после девяностых – это отсутствие жалости к старости. За что стариков обидели? Они – строители справедливости, правды и добра.
ЛАБИРИНТ 2
С древних времён люди пытались найти способ убеждения, умения отстаивать своё мнение, склонять на свою сторону. Об этом писал Аристотель. Есть три основных линии в фундаменте: пафос, логос, этос. Риторика – это не просто тезисность, а переход горячего в холодное, мягкого в твёрдое, черного в белое. Умение убедить – это искусство. А умение переубедить – это искусство вдвойне. Есть ещё возможность перекупить, перезапустить, перезарядить. Не хотелось бы эпохи вражды, даже с самыми глупыми можно примириться. С безнадёжными. С потерянными в пространстве. Дезориентированными.
Но начнём с девяностых, с того, что Россия всегда была донором, всегда могла придти на выручку, оказать братскую помощь. Принести дары, как те волхвы в виде смирны, золота и ладана.
Недавно отметили 800-летие Александра Невского. 800 лет прошло, каждый шаг помнится. Каждый кустик. Ветка. Каждый шорох. Ничего не забылось.
Память священна.
Да, в России по-другому. Но не станем сравнивать. Надо работать с тем, что есть. Во имя будущего. Потому, что с нами Бог. И Бог в правде.
Конечно, если идти на компромисс, то упрекнут в безволии, в слабости, в бесхребетности. Но давайте поищем истоки разногласий. Вернёмся в конец девяностых, начало нулевых.
Итак, вышла книга «Украина – не Россия». Отчего не было ответа тоже в виде книги «Россия – это тоже Украина». Поэт Борис Чичибабин Харьковский поэт писал, предупреждая, о процессах «украинизации», внедрения чуждого, а музей Степана Бандеры был открыт на севере Львова в начале 1999 года в Дублянах и, причём, не просто так, а в качестве культурного (?) подразделения Львовского национального аграрного университета. Вот-вот не национального, не политического, а именно культурного. Чувствуете откуда ветер? Начинают всегда с мирного и безобидного понятия – культура. Казалось бы, а что страшного-то? Изучить биографию, объяснив, мол, время такое, а жестокость и насилие списать на свойство характера оного «хероя». Инициатором создания «националистического уголка» стал ректор ЛНАУ. Где была наша в этот момент реакция, отпор, где был ответ? Отчего молчали? В 2002 году на территории Львовского национального аграрного университета открыли бронзовый памятник Степану Бандере, которого прозвали «великим сыном украинского народа». Университет также выпускает периодическую газету «Известия музея Степана Бандеры». И деньги были выделены – бронза (!), где добытая не стану спрашивать. Но…предупреждали! Говорили! Ладно, не упрекаю. Так вышло. Проморгали.
Перейдём к пафосу и логосу.
К ЛОГОСУ идейному.
Я считаю, что он утерял свою мускульную силу. Ибо проникли в руководство мысли о свободе, о европеизации, о окультуривании западом и слиянии.
Хватились лишь тогда, когда стало совсем невмоготу – когда девочек стали переделывать в мальчиков и наоборот. Когда психическое извращение и разрушение религиозное возведено в высшую степень.
Расскажу более приближенно, на примере своего ребёнка, чему учили его в Педагогическом Университете? Тому, что нужна демократия, свобода, что государство у нас плохое, что Россия – это Рашка.
Сейчас хватились… Но зёрна уже брошены, всходы заколосились. Отчего в противовес не был создан Музей Анти-Бандеры, куда можно было пригласить львовян учиться? Или не было журнала литературного, где бы публиковались украинцы с произведениями патриотического содержания?
И сейчас ещё не поздно создать институт ПРАВИЛЬНОЙ направленности и создать печатный орган соответствующий. И пригласить туда, обучаться людей с Украины на бюджетной основе. Выделили же нашим по 10 тыс перед выборами, пенсионерам. Также и дайте писателям, поддерживающим вас, пишущим прекрасные романы, призывающим к добру и справедливости. Мы есть! Вот – мы! Сколько можно по миру побираться на издания книг?
Далее перейдём к ЛОГОСУ вечному.
Это я о гуманизме.
Дело в том, что на Украине почти половина населения русские, русскоязычные, воспитанные на Пушкине, Есенине, Лермонтове, Булгакове, Шевченко, Лесе Украинке, Гоголе. Недавно в седьмой раз перечитала повесть «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» и до сих пор не помирились. Поймите, что нам, русским, больно от этой ссоры. Если искать, кто виноват, а кто не очень, то смысла не получится, исход будет тупиковый. Помириться? Вряд ли, ибо и с той и с другой стороны жертвы. На это и рассчитывал Запад. И боль, боль, сплошная боль…
Но вот издать хорошую книгу о том, что есть общая прародина, что общие корни, язык, вера, это мы можем.
И она уже написана. Она есть. Ибо – так стучат наши сердца, вы посмотрите на мою кардиограмму – там текст этой ПРИМИРЕНЧЕСКОЙ книги.
ЛОГОС украденный:
это насильственное насаждение украинского языка и запрет иных. Не знаю, станет ли лучше от этого языку, будет ли он языком Пушкина, напишутся ли на нём великие романы уровня Достоевского, споются ли на нём романсы Лермонтова? Вряд ли. Язык должен быть тем, с каким человек родился, взрос…
Можно, конечно, поговорить о том, что такое декоммунизация. И кто её автор? Но есть ли в этом смысл. Я считаю, что национализм вырос у нас на глазах, мы его видели, слышали. Но остались глухи и слепы в те годы. Поэтому надо немедленно взяться за перо и объяснять, объяснять, раскрывать глаза людям. Они жаждут этого! Всё в ваших и наших руках! Главное, не спать.
И ещё немного о ПАФОСЕ, я же обещала.
Хочу дожить до того момента, когда мы снова вернёмся в братство. Не хочется, чтобы Украина стала очередным Тайванем. Вы же понимаете, что дело идёт к этому. Что прорастает чуждая среда, что она устраивает там свои гнёзда. Мы проглядели, а Запад этим воспользовался. Он вообще такой! Под лозунгами: мы вам несём демократию, под футболками с сердечками и стразами, под розовым и пушистым кроется алчность и бездуховность.
Взять силой – это ЭТОС. Сила не только в оружии. Сила в слове. В слове прочитанном. Услышанном. Произнесённом. Как бы я отрицательно не относилась к блогерству, но это крайняя мера: блогеры нужны сейчас. Причём подготовленные, с хорошим языком, культурой. НЕ просто развлекаловка, не дай Бог, стрим, насилие. А высококлассное, обучающее. Убеждающее.
ЛАБИРИНТ 3
Анна изучала в Университете, как американцы покоряли чужие земли. Коренное население за бусы позволило расположиться у них в домах, за стекляшки отдало плодородные поля, за цветные осколки. Американец, если обманул или присвоил – счастлив. Это такая религия – укради! Ложь – это как святой дар, присвоение чужого – благость. Грабь, отбирай, тащи в свой карман. Воровать, брать взятки, последнюю копеечку брать у нищего – их кредо.
Кто тащил на Голгофу Соцгород? Мы сами. При помощи американцев. Нам показали кого и как тащить, и мы поволокли. Нам сказали, как вбивать гвозди, как не жалеть никого. Как разорять завод. И откуда взялся это Дерипаска? Или Терипаско. Или того хуже – Теребильщик. Откуда он вывалился? Кто его назначил? Но теперь вместо завода – склад, а нас пересадили в импортные автомобили. Мы стали зависимыми, как от бус индейцы. Мы как Большой Крылатый вождь повелись за цветные стекляшки. Мы зависимые от Китайских телефонов и смартфонов, а ведь это мы первые придумали и собрали сотовый телефон. Но у нас и это отобрали! Мы зависимы от одежды, сшитой в Китае, от колготок, от обуви, от средств связи. У нас даже система связи не наша, а чужестранная. Некая мифическая Свифт, коза её дери. Ничего нашего, кроме разорённых заводов, растащенных по карманам и находящихся в офшорах богатств Соцгорода.
Где, в конце концов, золото партии? Отдайте нам, верните назад!
Анне удалось отвоевать дочь у плохой компании, вырвать из цепких лап.
И выдать замуж.
Но тут иная напасть – сын связался в институте с парнями, имевшими плохие склонности. Вот тебе и демократия.
Но и сына удалось отвадить от всяких дурных привычек. И женить.
Осталось только заняться своей собственной судьбой. Анне всегда хотелось съездить на море. И она решила – еду! Тем более у Алекса были свои дела. Он остался дома…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Я – ваша тысячелетняя сестра
Анна лежала завернутая в тулуп. Голова её была замотана в какую-то ткань, заменяющую бинт, руки не двигались. Она попробовала оглядеть окрестность, точнее небольшой квадрат, пахнущий рыбой, тиной, водорослями, старыми рыбацкими сетями. От подстилки, где лежала Анна, также пахло сушёной воблой, кальмарами, креветками, под спиной кололись чешуйки рыб. Они были перламутровые, слюдяные, налипали на запястья, на пальцы. Хотелось пить. Страшно хотелось. Анна облизнула сухим языком губы и слабо простонала.
- Где хоронить-то будем? – услышала Анна старушечий, хрипловатый и, как показалось женщине, знакомый голос. Голос…голос…
- Ты погодь, матушка Евпраксия, авось очнётся эта рысалка! – кто-то покашливая ответил старухе. «Наверно, её муж, – догадалась Анна, – но отчего рысалка? А не русалка? И кто у них умер?»
- Ты умерла! Ты! – завопили какие-то дети. Или Анне показалось? Она снова провались в забытьё. Очнулась Анна от того, что старушечьи руки шарили по её обнажённому телу. С левого мизинца было снято кольцо с алмазом. Махоньким таким, кристалловидным. Кто же его подарил Анне? Кто? Вспомнить не удавалось, болела голова. Затем бабка Евпраксия резко дёрнула, вырывая серёжку из уха. Анна хотела возразить, но не смогла даже пошевелиться, видимо у неё что-то здорово повредилось в организме. Наверно, перелом? – снова подумала Анна и безнадёжно погрузилась в сны. Затем бабка обмывала Аннино тело, и женщине удалось слизнуть с губ пару капель влаги. В комнату вошёл ещё один человек, Анна не увидела, но догадалась по дыханию – он был моложе бабки Евпраксии и деда Элдриджа. «Странное имя? Кажется, это название корабля-невидимки? Да, где я, в конце концов! Оденьте меня! Холодно же!»
- Какая красивая и молодая женщина, – произнёс тоскливо вошедший. По голосу ему было лет тридцать-сорок.
«Красивая и молодая? Это не я! – подумала Анна. – Мне как минимум лет пятьдесят, а то и все шестьдесят! Интересно где я, есть ли у меня дети, семья?»
Старуха тщательно запихивала Анну в какой-то мешок, в котором было прорезано отверстие для головы и рук. От мешка тоже пахло рыбной трухой.
- Помоги мне, Василий! Видишь, не справляюсь я!
Василий дотронулся до груди Анны.
- Она тёплая! – воскликнул он.
- Ещё бы, остыть не успела. Давай уж скорее, а то охладеет, закостенеет…
- Проверь, мама, пульс!
- Да проверяла уже! И пульс, и зрачки, и огнём ладони жгла, мертвая она…пять дён лежит, скоро вонять станет…
- Ну, ну…дай фонарик, ещё раз проверю!
Василий направил тонкий луч на лицо Анны. И женщина поняла: надо дать знак. Скорее! Скорее!
- Пить…пить! – слабо прошептала Анна и открыла глаза.
Или её показалось, что открыла и прошептала? Надо ещё раз! Ещё!
- Дай пить! Сука!
Анна подняла руку и вмазала Василию промежду глаз! Затем в скулу, в щёку! Ладонь была горячая. И тяжёлая. Затем Анна расправила на себе съехавший мешок.
- Я живая! Живая!
Василий в испуге отшатнулся:
- Мама! Воды дай! Из ковша! Питьевой! Кипячёной!
Он кричал так, что прибежал дед, взмахнул руками:
- Я уже могилу выкопал, дурень!
- Дурень, что выловил эту рысалку! Теперь проблем не оберёшься! – возразила бабка.
Анна пила жадно, но экономно, по глотку. Она слышала, что про неё сказали: лежит пять дней неподвижно. Значит, много пить нельзя, иначе можно действительно умереть от заворота кишок.
Василий держал голову Анну в большой широкой ладони. Ему было тридцать семь лет.
Затем он подхватил женщину на руки и отнёс её в комнату, на кровать.
- Ты зачем мертвятину на свой матрас уложил? – проворчала старуха. И Анне опять показалось: голос знакомый. Очень и хорошо знакомый!
- А на чей я уложу? Я всегда сплю на нём, когда к вам приезжаю! Боюсь представить, что случилось, если бы не смог вырваться к вам! Вы бы живого человека закопали! Ну и ну!
Руки у Василия были сильными, голос твёрдым, уверенным.
- А что жена скажет, Машка? Дети что?
- Так я же не прелюбодействую: я человека спасаю!
- Это ж рысалка! Она с моря появилась! И неизвестно чья? Можа криминал какой? Её можа бандиты ищут! Найдут и всех убьют! И деда, и меня! И тебя, дурак, заодно!
- Мама! Разве лучше, как вы? Грех на душу? – Василий укрыл Анну одеялом, поправил подушку.
- Неси ей поисть! – вступил в разговор дед Элдридж. – Давай, давай, каши там какой-нибудь! Щей!
Анна снова впала в забытьё. Кажется, прошло ещё несколько дней. Василий с бабкой отпаивали её чаем с малиной, куриным бульоном, жидкими смесями для детей. И постоянно спорили, куда девать Анну. И что сказать, если вдруг кто-то придёт к ним в дом?
- Да кто к вам придёт? Кому вы нужны? Живёте на отшибе! Затворники! Отшельники! – Василий не отходил от Анны ни на шаг. Спал в комнате рядом, на топчане. Ворочался, часто вставал и выходил курить во двор.
- Ну, мало ли…
- Да…
Старики Конышевы любили море. С детства рыбачили, уезжать не хотели. Хотя место, где они жили, было совершенно бесперспективным. А может просто сюда ещё не добрались дотошные москвичи?
Было уже по-осеннему прохладно, отдыхающие, любители северного Крыма разъехались. В посёлке народу было мало. Магазин далеко, около километра вверх в гору. Конышевым много раз предлагали переехать в Армянск, но стрики отшучивались: мы любим креветки, пользительно, от всего помогает! От склероза и артроза!
У Анны была тяжёлая амнезия. Она ничего не могла вспомнить. Совершенно ничего. Ни капли. Кто она? Что она? Зачем оказалась в море? Куда путь держит? Василий дотошно расспрашивал стариков: отчего те не отвезли женщину в больницу?
- Так ночь была же! – пояснил дед. – Кто ж к нам поедет?
- Да! А на утро стало понятно: не жилец она! – поддакнула бабка Евпраксия.
- И что было дальше? Ну, что? – Василий тряхнул деда за плечи.
- Так это…стыдно нам…но мы кольцы златые с её пальцев сняли и в город свезли в ломбард! Нам деньги нужны были, за газ платить, свет…по квитанциям. Задолженность у нас треклятая!
- Вы ещё и обворовали несчастную женщину? – Василий тряхнул головой. – Вместо того, чтобы помочь, вызвать врача, вы занялись разбоем! Вы совсем одичали тут!
- Ну…
- А если бы женщина умерла вправду, то что? Что?
- Так закопали бы…
Василию всё время отвечала бабка. Дед сидел за столом, опустив вниз голову от стыда.
- Дураки! Вас же вычислят по кольцам в ломбарде! – Василий чуть не поперхнулся от крика. – Женщину наверняка ищут. По приметам. По тому, как она одета была, какие на ней украшения. У неё же есть наверняка родственники!
- Ага…родственники вшивые! Что же не ищут до сих пор. Уже десять дней, как она тут. Только одной манки на неё килограмм ушёл и бульона! А ягод! А молока! – бабка всплеснула руками, охая.
- Ну-ну…а в тюрьме-то еда бесплатная, мамусь! – усмехнулся Василий. – Вы совсем из ума выжили!
- Чего-о? какая такая тюрьма? Ничего не знаем! Она нам сама кольца отдала. Добровольно! Сказала: купите поисть! Лекарств там, бинтов! – бабка попятилась к двери.
- Ложь! Она ничего не говорила пять дней. Лишь на шестой попить попросила! Я сам слышал! – Василий стукнул кулаком по столу.
- Докажи!
- Вас на детектор лжи посадят. Как миленькие, всю правду выложите со страху! Да ещё в штаны накладёте!
- Ой, что делать-то? Что?
- Договариваться с потерпевшей…
- Так она ничё не помнит! Оглашенная. Рысалка…
- Вспомнит! Её надо лишь в больницу отвезти! – твёрдо решил Василий.
- Не смей! Не смей, сын, родителей подставлять! – дед мотнул головой. – Христом Богом прошу!
- Ладно. Я в интернете погляжу, как за такими, на голову ушибленными ухаживать! – смилостивился Василий. – Хотя я до сих пор не понимаю: как быть? Что делать? И вас, глупых стариков жалко. И женщину эту незнакомую тоже…как хоть её зовут?
- Не знаем! Она молчит…
- Документы при ней были какие-нибудь?
- Нет. Только бумажка или бейдж в кофте какой-то размокший…с надписью «Анна» или «Лоререя», не понятно.
- А что на ней надето было? Не в мешке же она из-под рыбы приплыла!
- Да обычно…
Но тут в разговор снова вмешался дед:
- Нет, наоборот, одета она странно как-то, платье длинное, люксовое, пиджак, туфли красивые, как у Золушки из сказки…я утром на рыбалку пошёл, как всегда, а она лежит лицом вверх, вся блестит. Ну, точно русалка!
- И что потом?
- Вернулся домой за тележкой, взвалил тело, ох, тяжёлое… и домой свёз. Дальше, сын, ты знаешь. А тут смотрим мы с Еланкой – у неё колец на пальцах немерено, и колье, и цепочка…всё инкрустированное…вот мы и обзарились. И вправду дураки старые. Гнить нам в одиночной камере. Я жизнь прожил, сроду такого не удумал бы…
- Ясно!
Ночью Василий несколько раз вставал к Анне, поил её чаем, давал аспирин от температуры. Женщина лежала раскинувшись, на ней была легкая бабкина сорочка, дедовы сатиновые трусы, на ногах старые, штопанные носки. Точно – Золушка! Или скорее всего сестрица, ищущая брата Кая, холодного, надменного.
- Приляг со мной…
Попросила Анна. Или Лоререя. Или Матильда. Или Дульсинея.
- Ложись…просто полежи…
Василий робко присел на край кровати. Это была старинное, с металлической спинкой, тугими пружинами широкое двуспальное, королевское, брачное ложе. Кажется ещё восемнадцатого века, от кипчаков, от татар. Василий ложился в этой угловой комнате потому, что окно выходило прямо в сад, где росли абрикосы. И пели синенькие пичужки по утрам. Это было место его детства. Женившись, он переехал в город. Но последнее время с Машкой он часто ссорился. И ему опостылели её упреки в его никчёмности, в маленькой зарплате, в придирках. «Езжай в Москву, заколачивай деньгу! Надоело в бедности проживать!» «Да кому я там нужен? Там своих узбеков хоть отбавляй! Я уже раз ездил туда, только время потратил! Дома лучше!» «Только и умеешь, что гвозди колотить! Плотник хренов!» «Отчего же хренов? Я и по искусству могу! Вон доктору, соседу как веранду пролачил! Колобков нарисовал! До сих пор экскурсии ходят, любуются!» « А что толку? Сколько тебе заплатили? Десятку? Тьфу!»
Лицо у Машки стало к сорока годам конопатым, скукоженным…
«Ладно, вот к родителям съезжу, проведаю, а после, может, вправду в столицу рвану!» - отмахнулся Василий, понимая, что никуда и никогда не поедет. Просто хотел у матери благословенье спросить на развод. Но тут – вдруг утопленница оказалась у них в доме…затем долгий уход за больной…выяснение причины…Как быть?
Василий прилёг рядом, чуть дыша от спазм в горле. Женщина была, не смотря на болезнь, чудо, как хороша. Кожа атласная, лицо беленькое, нос курносый, волосы длинные, чёлка упрямая из-под косынки бабкиной выбивается…и тело её – он лишь в кино видел таких…грудь большая, соски розовые, живот мягкий, волосы на лобке бритые, как у актрисы. Вот бы потрогать. Поласкать.
- Ты хоть помнишь, как тебя зовут? – спросил Василий, чувствуя, как потеют ладони.
- Нет…
Голос у Анны был миленький такой, розовый, молочный, как у певицы.
- Тогда я тебя буду звать Лоререей.
- Зови…
- У тебя была бумажка в кармане или бейдж с этим именем.
- А, может, это название места, где была. Например, отеля?
- Может!
- Что мне делать?
- Ты только моих родителей не выдавай. Бес их попутал…
- Если бы всё обошлось…
- А ты помнишь хоть что-то?
- Нет…
- Тогда, знаешь, что надо делать?
- Что?
- Я где-то читал. Или слышал, что надо сфотографироваться и по фото искать…в интернете.
- У тебя есть такая возможность? Здесь? В отшельническом доме?
- Нет. Но я пойду завтра в сельмаг. Или в гостиницу. Там есть интернет…
- А я?
- А ты полежишь… тебе надо восстанавливаться…мама завтра кашу сварит…я фруктов тебе принесу из сада…
- К морю хочу…
- Но ты ещё слаба…
- Нет. Я встаю уже немного. Выхожу на веранду…
Василий взял Анну за руку и поцеловал её ладонь, от кожи пахло цветами… такой нежный ванильный запах…Он долго гладил запястье, затем каждый палец, затем локоть. Затем стал целовать подмышкой. Прикосновения Анны были ответными. Она острожно поглаживала Василию плечи, щёки, грудь. Затем оба остановились и перестали прикасаться друг к другу, словно боясь спугнуть что-то большое, хорошее, как море. Понимая, что могут утонуть. Второй раз женщине погибать не хотелось.
- Я – Анна! – прошептала женщина. – Я вспомнила.
Каждый вечер, ложась рядом, поглаживая другу друга, она радовалась новым воспоминаниям. Память, как тугой узел медленно развязывала свои края. Прошло ещё два дня.
- Помню, что я работаю переводчицей. Завод. Бюро. Кафедру. Какое-то злое лицо. Вечер. Музей. Друзья. И подругу, она почему-то опаздывает. Затем входит в комнату и садится за пианино. Клавиши западают. Фальшивят…
Василий осмелел, он потихоньку стал подбираться к груди, вот ещё миллиметрик. Ещё. Ещё.
- Мне нужно купить какую-то одежду! Не могу же я ходить в бабкином сарафане!
- Хорошо. Завтра я схожу на рынок. Там куплю тебе что-нибудь.
Василий забирался пальцами ещё глубже в складки кожи, в выпуклости, он нащупал родинку возле соска и стал поглаживать её слегка.
- Купи мне джинсы, блузку, туфли, куртку какую-нибудь! И лекарство. Спроси у аптекарши что-нибудь для головы. Для кровообращения…
- Куплю…
- Ты деньги у мамы попроси, у неё осталось от моих проданных колечек!
- Ладно!
- А лучше пойдём вместе. Я же к морю хожу! Два раза уже ходила!
От волос Анны пахло розовым маслом. Василий поцеловал её в висок, в ложбинку на ключице, жадно вдохнул ванильный стойкий запах.
- Вспомнишь всё. И уедешь! – Василий отодвинулся от Анны и перелёг на топчан.
- И ты уедешь к жене и детям! – Анна села на кровати.
- Я, может, женюсь?
- А вдруг я уже замужем? И у меня семеро детей? – усмехнулась Анна. – И я какая-нибудь профессорша в Московском институте? И я тут была на симпозиуме, затем на банкете по случаю медали, что-то выпила, точнее мне мой враг подлил в вино какую-нибудь гадость? Мы пошли купаться и так далее! Понимаешь?
- У тебя есть медаль?
- Или орден! – Анна хохотнула громче. – Ну, я не знаю. Просто предположила…
- А ещё что припоминаешь?
- Какие-то бессвязные отрывки. Статьи…Лекции…Автозавод…давай спать!
Бабка категорически отказалась дать деньги на одежду и лекарство. Но старик не пожадничал, вынул из кошелька несколько купюр.
- Идите, куда хотите…это я с выручки скопил… рыбу продавал всё лето…
По дороге Василий и Анна жадно целовались. Они останавливались под деревьями, ложились на траву, жадно впивались в губы, трогали друг друга, гладили, руки их сплетались, это было какое-то наваждение. Анна была смешно одета в бабкино платье и старую фуфайку, но даже в этой одежде выделялись отчётливо большие груди, круглые бёдра, тугие икры, вся фигура! Длинные волосы развивались на ветру.
- Хтой-то? Ты с кем, Василь, пришёл? – спрашивали соседи.
- Да так…родственница одна…
Отмахивался Василий.
- С какой стороны родня-то? Мамина, али отца?
- Далёкая, пятиюродная…
- Когда приехала? давно?
- Месяц как…
- Ну, ну…
На рынке купили много всего, было дёшево, весело, примеряли всё подряд. Василий постоянно ухитрялся гладить Анну, трогать, нежить, ощупывать. Это было похоже на ненасытность. На людской голод. Или, скорее всего, на животное, звериное желание.
Кафе было открыто, решили зайти пообедать. Тем более денег потрачено было немного…
- Давай уедем? – предложила Анна.
- Куда? Куда?
- В город. В музей. Я хочу в Ялту, в Симферополь, в Севастополь, в Феодосию!
- Поехали! Я закажу такси!
- Давай.
- И ночуем в гостинице!
- У тебя есть паспорт?
- Есть!
- А у меня нет! И я не знаю, кто я!
- Всё равно поехали!
В такси Василий теснее прижимался к Анне. Гладил её ноги в тонких чулочках, купленных недавно. Юбка обтягивала бёдра, вырез кофты был таким глубоким, что казалось, грудь вот-вот вывалится вся в руки Василию.
Анна уложила волосы в тугие косы на затылке и походила на хорошенькую расшалившуюся учительницу, несколько трикотажных футболок, трусов, лифчиков, джинсовая куртка и нарядное платье лежало в сумке. Кроме этого, Анна попросила Василия купить ей дамский ридикюль, расчёску, помаду, зеркальце, чего не было в наличии в бабкином трельяже.
В Феодосии Василий и Анна сходили в галерею Айвазовского. Затем они долго сидели в уютном ресторане, затем поехали в отель.
Василь просто оторопел, когда увидел, что Анна прямо с порога начала раздеваться. В окно светила луна, женщина встала спиной, затем повернулась к Василию раскрытым телом. Это была просто мука, какая-то длинная, тягучая сладкая оторопь, Анна всё время просила подождать, погладить её, поцеловать родинку, признаться в чувствах, затем сказала – замри! И это была такая медленная игра ни сверху, ни сбоку, ни с краю, а просто рядом, как будто они продолжали лежать на старой скрипучей кровати. Василь изнемогая, томясь, дрожа от страсти до безумия, он стонал и дёргался всем телом, держа жаркое тело Анны в своих руках, видя, как бьётся в экстазе Анна, как она трепещет и раскрывает рот, поднимая голову вверх, ложась на Василия, придавливая его, касаясь твёрдыми сосками его сосков.
Утром Василь проснулся, и понял, что Анна ушла. Собрала все свои вещи, купленные на сиротском рынке Побережья, ридикюль с расчёской и помадой, и потихоньку вышла из гостиницы. Но куда? зачем? Или Анна что-то вспомнила? Или снова что-то забыла? И, о, ужас, Василий понял: он не знает даже подлинного имени этой женщины. Правда ли, она Анна или Лоререя? Какая у неё фамилия? Из каких она мест? И, вообще, кто она? Журналист, переводчица, филолог?
Куда ты делась, девочка моя? Моя сумасшедшая любовь?
Василий сел на кровати и разрыдался. Слёзы лились сами. Он так просидел до вечера, ожидая, вдруг Анна вернётся? Ну, прогуляется и придёт спать сюда в гостиницу?
После полуночи Василь освободил арендованный номер и поехал домой на Побережье, тая надежду, что Анна ринулась туда, мало ли что? Вспомнила что-то и решила вернуться! Но дом был пуст: родители пили чай, увидев зарёванное лицо сына, они сразу всё поняли – Анна сбежала.
- И чё деньги украла тоже? – мать ехидно улыбнулась, мол, ты тоже – не умный!
- Нет. Деньги при мне. Домой их отвезу. Детям куплю к школе одежду.
Василь мотнул головой. Он твёрдо решил: разыскать Анну, спросить, зачем она так обошлась с ним жестоко? А впрочем, что он хотел, что? Если её обокрали сначала его родители, чуть не схоронили живьём, затем он просто воспользовался её слабостью, и просто поимел Анну, как бабу. Как шлюху. Как простую береговую давалку. Ну, конечно, Анна очнулась, вспомнила кто она: и ужаснулась, увидев рядом с собой простого деревенского мужика.
Тем более, Василь заметил, что Анна каждый вечер после его ласк что-нибудь припоминала…
Доктор был маленького роста, щуплый.
Итак, как ваша фамилия? Имя? Отчество?
- Клёнова Анна Игоревна. Паспорт номер две тысячи сорок два, и полис! Я помню даже номер страхового свидетельства. И адрес, место проживания!
- Сейчас проверю по компьютеру, да, да всё сходится…
Доктор подержал руку Анны, где пульс. Немного посидел на стуле рядом.
- Знаете, Анна Игоревна, вам надо остаться в больнице на несколько дней. Сейчас получить паспорт не проблема, у нас идёт обмен старых паспортов на новый, Вы можете сделать запрос на госуслугах, вам придёт ответ быстро. А уж справку получить раз плюнуть…но вы говорите, что у вас была потеря памяти, поэтому надо пролечиться, сдать анализы.
Рука у доктора была прохладная.
- Я как раз специализируюсь на подобных процессах, пишу доклады. Вы для меня, Анна Игоревна, ценный экспонат. Поэтому не спешите. Как только получите паспорт по запросу, всё равно не уезжайте!
- Но мне надо позвонить на работу, предупредить коллег!
- Конечно, если у вас есть деньги, приобретите телефон, здесь рядом со стационаром есть киоск.
- Деньги? Ах, да… у меня есть золотой кулон, ещё остался… точнее…Конышевы не всё украсть смогли!
- Вас ещё и обокрали? – доктор судорожно покачал головой, словно у него болел затылок. – Кто? И что пропало?
- Всё. Несколько колец, драгоценности…но они мне помогли…спасли меня.
- Ага! Помощнички! Гады, эти Конышевы! Держали в заточении больного человека! Чуть не закопали в могилу живьём! Это подсудное дело…
- Я заявление писать не стану!
- Как хотите…
«Но сообщить в полицию я просто обязан!» - подумал доктор и вышел из палаты, где находилась Анна.
Звонить, иль не звонить? Вот в чём вопрос! Вдруг всплыл в памяти детский киношный отрывок, где Гермиона Грейнджер сначала обрела свой счёт времени, затем потеряла крошечный руль. Кругом колючие кусты и кактусы, полуголые несуществующие сущности со старинными именами. Сколько нужно денег, чтобы раскурить такое, чтобы навязать миру для управления им? Варит своё зелье волшебник, где взял эти травы, травы, травы? Какая самума, алые гвоздики, трикотажное небо. Эмбрионы! Да таких Анна видела в банке у медсестры Любаши. Но что Анна делала в комнате у старой Любаши? Ах, да, лечилась от мастита. Значит, значит, о, о, у меня есть ребёнок? Но алые гвоздички ускоряли свои движения. Также отскакивают стрелки часов. Где-то, когда-то Анна уже погибла, в каком-то государстве государств, там был жених, даже два первый и второй. Был или есть муж. Ах, да Анна из тугого Средневековья, затем девятнадцатый век, двадцатый. Она пишет доклад. Зачем, для чего? Может, для газеты, для журнала, для симпозиума? А вот и мужчина на маленьком ослике, у него нет пальцев на левой руке, но он жутко талантлив, громоподобен, пишет письма всем, начиная от Нобелевского комитета, он верит в свой талант, второй друг работает в мастерской, чинит в Израиле ботинки. Руль, которым управляется время, неожиданно вырывается из рук. Тяжёлая ручка ударяется о висок Анны. «Переводчица тонет, тонет!» - кричали очевидцы. Интересно, что я пишу, перевожу? Филологию? Нет. Нет. Только не это, никогда не мечтала работать со словом, логосом, пафосом, истиной. Ибо там много завидующих, завистниц и завистников. Качающийся руль времени, снова в чьих-то руках. Время ползёт, накрывая чешуёй из арабской вязи, льна, шёлка. Анна языком касается нёба, понимая, что надо говорить: пора настала! Надо рассказать свою версию правды. Но ослик упрямится, упирается, брыкается. Скидывает Анну вниз на каменистую дорогу. А далее хуже – дно! Дно дна! Анна увольняется с работы... Но за что? За что? Хотелось бы понять! Всю статью Анна отчего-то помнила наизусть. До каждой запятой. До сотворения мира, воды и воздуха.
Кстати, кто сотворил эти капельки дождя на щеках?
В ОТВЕТЕ ЗА ПОСЛЕСМЕРТИЕ…
Биография женщин-поэтов, словно большая река, садясь в лодку, насыпав звёзд себе в трюм, отправляешься по просторам жизни Радловой Анны Дмитриевны – поэта, переводчика, заключённой Волголага, родившейся под звездой Санкт-Петербурга 3 (15) февраля 1891 года. Сколько звёзд, сколько звёзд, что их свет оставляет в ладонях невероятные искринки. Так плывёшь, цветная, как рыбка с Обводного канала, то и дело налегая на вёсла, ибо поймана в сети невероятной судьбы.
Более всего, что скрывать? – меня интересует эта лёгкая усмешка на губах Анны Ахматовой, тревожная ирония, либо предчувствие, что нет, не будет таких высот и таких объятий для Радловой. Хотя объятия – вещь опасная, ты руки вскинешь – а тут гвозди распятия. И так хочется просить прощение за них, за всех, так хочется попросить Радлову помириться с Ахматовой. Ибо когда во мне засыпает Ахматова, то Анна Дмитриевна Радлова всходит зарёй.
Не рвите, не рвите сердце! Хотя бы через столетие!
Отец Анны Радловой — Дмитрий Иванович Дармолатов немец по происхождению, богатый, коммерсант, если говорить на нынешнем языке, он был директором Азовско-Донского банка. Очень интересная судьба сестры Анны – Сарры Дмитриевны (1892 — 1967) – скульптора, портретиста, автора надгробия Б. Л. Пастернка. Сарра вышла замуж за художника В. В. Лебедева.
Глаза закрою: вижу эти смутные портреты, эти вырисовывающиеся лица В. Иванова, Чкалова, Цюрюпы, Михоэлса, Мухиной, Твардовского, Татлина! Острые, выпирающие скулы, шаровидные плечи, снежная седина волос, эти царственные, барские, тигровые оттенки воплощения. Лодка, лодка, плыви дальше, бейся, бейся рыбкой Обводной канал, мы плаваем, мы качаемся на волнах, мы видим восходящее солнце за плечами. Наваливающееся нам на плечи чарующее нас, обволакивающее. Так и сгореть можно! Горю на солнце, уже догораю…
Неужели трудно было примирить двух женщин? Эй, люди, помогите мне…ах, да давно умер Кузьмин, умер муж Радловой Сергей Эрнестович – да, да, Анна Дмитриевна закончила Бестужевские курсы и в 1914 году вышла замуж за студента историко-филологического факультета Петербургского университета Сергея Эрнестовича Радлова. Исключительной судьбы человек – дружил с Всеволодом Мейерхольдом, побывал вместе с женой в немецком окружении в Кисловодске. За что оба были осуждены, их вывезли немцы с гастролями во Францию. А ещё в 1915 у Радловых родился сын Дмитрий. Он был при них. Но расскажу, что такое Бестужевские курсы: Они 20 сентября 1878 года в Петербурге были открыты, как первый женский университет страны. И здесь, именно здесь слушали лекции будущая жена Ленина - Надежда Крупская, а также писательница Ольга Форш, актриса Любовь Блок. Что ни судьба – то золото. То отдельная летопись! А я, а я-то на утлой лодчонке по Обводному каналу…тоже мне лосось, форель, икра красная…Боже, Боже мой!
Анна была старшей дочерью в семье, далее после Сарры – Вера и Надежда…
Вера покончила с собой из-за любви…а Надежда – вот это чудо! – вышла замуж за врача Е. Э. Мандельштама, родного брата поэта!
И вот в руках моих маленькие записки из прошлого времени.
Каждая – роскошь!
Ну, отчего, отчего мне не довелось быть во всех временах? Отчего серебряный век не перетекает прямым ходом туда, где начинается море? А тут бы и весна 1916 года, где Радова с публикацией в «Аполлоне» - «Перед вечером мы шли среди поля», «Италия», «Горят два солнца». В 1918—1923 годы вышли у поэтессы три сборника её стихов «Соты», «Корабли», «Крылатый гость», и драма в стихах «Богородицын корабль».
Наверно, пугающая внешняя холодность и отстранённость – всё это сыграло роль. Но всё-таки я бы, например, помирилась с Ахматовой. Вот так бы пришла и сказала:
«Вы, Анна Ахматова, гений!»
Ну, право, все, кто со мной сейчас в ссоре, – вы гении! Я просто вас не поняла, не ощутила, не осознала в данный момент. Не хочу, как Анна Радлова, быть в ссоре с Ахматовой, ибо лодка моя плывёт себе и плывёт, не причаливая…Н. Я. Мандельштам отзывалась о Радловой немного пренебрежительно, ибо большая дружба с Ахматовой не давала ей повода быть на стороне Радловой. И опять-таки легенды вокруг бродящие! Не дающие повода к миру. Давайте, давайте уже сблизьте руки свои, сядьте рядом на скамейку лодчонки моей, ибо впереди нас ждёт Невская лавра…
- Кто такая Радлова, - спрашивает у мужа Надежда Яковлевна.
- Ученица Зелинского, поэтесса, пытается конкурировать с Ахматовой и плохо о ней говорит.
Отвечает жене Осип Мандельштам.
И гласит энциклопедия, что «Она уходит от революционных и предреволюционных событий в круг индивидуалистических настроений — в её стихах преобладают мотивы смерти, любви, чувство обреченности. В последующем развитии творчества Радлова выражает стремление подойти к изображению современности. Революцию Радлова приняла не в её настоящем значении, а как „грозовой воздух“, „весёлую грозу“. Она любуется „отблеском на небе“, смотря, „как милый дом горит“. Сказывается у Радловой тяготение к классическим образам. Стихи отличаются холодной пластичностью и некоторым однообразием…»
Но только и конкуренция отдаляет поэтесс?
Обводной канал дышит мне в лицо, струит ветер в затылок, звезды продолжают осыпаться в фартук, лучи падают на берег, огромные, они рассыпаются и искрят.
Любить можно обеих!
И помирить можно прямо сейчас! Для этого потребуется прочтение и осознание! Ну, да, да «пахнет Валерьяном», да пародия, но это не страшно! Есть даже про меня книга-пародия, ну и что? Да хоть роман! Но к чему обиды, надо отвечать не только за себя, но и за будущих читателей, за будущих литераторов.
Поэтому простите, молю, все, кто-о обиделся! Наоборот, критика – это большая любовь. Ибо в нашем мире – в нашем времени, где «мало читают, и читают лишь заинтересованные…», раздрайи не нужны!
Но вернёмся в 1929 год - в квартире Радловых в Петрограде бывали многие известные литераторы и театральные деятели. Муж Радловой на высоте! Сергей Радлов в этот период уже стал одним из самых известных режиссёров, он работал в Петроградском отделении Театрального отдела, в культурно-массовых организациях Петроградского военного округа и Балтийского флота. Далее, театр художественных постановок, экспериментальный театр. И он – один из зачинателей в то время массовых уличных праздников, кои имеют место и в наши дни. Анна Радлова – красивая и утончённая, неожиданно уходит от успешного мужа и влюбляется в Корнелия Павловича Покровского. Поэтесса, одним словом…
Лодка, лодка, вези меня, вези, пусть плещутся волны лёгкие, что кружево, древние волны твои, канал!
И вот перед глазами снова и снова Сергей Радлов, объясняющий за широким столом Мандельштаму, что все лучшее в искусстве собрано здесь! И что все здесь: лучшие поэты, художники, режиссеры. И ещё Кузьмин и Юркун, и что будет создан новый театр, а «Кузмин молчал, хитрил и ел бычки, лучшие по тому времени консервы.»
И потом Ахматова произнесла: «Срамотища»…
И Мандельштама склоняли от ухода акмеизма, но тот ответил дословно, что по-прежнему считает себя акмеистом. И никаких гвоздей. И опять, опять, угождая Анне Радловой «поносили Ахматову».
Нет, не то светлое и лучистое чудо, а скорее недоразумение, и ещё большая возможность любить всех. Ну, не понимали люди тогда ещё масштабов ни той, ни другой.
Или воспринимали кособоко. Бог им судья.
Люблю Ахматову и плачу о ней.
Люблю Радлову и о ней плачу тоже. Потому, что она очевидно и ярко даровита. И переводы её Шекспира довольно-таки хороши! А также А. Дюма «Десять лет спустя. Виконт де Бражелон». В 1931 году написала «Повесть о Татариновой» — о сектантах 18-19 века, которая была переиздана в 1997 году. Чуковский не оценил переводы Радловой, отозвавшись о них, как грубо сделанных, ограниченных и несколько отдалённо-одичалых.
Шекспир – гуманист и лирик…
Но Б. Л. Пастернак не был согласен с Корнем Ивановичем по этому поводу. Поэтому читаем самостоятельно, иначе примирения после смертного не получится. Как и прижизненного – не получилось.
А могло бы! Если бы общие друзья уговорили, улестили бы…
Прошу вас, пока мы живы, помирите и нас, меня и подруг моих! Ибо добра я, душой отходчива. Особенно с закатом алым! Здорово друг мой, берег багряный, луч малиновый, аллея длинная!
В 1938 году Покровский, ожидая очередного ареста, покончил с собой, оставив предсмертные письма обоим Радловым. И вернулась после почти десятилетнего перерыва Анна Дмитриевна к своему первому мужу. И обрела судьбу свою с ним, и обрела черты свои новые, и обрела тело его, и душу его. И сердце его вновь. И потекла её жизнь театральная – вот они сцены в Ленинградском академическом театре оперы и балета и в Академическом театре драмы, в театре-студии С. Э. Радлова, в Молодом театре – в новом, созданном, где А. Д. Радлова – заведующая литературной частью в театре её мужа Радлова. И тут зима (1941 год). Война. Блокада. А ведь Анна ни разу не выезжала из Питера, не эмигрировала, и даже в войну театр продолжал работать и показал премьеру спектакля «Дама с камелиями» (восхитительно!) по роману Дюма-сына. Но в марте театр был вывезен, эвакуирован в Пятигорск. А в августе того же 1942 года фашисты в результате стремительного наступления заняли город, и часть труппы вместе с Радловыми оказалась в оккупации.
Гром и молния! Лодка моя упирается тяжёлым носом в берег, вёсла сами опускаются в камыши, тело тяжелеет… «По требованию оккупационных властей театр возобновил работу в Пятигорске…» И вот новая незадача: немцы относились к Радловым благосклонно. И театр продолжает работать, но не под дулом автоматов фашистских, а по другой причине: кто-то из родственников Сергея Эрнестовича в это время работал в министерстве пропаганды у Геббельса. Кто он этот родственник? Неизвестно. Но факт остаётся фактом. И далее: немцы вывезли театр Радлова в Запорожье, а затем в Берлин. Через месяц-два театр Радлова немцы направляют работать в оккупированную ещё Францию, там проходят гастроли, ибо даже в войну спектакли шли, как по ту, так и по другую сторону фронта. Что это? Предательство или желание сохранить труппу? И всё та же «Дама с камелиями» на сцене, и Шекспир с его «Отелло» в переводе Анны Радловой, раскритикованным Корнеем Ивановичем. Странные перипетии судьбы: играть в Ленинграде, играть во Франции, там-то 9 августа 1944 года артистов освободили англо-американские войска. Холодно было, и постоянное недоедание, но 15 января 1945 года Радловы прибыли в Париж. В разрушенный, бывший в осаде. Но уже 23 февраля 1945 года Радловы вернулись в СССР, они были приглашены по настоянию советских властей по культуре. Сергею Эрнестовичу обещали сохранить его театр. Его детище, его труппу, сцену, репертуар…И вот они «Корабли» Анны Радловой, как предчувствие апокалипсиса: сразу по прибытии, прямо у трапа самолёта, они были арестованы по обвинению в измене Родине и сотрудничестве с оккупантами. И конечно 58 статья. И, конечно, лагерь…
Но не всё так однозначно. И история, она не ровная дорога, а всё-таки дорога извилистая. Не тропа козья. А широка река с берегами.
Итак, театр в лагере. Конечно, ибо людей, по словам вождя, надо было перевоспитывать! Теперь во главе театра Волголага был поставлен Сергей Радлов. Были набраны актёры из числа сидевших, помощники…Эти спектакли до сих пор идут в театре Рыбинска…сама смотрела прекрасную работу! И верю: традиции живы! Сама Анна Дмитриевна занималась постановкой сценической речи, искусством программы слова…
23 февраля 1949 года жизнь поэта Радловой оборвалась в результате инсульта…
А лодка, лодка моя, причалившая, с мокрым, в ракушках и маленьких каплях дном, привязана на колышек, такая робкая дышит рекою…
И наполняется мир мелодией, я его наполняю. Ибо уже море. Рядом. За поворотом
Это слова молитвы. Слова обетованных грёз. Ибо молимся неустанно о них, кто был в Серебряном веке, как в Серебряном голубе спасения и надежды!»
- Как всё-таки я оказалась здесь? – вопрос Анны словно повис в воздухе. Рядом на кровати лежала тучная женщина, лет тридцати, но она молчала. Брови её были нахмурены. После обеда женщина вдруг сама заговорила:
- Я Кастя!
- Да? очень приятно, – Анна хотела переспросить имя, но не отважилась. Кастя и Кастя.
- Вы здесь оказались так же, как и все иные…
Лицо у Касти было одутловатое.
- Я совсем не помню…- Анна сжала губы, прилегла. Голова кружилась от уколов, от микстур, от несвежего воздуха.
- Здесь никто, ничего не помнит. Это специальная клиника. Для шизофреников.
- Но я – нормальная! Просто что-то с памятью… какие-то видения из Средневековья.
- Вас нашли на улице. У вас была сумка, ридикюль и деньги на самом дне, зашитые под подкладкой. Этими деньгами было оплачено ваше пребывание здесь. Иначе вас бы отвезли в общую больницу. А там пока ремонт. И много ковидных. Знаете, Анна, я часто лежу именно здесь, в тринадцатой палате, на тринадцатом этаже. Меня кладут тринадцатого числа. А четырнадцатого следующего месяца выписывают.
- А…а…но откуда зашитые деньги под подкладкой? Мы эти вещи купили с Василием на рынке.
- Значит, кто-то зашил и забыл. Какой-нибудь внук продавал вещи покойной бабки или сестры. На этих рынках продают часто покойницкую одежду…
- Единственно, что я помню: ночью у меня заломило затылок, стало трудно дышать, я решила прогуляться, взяла вещи, чтобы разглядеть их при свете потому, что разглядывать в номере было неудобно. Да и пакетами шуршать не хотелось, чтобы не разбудить Василия…
- Вот-вот…а ещё вы, Анна, назвали имя очень старой женщины, которой 65 лет, наизусть продиктовали её номер паспорта и снилса. Эту женщину разыскивают родственники, она пропала пару месяцев тому назад, поехала на юг отдыхать и исчезла…
- Так, может, я и есть она?
- Нет! Вам на вид не более сорока лет! А ей, повторяю, седьмой десяток. Она старуха!
- А вдруг я просто хорошо сохранилась?
- Нет, вас проверяли, разве только детские уколы ботоксом.
- Ну, вот…ботокс помог!
- Не смешите меня! Ботокс! Гриб поганый! Его колют семнадцатилетние, даже им не помогает! А вам помог!
- Ну да… несколько уколов, затем у меня отключилось сознание из-за реакции на лекарство. Или ещё чего-то. Может, сознание отключилось позже, через день. Такое тоже бывает!
- Прямо сказка какая-то – возразила Кастя. – Уколы, деньги спрятанные в ридикюле, купленном на смешном, бедняцком базаре, мужик на вокзале…
- И большая сумма денег? – острожно осведомилась Анна.
- А вы в тумбочке возьмите и посчитайте…
- Разве их не конфисковали, когда меня помещали сюда?
- Здесь клиника, а не воровской притон…
- Интересно, когда меня выпустят?
- Через месяц. Здесь больше месяца никого не держат!
Анна достала ридикюль из тумбочки, нащупала пачку денег под вспоротой подкладкой. Достала её. Купюры были совсем новые, перевязанные резинкой красного цвета. Точно такая же резинка была у Анны в волосах. Чудеса да и только? Странности…несуразица…
Надо срочно вспоминать! Налаживать связи в своём дырявом мозгу! Но как это сделать? Как?
- Рисуйте! – посоветовал доктор.
- Что рисовать? Что? – осведомилась Анна.
- Что хотите. Вон альбом на столе, кисти, краски. Здесь все рисуют.
Руки у доктора были всегда прохладные, он трогал голову Анны, гладил по волосам, что-то нашёптывал при утреннем обходе, улыбался, слова его бодрили, давали надежду:
- У вас хорошая динамика. Полиция тоже не дремлет. Проверила все ваши показания. Точнее то, что вы рассказывали в бреду…
- В каком-таком бреду? Когда? – Анна словно наткнулась на колючий взгляд доктора, неожиданно поняла, что лучше не спорить. Иначе выйти из клиники не удастся. – Ах, да! – схитрила она. – Конечно, я бредила и несла околесицу… я же недавно книгу прочла, наверно из неё главы пересказывала. Я же работаю…
- Кем вы работаете? Если пересказываете чуть ли наизусть Булгакова?
- Кем, кем…пишу статьи. И я – сурдопереводчица! – вспомнила Анна. – На Автозаводе!
- Ясно! – взгляд доктора потеплел.
Он перешёл к кровати Касти.
- А вы как?
Оказалось, что Кастю выписывают. Прямо сейчас.
Ночью Анна подошла к окну. Дождь закончился. Луна светила прозрачно и прянично. В глуби двора Анна заметила знакомую фигуру: это был Василий. «Откуда он? Здесь? Как догадался, что я в этой клинике нахожусь?» Анна тихонько приоткрыла окно, но форточка предательски скрипнула. Василь поднял голову, вглядываясь. Было неимоверно высоко, но Анна поняла: Василь увидел её лицо, увидел взмах рук, открывающих створки, различил, узнал за одно мгновенье.
Анна тоже поняла, скоро, скоро, Василь придёт и заберёт её отсюда.
«Но как же полиция? Как же заявление, которое настрочил доктор? Кстати, как его зовут, ах, да Кастя называла его Рохлей. Что это – фамилия или кликуха?»
Фамилия! Лилия вспомнила бейджик на халате: «И. И. Рохля.»
Василь подхватил Анну на руки. Это было так, что дух захватило! Глубокой ночью скрипнула дверца балкона, шторка раздвинулась, Василь шагнул в темноту палаты.
Ринулся к кровати, где спала Анна:
- Просыпайся, любимая, я за тобой!
Анна спешно, скинула себя рубашку, натянула платье и надела туфли, ридикюль, набитый деньгами она прижала к груди, ещё в тумбочке лежала походная сумка с остальными вещами, купленными на рынке.
Они вышли на балкон. Далее Анна помнит смутно: сердце колотилось бешенным темпом. Оказывается, кто-то из медицинского персонала забыл закрыть соседний балкон, и Анна с Василем легко перелезли через перегородку, оказавшись в другом помещении, не в клинике, кажется, это была местная гостиница, соединённая с какими-то офисами, коридорами. Они спустились вниз по лестнице. Никто на них не обратил внимание потому, что как раз в гостиницу прибыла делегация на автобусе. Ну, мало ли ходит народа туда, сюда? Несколько кварталов Анна и Василь шли пешком, затем свернули за угол, сели на скамейку. И тут началось! Поцелуи, слова, слёзы, оправдания, что-то сладкое и тревожное. «Ты зачем ушла тогда?» «Я просто прогуляться…», «Отчего не разбудила меня?» «Голова… разболелась…», «Это же опасно…», «чушь какая-то», «ты понимаешь, что тебя поместили в клинику? Приняли за сумасшедшую?» «Как ты меня нашёл?» «Ну…кто же не знает эти места…притоны и дурдомы?» «Ты следил?», «Я уже больше десяти дней караулю, выжидаю…знакомые подсказали, что ты далеко не могла уйти…». «У тебя есть друзья в больнице?», «Нет, скорее наводчики…с кем не бывает!», «Как твои родители? Рохля сказал, что донесёт в полицию!». «Ой, да кому нужны эти психи, какая полиция их слушает? Не бойся, родители живы, здоровы, правда, пришлось их перевезти в город к сестре!», «И они согласились?» «Конечно, со страха вообще хотели махнуть за границу!», «А пенсия, а документы, а дом на берегу моря?», «Они там не зарегистрированы. Дом, вообще, ничей по документам…жили и жили…», «А соседи?», «Никто не знает их настоящих имён. Евпраксия и Элдридж. Их звали то Эдиком с Евой, то Леной с Диком…», «А лица?», «Успокойся, родители в безопасности! Теперь надо куда-то спрятать тебя…»
И было снова сладко и трогательно чувствовать прикосновения Василя: горячие ладони на затылке, ладони под ключицами, под спиной, под раздвинутыми ягодицами, под разнеженным телом…
Василь взял в аренду старую иномарку о товарища. На пару месяцев. Она была припаркована за углом магазина на стоянке.
- Ты хоть что-то вспомнила? – Василий вёл машину аккуратно, не торопясь.
- Обрывки какие-то. Словно я у мамы в утробе, рождаюсь, пуповина горло обмотала…
Василий ничего не ответил, лишь кивнул, было такое впечатление, что плечи его дрогнули: мол, какая ещё такая утроба, ты в своём уме?
- А как ты оказалась ночью на улице, зачем вещи взяла, куда пошла?
- Я повторяю: на рынке мы взяли с тобой горы поношенной одежды, сэконд хенд какой-то, я решила ненужное выбросить, – Анна поняла, что устала, словно сникла как-то. Ничего объяснять не хотелось. Она с трудом, словно выдавливала из себя, как крем из тюбика, фразы. – Потом я словно оступилась, то ли на корку арбузную встала, то ли ногу подвернула, грохнулась затылком об асфальт…
- И что потом? Очнулась в психушке? – Василий закурил, приоткрыл окно. Автомобиль, на котором они ехали, был очень старым, это была хорошо подержанная иномарка синего цвета. Её Василий называл «ласточкой», хотя это был затрёпанный воробей.
- Нет…не сразу…сначала помню, фары «Скорой», затем Приёмное отделение, а потом врач позвонил Рохле. Как мне объяснила Кастя, Рохля занимается именно амнезийными больными. Доклады пишет и на симпозиумы ездит. Амнезия – это защитная реакция на стресс…
- Ну, ладно, ладно, я понимаю, спонтанно ты это сделала, не подумав.
Голос Василия звучал мягче, он жалел Анну, но ему было обидно, что женщина исчезла после страстной ночи. После таких сладких, обалденных мгновений…
- Куда мы едем?
- Думаю, что нам надо добраться до Воронежа. Так будет лучше. Поселимся у моего товарища за городом, на даче. Переждём осень. Найдём специалистов для лечения…а там посмотрим!
- А как же твоя жена? Дети? Что ты скажешь им? Как объяснишь своё отсутствие?
- Я уже объяснил! – Василий упрямо мотнул головой. – Мне Машка давно зудит: езжай, езжай на заработки!
- И где ты будешь работать? – Анна чувствовала, что у неё смыкаются веки. Она подложила кофту под голову и задремала.
- Были бы руки, а работа найдётся! Там рядом есть посёлок, как Рублёвка, я звонил, договорился на пару заказов…
Анна решила, что пока про деньги, найденные под подкладкой ридикюля, она не скажет Василию потому, что это будет звучать неубедительно. Он итак обескуражен тем, что Анна пошла ночью, чтобы избавиться от ненужных и смешных вещей, а тут ещё окажется, что ридикюль, взятый на развале, был со вторым дном, напичканным деньгами. Везёт же таким, как Анна – полусумасшедшим, каким-то юродивым недопёхам! Конечно, это тоже вызывало у Анны недоумение, как же так, вынесли вещи на продажу и раздачу бесплатно, но не посмотрели, что там на дне? Хотя обнаружить второе дно, было непросто: это была старая вещь, обтянутая лаковой, тонкой тканью, дно было твердое, а между складками подкладки небольшая защёлка, их было несколько, они проржавели. Чтобы раскрыть, надо было хорошенько поковыряться иголкой. Внукам и детям даже в голову не пришло – обыскать ридикюль потому, что долгое сидение за компьютером, в гаджетах, телефонах не приводит к любопытству. Скорее всего, внуки обшарили шкафы, серванты, заглянули под кровать, но кроме пыли, смешных статуэток, лоскутков ткани, ничего не приметили. А вещи бабкины, кому они нужны? Вот и решили, что-то продать, что-то отдать за копейки, что-то подарить в придачу.
Когда Василий остановил свою «ласточку» и вышел на заправке, залить бензина, купить в магазине, что-нибудь съестного, то Анна быстро села, взяла ридикюльчик, раскрыла его, повернула застёжку остриём булавки, убедившись, что деньги на месте, она снова защёлкнула замочек, крошечный механизм вернулся на место. Анна выдохнула облегчённо, подумав, когда Василь будет в хорошем расположении духа, когда она вспомнит: кто она такая, вот тогда обязательно расскажет любимому о своём маленьком секрете. По потом, потом, чуть позже! Она подвернула подкладку, подумав, что надо её зашить аккуратно каким-нибудь незаметным швом, как её учила мама.
«Кто, кто такая я?» – вдруг подумала она и потёрла лоб.
- Проснулась? – Василий просунул голову в открытое окно. Поцеловал Анну в щёку. – Люблю тебя! Люблю! ты прости…
- За что?
Но вместо ответа Василий достал из багажника старое стёганное одеяло. Укутал им Анну.
- Спи, спи…
- Может, кофе купим? Хотя бы два глотка!
- Там нет кофе. Только бутерброды и простая вода.
Василий протянул Анне скромный пакет со съестным.
- Жуй…
- Я вспомнила мама…
- Да? И какая она? – Василий закрыл дверцу заднего сидения. Быстро сел за руль и нажал на педаль газа.
- Наверно, красивая…
- Вот приедем на дачу, займёмся твоей памятью! А-то чушь какая-то: утроба матери, крики младенца, какая-то корка арбуза, побег ночью! Ты знаешь, чего мне стоило найти тебя? Я неделю дежурил под окнами этой частной психушки, стоял под дождём, вглядываясь, думая, когда, когда ты догадаешься выглянуть из окна богадельни?
- Это упрёк? – Анна поджала ноги.
- Нет…прости…я просто устал…
- Да? А я не устала? Ты забыл, что меня чуть заживо не закопали твои родители? Что они морили меня у себя в доме, позарившись на мои украшения? – бутерброд был явно несвежий, а вода тёплая, Анна вернула Василию еду. – Я наелась! ешь сам!
- Это не мои настоящие родители. Я – приёмный! Но даже, если это так, то прости им, они полуграмотные, очень бедные, какие-то неприспособленные что ли…да и я тоже – неудачник! Все мои знакомые давно бизнесом обзавелись! Море-таки! – Василий откусил бутерброд, запил водой. – Давай доедем до места, там я точно найду хороший заработок, отведу тебя к врачу, всё наладится! Разбогатеем!
- Тогда не надо упрекать меня! Я не нарочно чуть не утонула в море, не нарочно показалась на глаза твоему отцу. Не специально лежала пять дней, не произнеся ни слова, мучаясь от жажды! И этот твоё одеяло…тоже воняет рыбой, ссаньём, старьём! Как подстилка, на которой держали меня. И ты пришёл, разглядел меня голую и захотел. Просто поиметь, как бабу! Никакой романтики! Может, меня надо было оставить в этой богадельне? У Рохли? А? И хватит передразнивать: роды, утроба, младенцы…ты что специалист, профессор, ты кто вообще?
Василий резко затормозил. Машина взвизгнула. Пыль поднялась белым столбом. Он обхватил голову руками, что-то промычал. Затем наклонил голову, закрыл её руками…я не слышал этого…не слышал! Ты ничего не говорила. Это просто шум в ушах! Затем он повернулся к Анне и тихо произнёс:
- Хочешь, отвезу тебя обратно? Хочешь?
Анна промолчала. Затаилась.
- Может, я всё делаю неверно. Криво. Косо. Может, я – мудак не отёсанный! Но я так волновался за тебя. С ума сходил. Знаешь, я до тебя вообще не любил. Жил просто, без мыслей. Школа, армия, женитьба. Потому, что так надо. Так у всех…как у всех. У Вовки, у Матвея, Розы…И тут вдруг ты! С марса свалилась. С луны! С другой галактики. Лежишь вся голая, светишься, как фосфорная. Как игрушка Новогодняя. Снегурочка. И чуть дышишь. Бабка наклоняется над тобой, что-то шепчет. Глупа она стала к старости. Да и как тут не поглупеть: сын, надежда, последний лучик, и тот ни работы, ни перспективы, ни дома большого, ни почёта. Только – Василь, почини забор. Василь, кирпичей натаскай, Василь, полку повесь. Василь, вспаши огород.
Или вспахай?
Меня так и звали на посёлке – почини забор!
Василь – почини забор!
А Машка вся изворчалась! Иди, выучись на кого-нибудь, иди уж куда-нибудь устройся! Но куда? В посёлке одни пенсионеры живут. В городе мне тесно, душно! А родителей одних в доме не оставишь, что-нибудь да вытворят! Вон тебя подобрали, да и то не могли нормально поступить! Я отлучился всего-то на пару недель, как раз работёнка подвернулась! И тут ты, как пирог на блюде! Золотая вся!
- Ага, пицца! – выдохнула Анна.
- Птица, птица…
- Успокойся, Василь, поехали! Я хочу лечь в кровать, ноги вытянуть, а-то затекли. И кофе хочу! Хорошего такого, с молоком…
Анна открыла глаза: пахло настоящим колумбийским кофе! Василь принёс чашку с кухни. Это была как раз та самая, хвалёная дача приятеля. Курятник какой-то! Но Анна промолчала, когда Василь глубокой ночью на вторые сутки путешествия припарковался возле хлипкого заборчика.
Может, это есть любовь? Вот такая. Несуразная. Нелепая. Ненужная. Может, она и должна быть такой – в полузабытьи, в беспамятстве, в уродливой деревенской избе? Под старым пыльным, пахнущей рыбой одеялом? И вообще, кто она такая – Анна? Принцесса что ли? Обычная женщина. Потеряшка…
Спать с Василием было приятно. Он был заботлив, нежен, аккуратен. Романтик! Говорил какие-то тёплые, ласковые, деревенские слова. Ничего не таил. Не хитрил. На вид был нормальным простачком. Добрейшее существо!
И действительно Василь – человек душа нараспашку. Василь, почини забор!
Кофе было вкусным. В меру горячим. В меру сладким. Божественный напиток!
Если повестить занавески на пыльные окна, постелить ковёр, свёрнутый в углу, протереть пыль, вымыть стол, то можно сказать: мы в раю! Отчего бы нет?
- Что будем делать?
- Лечить тебя, любимая!
И Василь был прав. Честен. Справедлив. Счастлив и бескорыстно влюблён.
Он сразу же после завтрака отправился на работу – точнее чинить забор одному бизнесмену в посёлке Крылатый Скит. Василь произносил скороговоркой – Кит. Поеду в Кит. Вернусь вечером из Кита. Привезу продуктов из магазина в Ките.
Кит-Кита-в Ките…
- Ты приберись тут! – Василь смачно поцеловал Анну в губы и быстро вышел за дома. «Курятник!» - снова подумала Анна, но в ответ лишь улыбнулась и произнесла:
- Не волнуйся. Вернёшься, всё будет блестеть тут!
Посуду она перемыла быстро. Занавески повесила, нацепив их на прищепки хлипких гардин, ковёр расстелила, предварительно хорошенько его просушив и убрав сор. На старой чугунной плите сварила суп из тушёнки и макарон. Затем, пообедав, она зашила подкладку ридикюля, предварительно достав из тайника несколько купюр.
Куда бы их спрятать? Куда?
На потолке Анна заметила чуть отошедшую дощечку. Ага! Вот он ларец-кладенец! Анна ловко свернула купюры, просунула их и плотно прижала дощечку к старому месту. Шуруп, на котором держалась эта конструкция, был также вкручен благополучно отверткой, которую женщина нашла в старом серванте.
Это была сказочная ночь!
Василь лежал, открыв глаза.
Ему заплатили двести рублей за работу. Конечно, сумма смехотворная, но на кофе для любимой хватит на пару дней. На хороший, крепкий, запашистый кофе!
Хотелось погулять! Очень! Ну, не сидеть же неделями в «курятнике»!
- Пойдём! – предложил Василь, вздыхая. Он часами слушал Анну, что ей скучно, обыденно. Хотя она обещала делать зарисовки воспоминаний. Это были какие-то штрихи, закорючки, купола церквей, упавшие в воду, трава, утки, затем морское дно и огромные глазастые рыбы.
Они спустились с горы.
- Ой, смотри, библиотека! – воскликнула, радуясь, Анна. – Зайдём?
- Зачем? – Василь опасливо повёл плечами.
- Возьму книгу почитать, а-то я от скуки скоро выть стану! Тем более вечера долгие, ты часто отлучаешься, а просыпаешься рано, уходишь.
- Твоя задача: вспоминать. Как, отчего, зачем!
- А у меня никак, ничего, не зачем в голове! Сплошная путаница!
Василь нехотя открыл скрипучую дверь библиотеки. Длинный коридор, деревянные полы, в комнате полки с книгами. Маленький стол, крошечная лампа-мигалка. И старушка – одуванчик в больших очках, постоянно слетающих вниз с хрупкой переносицы.
- Здравствуйте! – улыбнулась Анна, входя. Василь что-то пробурчал вместо приветствия. – Можно записаться в библиотеку?
- Конечно, можно! – очки сползли ещё ниже с переносицы старушки-одуванчика. – Только я очень плохо разбираюсь в компьютерах, в этих гуглах и виндоусах, никак не выучусь…
- Хотите, помогу? – Анна ловко подвинула свободную табуретку, стоящую возле окна, присела рядом. – Вот видите – каталог? А здесь фамилии по списку. Вносите сюда и сохраняете. Затем нажимаете на est.
- Вы библиотекарь? – старушка-одуванчик посмотрела на Анну с восхищением. – Как у вас ловко получается! А я вот никак: ничего не вижу в этих очках. Пока кнопку ищу, экран гаснет. А меня торопят, надо список читателей начальству послать по какой-то электронной почте. А как она выглядит и где она среди этих английских букв?
- Это просто! – Анна нажала на значок и открыла окно почты.
- Знаете что? Вы здесь надолго?
- Где?
- В посёлке нашем жить, сколько будете? – старушка-одуванчик с надеждой посмотрела в глаза Анна. – Такая красивая…
- Надолго! – в разговор вступил Василь, доселе топчущийся у порога. Он смекнул, что старушке требуется помощница. И Анне предлагают подработку. – Это моя невеста. Точнее жена…моя любовь!
- Очень приятно! – ещё подобострастнее проговорила библиотекарша.
- Да! – кивнула Анна. – Вот хотела книгу взять, например, Чехова. Пьесы.
- Нет… я о другом, мне нужна работница хотя бы на полгода…я бы вам из своей зарплаты отдавала…а сама бы на пенсию жила…но мне нужен ваш паспорт, чтобы понимать: кто вы?
- Паспорт есть только у меня! – Василь протянул свои документы бабушке-одуванчику.
Та ловко стала перебирать странички паспорта, ах, ах, вот нашла – супруга Василия Конышева – Мария Соломоновна Конышева! Библиотекарша так быстро орудовала пальцами, так чётко, по-деловому. Ни Василь, ни Анна не успели опомниться, как старушка записала данные паспорта в свою тетрадку. Анна не успела возразить, не успела выдумать, что сказать старушке. Пришлось держаться версии, что она Мария Соломоновна. Отступать было некуда.
- Мою дочь тоже зовут Мария. Маруся Ивановна. Она за границей. Познакомилась с мужчиной по интернету, уехала…сегодня должна была звонить мне на домашний номер. Днём. А я вот тут сижу, тычу в эти поганые кнопки! – библиотекарша сжала губы.
- Извините, как вас-то зовут? – немного опомнившись, выдохнув и успокоившись, спросила Анна. «В конце концов, это же ненадолго, побуду Марусей! Скоро всё должно закончиться. Как-то рассосаться!» – подумала женщина, глядя то на Василя, то на бабушку.
- Я-то? Я – Румянцева! Бабушка Дуся. Евдокия…
- Хорошо! Мне прямо сейчас начинать работать? С сегодняшнего дня?
- Конечно!
Бабушка Дуся. Евдокия Михайловна Румянцева. Просто библиотекарша. Одуванчик. Она стремительно поднялась, рывком направилась к двери. Странная такая бабушка! С компьютером медлительная и неловкая. И такая скорая на движения. Передвигалась она рывками. Чуть подпрыгивая, как воробышек.
- Хорошо…
Анна сняла курточку, повесила её на вешалку. Кивнула Василю, чтобы он сел в кресло, стоящее у входа для посетителей.
- А я пока пойду, Мария Соломоновна, мне очень надо, мне дочь должна звонить по телефону, я понимаете, не умею пользоваться сотовым, эти проклятые кнопки! – Евдокия Михайловна умоляюще взглянула на Анну.
- Давно ваша дочь уехала? – Василь хмуро повёл бровью. Он всегда так делал, чтобы казаться важным.
- Да уж посчитай полтора года! Но я каждый день бегаю в обед, жду звонка! Раньше Маруся звонила. Вот её паспорт! В ящике стола. – Старушка открыла страничку с фотографией. – Видите, какая красивая!
- Да! – кивнула Анна, устраиваясь поудобнее возле экрана компьютера.
- На вас похожа! Только чуть полнее. Она за мужчиной погналась. У нас в посёлке одни женатые, а в богатых домах – олигархи со своими жёнами и девицами. Вот Маруся и поехала за своей мечтой, ей уже тридцать восемь! Хотелось семьи и ребёнка…
Старушка стремительно ринулась к двери. Она действительно ждала звонка. Это было невыносимо, остаться одной. Совсем одной.
Анна быстро внесла список, соединив его в один файл. Осталось только оправить содержимое по почте.
- Да…работёнка не пыльная! – Василь вытянул ноги, удобнее устраиваясь в кресле. – И как-то всё быстро сошлось. Ты, библиотека, дочь пропавшая, бабка эта такая ловкая!
- Надеюсь, что мне удастся совместить полезное с приятным! Книги почитать и денег заработать! – ответила Анна.
Она подошла к Василю, обняла его за шею.
Но судьба преподнесла Анне очередной сюрприз. Неожиданный.
Бабка не вернулась к вечеру, как обещала. Близилась ночь, но старушки не было.
- Что за чушь? – Василь нервно ходил по комнате. – Есть уже хочется!
- Здесь есть чай, кофе, печенье…
Анна налила кипяток в чашки.
- Да это развод какой-то. Стрим! – Василь пил уже третий стакан чая.
- Может, что-то случилось? – предположила Анна. Она достала паспорт дочери старушки-библиотекарши, нашла страницу со штампом регистрации. – Вот адрес, пойдём, узнаем!
- Ну и ну! Ни денег, ни бабки!
А произошло следующее: дочь так и не позвонила. Но позвонили незнакомые люди и сообщили бабушке, что её дочь погибла.
Не надо было бежать за своей мечтой в эту клятую за границу! Нет там принцев! Нет белых коней! Есть жадные и развратные авантюристы…
Бабушке стало плохо, соседка бабушка Мила вызвала «Скорую помощь». Старушка Евдокия Михайловна Румянцева так и не могла ничего толком рассказать ни врачу, ни пришедшей на помощь соседке. Она скончалась по пути в больницу.
Когда Анна и Василь приблизились к дому старушки, там стояла несколько соседок. Они вздыхали, что-то судачили, разводили руками.
- А где Евдокия Михайловна? – спросил Василь. – Ждём её, ждём в библиотеке!
Сумерки были такие плотные, что лица старушек казались пожелтевшими, как осыпающиеся листья осени.
- Ой, ой! – неожиданно вскрикнула соседка. – Так это же Маруся приехала. Дочка Дусина! Божички…
- Померла твоя Дуся…
- Днём её свезли в город, а она по дороге-то и вмерла!
- Ты, Маруся, иди в дом-то. Вещи собери Дусечки! И документы приготовь…
И тут завертелось-закружилось. Осенние старушечьи лица. Плачи их. Причитания. Прозрачные густые слёзы. Маленькое сельское кладбище и глубокая узкая могила.
Василь был постоянно рядом, держал Анну за руку.
- Привыкай к имени «Маруся»!
- Привыкай у чужой судьбе!
- Примеряй эту судьбу на себя! Ибо погибшая тебе передала свои биотоки. И старушка оказалась на твоём пути не случайно. Живи в их двухэтажном, тёплом доме. Вдыхай воздух бабкиных простыней, шкафов, диванов, рюшек, скатертей, старых халатов и застиранных ковриков. Это намного безопасней, чем находиться в психушке.
Сначала Анна сомневалась: правильно ли она поступила? А вдруг настоящая Маруся вернётся? Но Василь нашёл короткую записку на листочке, вырванном из библиотечного журнала, видимо, бабушка перед тем, как почувствовала себя плохо, написала странный текст: «Марусечки больше нет, позвонили и сказали, что этот Тумэйни не виноват…но он только он мог так сделать. Он сам говорил, что у его сестры проблемы с деньгами. Да и сестра ли это? Скорее всего, одна из семи жён…алчные люди, жадные…»
- Теперь ты Анна-Маросейка!
- Буду тебя звать Маросейкой…
- Работай в библиотеке вместо матери…– предложил глава Кита.
Василь…заботливый, нежный…такой ласковый…и чужая судьба, как украденное платье.
Я, и вправду, воровка! Откуда пришло это обвинение? Из прошлых дней? Но отчего, отчего? Анна всегда была откровенно, до мелочей честным человеком. И тут она вспомнила какое-то странное имя Рубинович, или это была фамилия. И ещё глаза Рубиновича:
- Срань! – кричал он в телефонную трубку. – Ты ещё пожалеешь, что написала эту статью. Ишь, что удумала! Дурочка, это не мой магазин. Я там просто сижу! Чаю пришёл выпить чашку. Магазин сына моего.
- Я не писала, что магазин твой! Я не могла так написать. Читай внимательно: там нет слова «принадлежит», «Находится в собственности». Я пишу изящнее!
Анна слышит свои слова, как сквозь вату.
Анна закрыла библиотеку пораньше. Оставила табличку «санитарный день» и оправилась пешком на дачу. Ей надо было забрать кое-какие вещи и деньги изъять, спрятанные за дощечкой. Последнее время у Василя опять не было заработка. «Василь, вскопай огород, Василь, принеси воды, Василь, почини забор» дали осечку. Народ жил в Ките бережливый, немного скупой, всё делали сами. Глава посёлка редко звал Василя, отговариваясь, что своих не знает какой работой загрузить, здесь не частная лавочка, а серьёзный конгломерат.
Дорога была каменистая, в гору, вот здесь они с Василием остановились, чтобы передохнуть:
- Русалка моя!
Вот здесь Василь набрал букет полевых цветов и подарил Анне:
- Ты прекрасна!
Вот здесь он сгрёб Анну в охапку и жадно поцеловал её. Затем подхватил на руки и долго кружил.
Зачем, зачем только Анна напросилась на этот поход в библиотеку? А теперь выхода нет. Василь так обрадовался неожиданному подарку свалившемуся, как снег на голову. Это надо же – дом есть, целых два этажа, тёплый, двор есть с навесом, гараж, вещей полный шкаф. У любимой Анны-Маросейки работа – чистая, не пыльная и заработок какой-никакой имеется. Осталось завести кур, козу и детей!
- Ты с ума сошёл? Мы живём халявно! Завтра объявится настоящая Маруся. И нас в тюрягу посадят! Или приедет какой-нибудь родственник и обнаружится обман! Позор и ужас! Я во сне в холодном поту просыпаюсь! Мало того, что я вспоминаю отрывками, то какой-то Рубинович с его магазином, то статьи мои в какой-то газете, то слышу голоса детей. Моих детей. И вспоминаю, как сползаю по стенке…и мама у меня есть! Да-да! И мой доклад по Чехову. И экспедиция по фольклору. И какие-то стримы, стримы, донаты! Я даже не знаю, кто я? Отчего я помню номер паспорта этой Кленовой Анны Игоревны, которой 64 года? А мне на вид сорок, сорок пять лет!
- Что тебе мешает, любимая, Маросейка моя, принять жизнь такой, как есть? – Василь ласково в такие минуты приобнимал Анну.
- Это не моя жизнь! Это ворованная, чужая! Я хочу найти свою! Настоящую!
- И ты бросишь меня, когда поймёшь, кто ты есть!
- С чего ты взял? – Анна напряглась. – Не брошу!
- А зачем тебе я буду нужен? Вдруг окажется, что ты – столбовая дворянка, что у тебя дворец и куча слуг. Что у тебя муж олигарх! Или что ты высококлассный специалист в науке? И у тебя деньжищ немерено? А?
- Но это не даёт повода заводить кур, козу, свиней, собак, лошадей, овец! И детей троих, как минимум! А-то и пятерых!
- Было бы хорошо…
Василь отошёл к окну и присел на табурет.
- Кстати, как звали мужа настоящей Маруси?
- Тумэйни. Имя египетское, – пояснила Анна.
- Маруся…Мария Ивановна…Румянцева. По мужу Маруся-Тумэйни Ро.
- И ещё, в конце концов, может муж объявиться бабушки Дуси…вот тебе и Дульсинея. Илиада и Одиссея!
- Не знаю я этих научных терминов! – Василь в такие минуты хмурился. Затем снова тянулся к Анне и звал её в постель. Он действительно боялся потерять эту женщину. Возвращаться к Машке не хотелось: там вечные упрёки, злость, голодные глаза детей, просящих купить отца что-нибудь вкусное. Или вещь какую-нибудь! Эти вечные: хочу, хочу! Надо бы съездить на досуге…навестить…
Анна нащупала ключ под крыльцом, быстро вошла в «курятник», отодвинула дощечку, деньги были на месте. Вот на них-то можно купить новый ноутбук! И там…найти всё, что хочешь! «Василю пока про покупку говорить не стану! – Решила Анна. И поставлю ноутбук в библиотеке, там интернет хороший! А за ноутбуком съезжу прямо сейчас в город на такси…»
Василь тонко, тонко водил пальцем по шее, затем подкладывал руку Анне под голову, наклонял своё лицо. Он был большой и тёплый. Надёжный, как швейцарский банк. Такой не обманет, не предаст, будет верен до конца своих дней одной ей – Анне! Не то лишь-то Алекс!
Какой-такой Алекс? Кто это?
Анна вздрогнула от неожиданно всплывшего имени. Она уже к тому моменту успела купить нужную ей вещь, вернуться в библиотеку и подключиться к сети. Правда, не все функции, нужные Анне работали, но она знала, что можно по телефону вызвать мастера и тот наладит любую программу быстро и недорого. По дороге Анна не выдержала и зашла в дорогой бутик, чего только там не было: туфельки, халатики, бельё, блузки, брюки. Ой, а это модная финская дублёнка, чуть ниже талии, с ремешком! Как раз на зиму! Вот бы купить! Вот бы надеть и поехать к Алексу домой:
- Привет? Не ожидал?
Анна вздрогнула, что это, что это с ней? Прав, прав Василь: вспомнишь свою жизнь и бросишь меня!
- Вам в пакет уложить ваши покупки? – осведомилась девушка-продавец.
- Да! – кивнула Анна, спохватившись. Зачем, зачем она всё это купила? Куда она пойдёт в таких вещах? В замшелый клуб? В телятник? К соседкам, которые забыли вернуть прочитанные книги? Особенно вот эти сапожки модного цвета из кожи крокодила? Эти уж точно надо надеть, когда идёшь по выщербленной, просёлочной дороге!
Все купленные вещи Анна спрятала за стеллаж в библиотеке. Пусть лежат, душу греют!
Море было повсюду. Рядом. Возле. Оно заполонило горло. Лёгкие. Рядом летел шар. Золотистый. У самого синего моря…нет! Внутри моря! Затем приплывёт золотая рыбка, исполнит желание. Но хотелось ещё и ещё. И вот оно – разбитое корыто. И Алекс, Алекс – его родная спина, удаляющаяся. Это была ещё одна сказка про старуху и разбитое корыто!
«Ну, корыто, хватит биться…»
И тут Анна вздрогнула, она почувствовала холод в затылке. Опять всплыл в памяти Рубинович, рядом с ним находится женщина молодая: она поёт. Элвис! да её имя Элла, фамилия, начинается на Выс. Сокращённо Элвис. Пение так себе, женщина шепелявит, у неё западает буква «с». Анна подходит к Элле после концерта и начинает спрашивать: куда делся человек по фамилии, начинающейся тоже на «Выс», этот человек – свёкор Элвис. Оказалось, что квартира его продана, а Выса увезли в какую-то деревню. «Аферисты!» - мелькнуло в голове у Анны. И затем мельком всплыли какие-то обрывки угроз: «Ты пожалеешь, что спросила!», «тебе несдобровать!», «ты – зря лезешь не в свои дела!».
Да! Анна – сурдопереводчица, она работает на заводе. Анна вспомнила свой стол с книгами. Всплыло то, что её приглашали читать лекции по искусству слова. И вдруг эта певичка, которую позвали для…
А для чего? Зачем Элвис находится здесь, поёт западающим звуком, шепелявит? И Рубинович сидит в первом ряду. Улыбается. Он на стороне Анны, даже говорит на прощание пару хороших фраз: «У тебя хороший доклад! И статью присылай, опубликуем в самом лучшем месте!»
Значит, Анна работает и пишет на заводе и статьи разные пишет для себя. Вот кто она! Осталось вспомнить: кто такой Алекс? Друг? Любовник? Муж? Коллега? И почему он уходит. И так больно-больно по ощущениям. Словно колющие и режущие инструменты всем набором в рёбрах Анны. И осколки корыта. Они рассыпаются в руках на более мелкие части.
«Да, корыто, хватит биться! Не прошу я ничего. Ни дворянкой, ни девицей, ни царицей, ни сестрицей, мне лишь счастья моего! Счастья женского, простого, через горло шло бы слово, слово, слово, как подкова, чтоб на счастье, чтоб на дверь, чтоб на гвоздики, на планку, чтоб замазать мою ранку. Этот пламень по тебе…»
Анна стала искать статьи, опубликованные под фамилией «Клёнова». Или это псевдоним?
Хорошо, что теперь у Анны есть хороший ноутбук, а не бабкин допотопный старый компьютер. Новый, купленный, удобный ноут! Его можно было легко прятать в стол или класть между книг на полку. Зачем Анна решила скрывать наличие ноутбука, отчего не рассказать о покупке? Анна медлила….раздумывала…представляла лицо Василя, такое расстроенное, испуганное. Он вечно твердил Анне – всё вспомнишь и бросишь меня. Ноутбук – это враг, который помогает Анне вспоминать. Было ясно, что Василь начнёт бить во все барабаны своего страха, во все валторны начнёт трубить, во все фортепьяно своего внутреннего опасения! Этакий человек-оркестр страха, смертельного желания оставить всё, как есть. Жить в чужом доме, спать на чужой кровати, называть Анну чужим именем в сельмаге, на улице, в огороде, даже в лесу, куда они ходили за шиповником, чтобы долгими ночами пить чай с красными, витаминными ягодами. А их в эту осень было немерено!
Анна часто, задумавшись, не откликалась на имя Маруся. Даже головы не поворачивала. Даже бровью не поводила. «Маруся, Маруся, ты что, глухая?» «Маруся, ты что?»
…Хватит биться, о, корыто, сколько можно больно так?
Элвис более не появлялась. На звонки не отвечала. Лишь однажды Анна услышала, выходя из кабинета, что эта Клёнова везде свой нос суёт! Но потом сразу появлялись Еланка и Элдридж с их рыбным мешком, а потом мягкие прикосновения Василя.
Василь – добрый! Василь – милый! Василь – верный, как собачка! Он подкладывал свою ладонь под голову Анны, и она превращалась в плывущую лодку. В лодку-корыто…в плывущее судёнышко. Анна сама села в эту лодку. Рядом лицо Алекса. И песня:
Эй, корыто, хватит биться!
Наутро Анна поняла: она любит Алекса. Василь словно отдалятся, исчезает. Он из другой, почти не её жизни.
- Может тебе к детям съездить? – острожно спросила за завтраком Анна у Василя. – Подарки отвезёшь? Деньги…
- У меня нет денег! – Василь мотнул головой, допивая чай из чужой, бабушкиной, одуванчиковой чашки. Из чашки Евдокии Михайловны Румянцевой.
- У меня есть. Съезди. Это как-то нехорошо…живёшь с любовницей, ты всё-таки отец! – Анна украдкой взглянула на Василя, она говорила тихим, спокойным голосом. Голосом сурдопереводчицы и журналистки.
- Да, ты права. Но я не могу брать у тебя деньги! Это не хорошо!
- Вернёшься, заработаешь, отдашь. Я же не насовсем! И к родителям съезди! Мне они часто снятся…несмотря ни на что они спасли мне жизнь.
- Ага, чуть не закопали живьём!
- Ну, не закопали же! Возьми, в шкатулке, сколько надо. Я вчера зарплату получила…
- С чего такая щедрость? Ты мне всегда казалась прижимистой женщиной…
- Ключевое слово «казалась». Я и сама толком не знаю, какая я? Кто я? Мне тоже много чего кажется…то я работаю на заводе…то я борец против несправедливости, то я сама эта несправедливость, то я пишу какие-то популярные статьи. То еду на отдых. Но всплывают какие-то персонажи. То вижу старый школьный дворик. Мальчика, он собирает одуванчики. Кто-то кричит мне вослед: воровка! То, наоборот, я честная и добрая. То я волколак. То я святая праведница. В церкви стою на клиросе…пою…пою…
Василь согласился ехать на пару недель. Да, надо навестить детей, хотя бы поцеловать их, обнять, погладить по стриженных затылкам… Родители, как они там? Перепуганные, стареющие, кающиеся. Как две Магдалины.
Ночью Анна неожиданно проснулась. Это был странный сон. Или явь? В её руке маленькая рука младшей сестры Иришки. Такая хрупкая и беззащитная. Они гуляют в сквере. Сходить туда предложила подруга. Голова у сестрёнки забинтована, именно из-за этой подруги Нинки всё и случилось. Четырёхлетняя Иришка нагнулась, чтобы взять игрушку, а Нинка раскачалась на деревянных качелях и с размаху ударила малышку по голове. Та отлетела в сторону и взвыла. Но Анна вместо того, чтобы увести Иришку домой, перепугалась и по совету Нинки отвела её в сквер. Это был отвратительный поступок! Анна испугалась за себя, не подумав о том, что может произойти с Иришкой, а это чревато сотрясением мозга, ушибом головы, трещиной в черепе.
С этих пор Анна поклялась, что никогда не будет бояться за себя, только за других! И хрупкая ручонка Иришки, такая доверчивая, что горло перехватывает от слёз. И её синие глаза там, в операционной, куда Иришку увезли с мамой. И такой качающийся мир. И Анна возле всей семейной драмы причастная, обессиленная, оправдывающаяся: «Я думала, что всё обойдётся!» Именно той ночью, Анна решила, что не будет жить, она вязла спички, выкрошила серу в стакан и, запивая водой, съела коричневую жижу. Но смерть не пришла. Или заблудилась где-то. Лишь отравление желудка и госпитализация наступили под утро. Такая жгучая тяжесть внутри, боль. И крик отца: «Ну, что ты натворила, Анчик?» Затем всю оставшуюся жизнь – дикие боли в желудке, лихой гастрит и постоянный колит. «Нашла чем заниматься!» - фыркнула Нинка, узнав об отравлении. Казни не получилось, смерти на миру тоже. И ещё простецкая улыбка одноклассника Алекса… «Ах, вот откуда этот Алекс! – подумала Анна. – Это школьная любовь!» И затем Анна вспомнила ночь. Но Алексу уже глубоко за сорок. Его поцелуй. Почему-то всегда один и тот же поцелуй: сладкий, в губы. И его уход. Удаляющаяся спина, сигарета, шарф и ветер. Четыре кита разлуки. И так повторялось и повторялось: поцелуй, спина, сигарета, шарф, ветер. И снова поцелуй… неожиданно хрупкая ручка Иришки выскальзывает из рук Анны, впереди огромное ромашковое поле и лужи воды. Они бегут обе и хохочут, брызги вырываются из-под ног. Счастливая, благополучная семья. Школа. И влюблённый Алекс. Кажется, он сын директора завода. Или комбината. А, может, фабрики? Неважно, Алекс избалованный парень, которому дают все дворовые девочки. Но женится Алекс на Анне. Да-да, вот свадьба, кольца, гости и ресторан. Пиршество. Двор широкий с гаражами посредине. Рыжие деревья. Площадь. Город маленький. Анна тщится прочесть название на табличке, пытается дотянуться сном до этих синих букв. И голос старческий такой, чуть надтреснутый, голос похож по тембру на зычное ворчание Евпраксии. Но это не он сам, не двойник голоса, не собрат. Это отдельная единица. Наверно, бабушка? И тут Анна поняла: голос старухи Конышевой напоминает ей голос её мамы…бабушки. Старух во дворе. Такой же шелестящий…
Иришку мама рожала два дня. Она потом всегда жаловалась, что её вымотали роды, что она преждевременно постарела. Это было невыносимо слушать, мама кричала так же, как при родах. Могла кричать до вечера, пока не охрипнет. Затем приходил отец, и все утихомиривались. Мама с папой часто ссорились. В таком случае девочки забирались под стол и там играли в куклы. Иришку часто наказывали, Анну реже, но её тоже мама могла ударить больно и отхлестать по щекам. Затем долго кричать, пока не осипнет. Как же, как же называется этот город? Канск? Рамс? Перекрасок?
Анне всегда хотелось любви. Просто человеческой сочувствующей и тёплой любви. Алекс был хорошеньким и ласковым. Наверно, Анне было нужно его участие? И его единственный сладкий поцелуй. Почти медовый. Как пряник. Поцелуй-пряник. Они откусывали его по кусочку. За Алексом бегали девчонки, активно с ним кокетничали. Он их отводил в лесочек, там они проводили лёгкие часы. Но с Анной было всё по-другому. Эта девушка сопротивлялась, отталкивала Алекса. Соглашалась лишь на поцелуи. Анна была красивой, самой красивой во дворе. И тогда Алекс решил:
- Женюсь!
Отец сказал:
- Если срочно надо, то я не против!
- Надо! Анна непокорная. Она не такая как эти простушки-давалки.
- Тогда, Алекс, тебе в приданое двущка, Волга и гараж!
«Что ж, корыто, ты пока цело! Расскажи, что было дальше, зачем ты стало биться вдруг?»
Тогда у Алекса билось всё. «Волгу» у него украли прямо из гаража. Сделали местные воришки подкоп и увели машину. Отец умер вскоре после женитьбы Алекса. И самое смешное, неподатливая Анна оказалась не девственницей. «Кто, кто совратил тебя?» - возмущался Алекс. «Никто!» «Но куда-куда девалась твоя целостность?»
На другой день они пошли к гинекологу.
Тот выслушал рассказ Алекса, посмотрел на приютившуюся в углу Анну, смущённую, с угловатой фигуркой, немного мешковатую и неловкую, щёки девушки аллели. Это было унизительно. Но Анна решила давно, ещё после травмы Иришки, что за себя бояться не станет. Больше всего она боялась за нервную систему Алекса, который злился и стискивал кулаки.
- Пойдёмте в кресло, я осмотрю девушку!
Когда Анна оделась после осмотра врача, то ей стало ещё хуже. Доктор распекал Алекса на чём свет стоит:
- Молодой человек, научитесь правильно спать с девушками. Чтобы они становились женщинами! Это вам не в лесу зажиматься на пару секунд! Тут процесс нужен! Нате вам книгу, почитайте!
- Так значит со мной всё в порядке? – робко спросила Анна.
- Ага! – кивнул доктор. – Вы как Мария можете!
- Что могу?
- Непорочно зачать, если ваш новоявленный муж по две секунды будет входить в вас! Всё, приём окончен! Мне некогда!
Всю дорогу Анна смеялась до колик. Ну и ну, Алекс чего удумал! Из-за чепухи по больницам таскаться!
Василь был иным. Опытным и нежным.
Анна закрыла глаза, пытаясь уснуть вновь: до рассвета было ещё пару часов. В памяти всплывали отрывки. Вот по социальным сетям Анна получила предложение подрабатывать. Это была ложь. Какая-то незнакомка писала, что многие смертные занимаются работой, Анна ответила, что занимается только бессмертными. И ещё какие-то отрывки, которые Анна бережно записывала в блокнотик. Постепенно вся жизнь выстраивалась в некий водопад, точнее человекопад, в котором Анна участвовала. А может и хорошо, что всё так случилось? Алекс ушёл или бросил, или просто предал. А тут подвернулся Василь. Да, конечно, он не имеет диплом инженера, да он не предприниматель, не учёный, не специалист, но зато добрый, душевный и понимающий.
Но эти родные ключицы Алекса. Эти мышцы, лопатки. Взгляд брошенный искоса. Но отчего он гладит колени подруги Анны? Да-да Анна отчётливо видит, как Алекс касается руками ног другой женщины. А она стоит рядом и видит всё это, и её сердце разрывается. И больно будет теперь всегда. И пустота будет виться рядом. Тягучая, длинная, ворсистая.
Анна помнит себя маленькой. Такой крошечной. Непослушной и вечно наказанной. Анна часами стояла в углу. Затем она как-то сказала, что в их доме нет углов, потому что одни овалы. Угол – это когда девяносто градусов, а все углы, то восемьдесят восемь, то и того меньше, Анна специально их измерила линейкой. Поэтому теперь Анну отправляли в чулан. Там была табуретка и стопка книг. Вот это раздолье – Анна к шести годам хорошо читала, рисовала и даже играла на пианино. Как-то с бабушкой они попали на колхозное поле, но вместо того, чтобы пройти мимо, не останавливаясь, бабушка начала вырывать поспелые розовые клубни и класть их в холщовую сумку. Набралось около пяти-шести килограмм. «Бабуля, это же не наше, это чужое!» «А у меня пенсия махонькая» - ответила бабушка и послала Анну наблюдать – нет ли чужих? Вообще, Анне было потом противно есть картошку, она всю дорогу выговаривала бабушке за её поступок. "Ну, я же комсомолка!» А сейчас такое время, что нуяжекомсомолка пишется не раздельно, а слитно. И разница между тем и этим временем разительна. Многие сельчане из Кита замечали, что Анна абсолютно старомодна в своих суждениях. Она до сих пор говорила: «Ну, мы же строим честное общество!» или «Нас ждёт социализм!» Василь только улыбался, слушая, как Анна пилит его за то, что им приходится зимовать в чужом доме, это, словно присвоенная чужая жизнь, как картошка на колхозном поле.
Маленькую Анну ругали за то, чего она не даже делала, то чашку разбила, то телевизор оцарапала. И постоянные отсидки в чулане продолжались часами. Анна уже сама начинала верить в то, что она плохая девочка. Мама почему-то любила больше старшую сестру. И постоянно говорила, что живёт с нелюбимы мужем, потом оказалось, что у старшей сестры другой отец, а отец Анны – это лишь её отец.
…А, может, мне вообще тысяча лет?
И эти годы точно мои. Лишь мои. Мне исконно принадлежащие. Но отчего вдруг я про них подумала? Зачем? Итак, Нинка, «подруга заклятая или закадычный враг»? И откуда это…ты всё равно больна! Тебе уже ничего не понадобится, всё равно дни твои сочтены! Ладно. Пусть сочтены, хотя кругом вечность, простор! Вообще, сама много думаю о том, как это так, что нет ни начала, ни конца? Это невозможно представить, только вижу круг, он смыкается. Круг – это понятно. Квадрат тоже. И куб. То есть человек – это цилиндр? И я вижу свои расчёты, формулы, понимаю, что можно сделать так, как в Библии – человек может жить долго сто, двести, триста лет. И у меня это вызывает тоску, ибо понимаю, что хочу передать знания людям, но мне что-то мешает. Или кто-то? Вот…вот вспоминаю, что меня обвинила Нинка в том, что я сама про себя пишу на разных сайтах: «Анна Клёнова – гений, восторг, восхищение!» Смешно…сама про себя…кому это надо, кроме меня? Если бы мне в юности сказали, что я не гений, то я бы подумала, а зачем я тогда живу? Но с возрастом, понимаю, что гений – это сумасшествие, это когда ты в экстазе, и приходят невероятные идеи! Идеи, например, долголетия. Нет, не личного, не собственного, а для людей. Омоложением занимались всегда, занимались многие, например, Клеопатра не вылезала из ванн с горячим козьим молоком, нацеженным специально для неё. Это омолаживает кожу, но внутренние органы, как были больными, так и остаются нездоровыми. И отчего-то постоянно всплывает в памяти Рубинович. Он ходит по кабинету, потирая руки, он доволен. Он знает, что Анна всё-таки нашла разгадку человеческого кода. Это была невероятная генная перестройка! Перекодирование. Внедрение человеческого чипа, и выглядело на экране это как множество цифр. Значит, Анна Клёнова – ещё и маленький учёный? Работала, работала, писала статьи по филологии и параллельно занималась загадкой человечества? Или, может, в словах, в статьях её существует некий парадокс, праязык, некая форма, которая разгадана ею же самой? Или, может, Анна, находясь в глубине библиотек, нашла какую-то статью, в которой таилась разгадка? Ах, да-да свиток…манускрипт…И тут Анна увидела глаза Алекса, он схватил её за руку, прижал к себе, поцеловал. Голова закружилась, ты не должен это делать. Мы не должны…
Но было уже поздно, страницы манускрипта разлетелись по сторонам. Они, как-то сами начали кружиться, падать, как осенние листья. Алекс впился губами в лицо Анны жадно, долго. Руки его шарили по телу Анны, вот расстегнулся бюстгальтер, вот кружево белья сползло до колен.
На, бери царское, княжеское, на Адама и Еву, на Третий Рим, на Москву, Питер, на яблоко, на землю, шар земной, звёзды, луну, на первобытных людей, на доязыческое, динозавровое! Да, да! Ты у меня увела этого динозавра, этого травоядного, ты съела моего мамонта. Ты посягнула на разгон Орды, на битву, на Чудское озеро, да ты и Петра (Савла) моего по пустыне водила, ты посягнула на моего Авеля и Каина. На всех Каинов и Авелей. На пещеру, на камень! Ты! Ты! И на картины все мои посягнула, особенно на Васнецова! А ведь это я подсказала тему «Аленушки», это я привела эту дурочку и на камень посадила! И кисть была моя, да-да и краски, и холст! Да и на Баха моего ты покусилась, ты его слушала! И руку ты мне оторвала, ибо я – Венера! Ты всё утащила моё себе в норку, в самое гнёздышко, ты даже кукушат моих кормила и уточек по полю уводила в лес, в дубраву! Ты любовь мою взяла и себе в сердце вложила, ты смерть мою себе притянула, и жизнь, как ёжика на глобус напялила. И мужа, мужа соблазнила!
- Нинка, ты забыла, что это мой муж? Мой! Как я могу украсть своё? Мне принадлежащее?
Алекс беспомощно озирался, глядя на странную перепалку женщин. Он туго затянул ремень на брюках, он надел шляпу и взял трость. Вот любил Алекс щегольнуть!
- Алекс? Да он мой! И всегда был моим! И Библия моя. И вера моя. И земля моя. И звёзды тоже мои! Но, если хочешь, я тебе это всё подарю! Да-да! Бери! На – город в белых каштанах. На – улицу! Площадь! Мост! Реку! Море! Хочешь его? Глубокое! И на дне Марианской впадины тоже звёзды! Бери! Ныряй!
- Отдай просто так! Без ныряния! Возьми и отдай! А нырять, если хочешь, то сама погружайся в пучину морскую! Это же так просто – со скалы вниз! Рождённый плавать, рождённый нырять, рождённый доставать звёзды для других, этим должен заниматься!
- Но я ещё не разгадала загадку Рубиновича. Мне надо спасти обездоленных. Помнишь, странные времена? А Рубинович сервизы скупает, чашки, мебель разную, утварь, помнишь?
- О чём это ты?
- О квартире…кажется это тоже важно!
- Но чья эта квартира? Кому ты опять ринулась помогать, Анна!
Да! Анна, она же Клеопатра, она же Вита, Лана, Мокша, Савл! И корова! Странно, почему Нинка не любит коров?
Надо закрыть глаза. Всегда, когда Анна вспоминала Алекса, то глаза сами смыкались. И так… о чём это она? Ах, да о соперничестве! Странно…если ты у меня отобрала самое ценное, то какое может быть соревнование? Глупо! Вот причитаешь: «Анна больна, у неё чахотка!» Ага, бархотка у меня! В саду, в самом центре цветёт! Пышно так! Оранжево! А чернотка у тебя, знать, Нинок! Или чернотал по-научному! И снова, снова одна и та же картина Алекс уходит, затем возвращается, брошенный любовницей, ну и пусть! У Анны осталось главное – дети! Хорошенькие такие! Синеглазые, как волчата!
Отчего Нинка причитает: у Лильки наряды яркие, из люрекса, она везде лезет, она идёт по моим следам. Да? Разве ты их мне показала, разве ты их потеряла, разве ты могла это сделать? Анна – аляповатая, безвкусица, никакущая! Ну, вот опять – за рыбу деньги, а тебе какое свинячье дело? Забирай, что хочешь и иди! Грузи машинами, вагонами, самолётами! Пихай в авоськи, чемоданы, кули. И беги в аэропорт скорее, тащи всё это. Ой, ой…смотрю: застёжки у баула раскрылись, и полетели какие-то бумажки, обложки, картинки на землю. Люди позади шли, не останавливаясь, торопясь, они топтали тетрадки, книги, блокноты, вминали в грязь, в лужи, в болото. Анна глядела с ужасом и страхом, не зная, как помочь, как собрать. А надо ли? Ибо уже неоднократно по рукам была бита! До синяков!
Хлоп, по руке, кыш отсюда. Бац, по другой, отвали, сука! Да ещё во след: ты Ванька-Встанька, ты лохушка, перевертыш, врунишка, лгунишка.
Одна правда: Не больна я! Нет у меня чахотки-бархотки и прочих дамских болячек! Есть здоровое сердце – спасибо зарядке! Есть прекрасные нервы, печень, селезёнка, рёбра, кости позвоночник, лоб! Но где дети? Дети выросли!
Не веришь? Спроси у врачей! Здорова, хоть в космос отправляй! И ни в какой я аварии не была! Езжу аккуратно, 60 км в час. Да, ты же помнишь, мы тебя подвозили до дома. Мы – это ты, я, Алекс. Тогда он ещё был верным мужем. А, впрочем, судя по его непрерывным звонкам по ночам (привет, Фрейд!), он до сих пор мой! Вот пишет: Люблю! Скучаю! Не могу без тебя!
А я в ответ: Не пиши! Не звони! Забудь!
Нинка – моя бывшая подруга. Я не хочу ей делать больно.
Хотя, может, Нинка и не подруга вовсе? И не моя? А так, просто прохожая. Ну, вот шла-шла мимо витрин, заглядывалась на золотистые огни, думала, чтобы такое купить? Или перед написанием статей и докладов прогуливалась, а затем столкнулась со мной нос к носу. И началось! Это гудение, шипение, передёргивание! Твоё-моё, нет моё! Опять моё!
Да-да, и Бог твой и дьявол, и воды, и твердь, и земли!
И еду я на верблюде. И еду я на ослике. И еду я на волке!
Но идёт дождь. Он смывает всё - слёзы с лица, тушь, помаду, румяна, и вот я голая – когда смыта косметика, я точно обнажённая становлюсь, первозданная, как младенец, чистая.
У меня сегодня – дождь! Выйду из библиотеки – дождь, на дороге капли разламывают лужи на мелкие брызги. Дождь срывает листья и колошматит по ним. Дождь разрывает дымки тумана, рвёт на части простор. Луг весь исплакан, урёван его слезами, можно присоединиться ко всеобщему плачу и рыдать во весь голос. И вдруг перед Анной образовался сам по себе всплыл ещё один кусок жизни, омываемый дождём! Потому что под дождём нужен зонт, как в сказке «при дожде без дождя». У меня дождь по окнам, по крышам, дождь – это крещение небесное. Ты попадаешь в огромный чан – грехи твои смываются потоками, просачиваются в землю. Во время дождя можно загадывать желания: «Принеси мне, даждь, побольше любви, богатства, умиротворения, здравия, даждь мне друзей, верных преданных сотоварищей! Единомышленников, единоверцев, братьев-сестёр. Укрепи родственные связи, товарищеские, соседские, дружеские!»
Или можно попросить дождь: «Убери всё, что меня расстраивает, делает обеспокоенной, не спящей, принимающей близко к сердцу всякий сор, ненужный, отыми все нелепицы, суды-пересуды вокруг меня, помимо меня, за мной, передо мной, сбоку, спереди, позади. Убери наговоры, оговоры, напраслину. Ну, когда это я в неком Болдино оставляла сушиться бельё, колготки, трусы, лифчики? Что за чушь? И якобы на весь автобус сообщала об этом. А сама – молодая да красивая, аки молдаванка. Аки горлица. Аж дрожь берёт. Люди якобы оглядываются, ничего понять не могут, как так Анна Игоревна, что с вами? Как вы можете? Народ же вокруг? И пошла по свету сплетня-оговор. Она эта Анна – такая-сякая, развратница, простушка, безголовая, невыдержанная, неграмотная, невоспитанная…А лекции её вы читали? Путаница на путанице. Белинского Виссариона назвала Александром. Попова назвала Михаилом. А Иванова Игорем. Что у неё с головой? И отчего парту школьную со Спартой рифмует? Иди, глянь в словарь, и поймёшь, как правильно ставить ударение! Вечеря и вечеря, ну, усвоила?»
А ещё дождь – лечебный! Да-да! От нервов не все болезни, а лишь сердечные. А вот кожа с её порами, покровом, слоями жира на самом деле – вещь загадочная. Говорят, что она пропускает в человека 40 процентов внешних влияний. Кроме кислорода и водорода, азот, натрий, калий, фосфаты. Конечно, это малые капли и крохотные доли, но дождь тоже проходит в человека, человек – это вода, это почти девяносто процентов дождя. Человек – это моросящий дождь!
Нинка себя в социальных сетях называла не иначе как Нинка Ночная. Ого-го! И разъялась наша Нинка на ночную вечеринку, на дождинку, на икринку и на всё, что только хошь! Нина, я тебе отдала всё своё и даже больше того! Отдала свои смыслы, свои наименования, хочешь камень священный в сорок тонн отдам? Хочешь замыслы? Хочешь, поле хлебное притащу к твоему порогу? Хочешь, футболку с сердечками? Ведь известно, что больнее всего делают свои те, к кому не страшно спиной повернуться, затылком мягким, как войлок, позвоночником хрупким, как стекло, лопатками. Они мои! И я повернулась! Ой! Не отвернулась, а наоборот сказала: «Нинка Ночная, пошли за мной! Я дорогу знаю…
Конечно, такого не будет, чтобы все вместе, стройными колоннами. Такого не будет, что взявшись за руки. Разве только что выпить в одной компании. И то надо смотреть, что пьёшь, не цикуту ли, налитую Сократу? То есть пуля в голове да и ещё медленный яд, вот так и ходишь себе с кучей книг в руках, с рукописями неопубликованных произведений, либо со стихами, размещёнными в журналах. От самиздата до самиздата. Ибо в известные издательства прорваться тоже трудно. Надо быть своим в доску. Чужого не возьмут. А ты с пулей в голове да ещё с ядом в желудке. Поэтому приходится ждать послесмертия. А пока пребывай себе в мирах, рассказывая события. Да копи деньги для самиздата.
Но я не за себя ратую. За тех, кто со мной.
Но у меня дождь сегодня во всю вселенную. Один на всех. Его делить не станем. Он – общий. Он всемирный. Всепланетный. Галактический…
Раньше Анна верила в свою звезду, ей казалось, что вот-вот откроется, разверзнется, придёт слава, признание, известность. Но годы шли. А то, чего хотелось бы не приходило. Каждый мечтает о своём. Об изобилии денег. Появлении власти. Наличие популярности. Это нормальные человеческие стремления. Если ты чувствуешь в себе силы – становись хоть депутатом. Хоть директором совей фирмы. Хоть просто хорошим человеком. Хороший человек – это тоже профессия! Вот у многих спрашиваешь – кто он? Отвечают – человек хороший. Ты мне кто? Ты мне хороший человек! Вот ты на меня обиделся, а я все равно человек хороший. Вот ты взял и написал про меня разных пакостей, вымыслов, вымарал мои сокровенные мысли, черным фломастером всё закрасил. А я кто тебе? Я – человек хороший! Вот ты всякую чушь, напраслину возвёл. А я кто тебе? Я – человек хороший! Ты разный словесный мусор накидал, целую пачку у моего порога и ещё накидал пару вагонов, целый Боинг вывалил, столько и на планете-то мусора нет. А ты всё равно нашёл. А я кто тебе? Я – человек хороший! Ты меня в ад послал, сказал, что Сошествие в ад – это твоя икона, твой текст, твоя тема, твоя евангельская притча, твои свечи, твои буквы, твои и только. А я спрашиваю все тридцать три твои, весь алфавит? Да! Да! Хорошо, бери себе. Ешь, на хлеб намазывай, с грибами жарь на сковородке. Но есть же вещи, принадлежащие всем! Объединяющие. Нет, нет, мои, орёт Нинка Ночная.
…У меня когда-то была любовь. У меня был Алекс. Такой милый…но я вижу его удаляющуюся спину. Мы вместе на остановке. Я кричу:
- Ты убил всех моих бабочек в животе. Ты заморозил меня своей нелюбовью! И ты долго обманывал меня! Ты врал! Изменял.
И тогда пошёл дождь. С неба. С земли. С запада и востока. С юга и севера. Дождём я стала сама. Затем…что было затем? Ах, да, я протянула руку ей – тонущей, я держала её хрупкие пальцы, слыша как мои кости хрустят. Ах, да я тогда сломала себе палец! Но я помогла ей выползти на берег. Это родное лицо…бывшая подруга. Нинок! Но вдруг поток воды, откуда-то сзади, подхватил меня, я не удержалась и меня смыло в воду, растворило в ней, в её глубине. Подруга видела, как я тону. Видела мою кудрявую голову. Но она не сдвинулась с места. А ведь могла бросить мне спасательный круг! Наоборот, Нинок кинула в меня чем-то тяжёлым. Кажется булыжником. Скользким и мокрым.
Булыжник попал в голову…
Василь помог Анне выйти из машины.
- Иди ко мне! Поцелую!
Его прикосновения были острожные, как паутинки. И снова ночью Василий несколько раз вставал к Анне, поил её чаем, давал аспирин от температуры. Женщина лежала раскинувшись, на ней была легкая бабкина сорочка, дедовы сатиновые трусы, на ногах старые, штопанные носки. Точно – Золушка! Или, скорее всего сестрица, ищущая брата Кая, холодного, надменного.
- Приляг со мной…
Попросила Анна.
- Ложись…просто полежи…
Василий робко присел на край кровати. Затем погладил Анну по голове: «Скоро всё вспомнишь! И поймёшь, что лучше меня нет никого на белом свете!» Затем Василь, как тогда, при первой встрече прилёг рядом, чуть дыша от спазм в горле. Анна была, не смотря на болезнь, чудо, как хороша. Кожа атласная, лицо беленькое, нос курносый, волосы длинные, чёлка упрямая из-под косынки выбивается…и тело её – он лишь в кино видел таких…грудь большая, соски розовые, живот мягкий, волосы на лобке бритые, как у актрисы. Трогать. Гладить. И ласкать.
«Ой, мой царь морской, сядь за стол, будем ужинать, на столе еда. Маринованный из грибов рассол, из ершей, ежей блюдо, что слюда. Приглашай сестёр, приглашай друзей. Каждой-то сестре перстень золотой, что увит морской в жемчугах витой, из ракушек да бирюзы-камней тонкой блёскою. Хорошо в воде, хорошо тонуть, хорошо не всплыть, а уж коль всплыву, то подруженьки, то русалки мне пять венков сплетут. А один венок на венчание, а второй венок на камлание. А уж третий-то из дурман-травы, из людской молвы, из тугой халвы. А четвёртый вьюн самый царь горюн, самый тугосплав, укради украв, а уж пятый вьюн жёлтый словно лунь, это он – венец, брачный образец. Я же дочь твоя, ты мой царь морской, я сестра твоя, верный воин твой. Вот спою тебе песню, как не спеть? Вот станцую я танец, словно смерть. Самый смертный мой, самый сон-трава, видишь, как болит, никнет голова? Да на грудь тебе, как в петлю иду, да с тобой прощусь, как звезда во льду, буду биться я и кричать вовек, я была на дне, я венки плела, а зачем теперь я есмь человек, и зачем теперь я сплошная мгла?»
- Что это за песня? – спросил Василь. Кожа у Анны казалась при луне, как молоко – спелой, розовой, горячей. Он утопал. Он терял голову каждый раз, когда видел эту детскую обнажённую спину. Анна, покачиваясь, встала, подошла к окну. Её тело было спелым, хорошим, плотным, груди колыхались, ложбинка между ними светилась особым огоньком. Анна была вся тёплая, ладно скроенная. Вот бывает же, что природа делает человека совершенным, словно есть специальные лекала, что бёдра, что ноги, что талия, красивая посадка головы, длинные косы. Анна налила себе из графина воды в стакан. Жадно выпила. «Тебе принести?» - спросила. Добрая, заботливая Анна! Лучшая в мире!
Это ты спасла подругу, которая толкнула тебя, но вместо этого сама поскользнулась и чуть не скатилась вниз. Ты крикнула ей:
- На, вот моя рука, держись!
А сама невероятными усилиями, раздирая кожу на груди, рвя соски о колючий кустарник, одной рукой цепляясь, как за канат, за тугую лиану, держалась над пропастью. Ещё, ещё! Нинка была тяжёлой, как мешок с картошкой. Пудов пять, наверно. Ну, не фиг было столько жрать!
- Постарайся ногами опереться! Просто обопрись, чтобы твои ступни не раскачивались в разные стороны!
Было трудно дышать. От боли хотелось просто орать. Но Анна, держа Нинку за руку, не расцепляя пальцев, отползала от края пропасти всё дальше и дальше. Как это трудно! Кто бы знал! – Ну, ну, давай ногу закидывай, давай!
- Я вся порезалась! – возражала Нинка. – Всё тело! Мне больно!
- Ага! А мне как будто бы щекотно! Лезь, говорю…
У Анны оказался сломанным палец. Он распухал на глазах и синел. Нинка сидела рядом и выла. Как это мы так?
Ты сама пришла! А не я к тебе! Предложила прогуляться…
…Нинка ненавидела меня. Много лет. Просто ненавидела. Сначала это была крошечная неприязнь. Нинка себя всегда считала успешной, это началось давно, когда она жила с Юриком в общежитии. Нинка страшно его ревновала к жене, даже письмо как-то написала: «Юрик мой! Мы с ним уже три года вместе». А жена Юрика на севере жила, детей воспитывала одна, пока Юрик с Нинкой по общежитиям сношались. Нинка была очень ухватистой женщиной, везде, во многих издательствах у неё были связи. Вот придёт, сядет, узелок развяжет, а там – яблоко. Вот вам! Берите. Нинка знала, что Анна добрая, что бескорыстная. Она знала, что Анна выше жизненных неурядиц, но ей казалось, что Анна воображает, строит из себя чистюлю, а сама-то, сама… И вот как-то попалась Анна на крючок, как рыба в невод, это была мелочь на самом деле, но Нинка не выдержала и раздула скандал. Анна несколько раз подходила, извинялась. И даже когда Алекс изменил Анне, она снова пришла. Стоит, слёзы на глазах, а сама прощенье просит. Чудачка!
И когда Анна спасла падающую с горы Нинку, когда сломала палец, когда сама потом в больнице два месяца лежала, то всё равно для Нинки она была человеком низшего сорта. Не чистый ариец. А с примесями. Всё равно Анна не дотягивала. Статьи у Анны – дерьмоватые. Изыскания средние. Открытия – как у всех. Ничего особенного. Однажды Нинка написала: «Отовсюду, со всех сторон валились на меня Аннины докладики. Что? Ты спятила, сколько же ты строчишь, разве это верно? Ты путаешь понятия, то у тебя стрибог, то у тебя коловрат, вода на воде и водой погоняет! Что за океаны-моря, реки-водопады, ручьи и лужи, не потонешь ли, подруга, – набор слов психея, гиперборея, сад-коловрат, сад-самшит, воины-русичи, воины-мамаи, тунгусы, эльбрусы, Нои, накрывающие телами арараты, а ещё путешественники от южных морей, до северных белых гор, изыскания Пасечника, Словесника, Молвинца. Ты что хочешь? Требы, молебна, алых парусов, четверговой соли, чечевицы, сои, гороха? Всё так плохо! А тут ещё Сирия с неубитыми младенцами, Индийцы, ищущие соль, Америка, допрыгнувшая до Атлантиды, синий Кремль, с чёрным ходом Украина, бедный Донбасс, дети…О чём твои мысли, Анна? Базарный день, русская кадриль, цыганский пляс, вальс, петрушка, клоуны, оглохший, ослепший, всё-видящий, а ещё осевший, улёгшийся. Ты о чём? Сиреневый плат да Мария Стюарт, виселицы, дыбы, плахи! И ещё мать, вопящая! Мать, ревущая! Мать ищущая! Мать, мать. Твою мать! Ты чё ищешь? Какое такое заповедное слово? Чулок синий, халат холщёвый, фартук сатиновый. Моя Сибирь, мой имбирь, мои осетры! И снова жар, пожар, красный петух да костры во поле. Во лесу костры, во лугах костры, во болотах костры, на которых горит-сгорает тело твоё! Поди, подложи вязанку хвороста в огонь!»
Есть люди, не переносящие соперничества. Ни в спорте. Ни в работе. Например, одна симпатичней другой или успешней. Или любима мужем. Или одевается лучше. Выглядит ухоженней. Руки белее, щёки румянее. И тридцать три богатыря. И сорок разбойников. И эта какая-то детская неприязнь. У неё есть эта игрушка, а у тебя нет. Вот я горбатюсь-горбатюсь, а у той всё, как по маслу. И дом лучше. И квартира. И голос. И платье.
Боже, как я ненавижу эту Аньку! С детства! Лучше бы она вообще не рождалась!
- Васечка, как же так? За что меня ненавидит эта Нинка?
- За тебя саму.
- Значит, это она меня толкнула в спину.
- Думаю, что да…
- И я полетела, как птица…видимо, мы вместе поехали отдыхать…
…рождённый летать, рождённый взмывать, рождённый видеть высь…
Василь обнял Анну, крепко к себе прижал. Тёплое пышное тело, мягкие руки, розовый живот, рёбра, белая шея. От Анны пахло ванилью.
Значит, это всё ложь со стороны Нинки? Нет. Это правда, в её восприятии. Это игры разума. Любое событие можно представить с разных сторон. Кому-то ты можешь показаться пошлой и развратной. Другому человеку ты кажешься умницей, чистюлей, набожной, вообще, человеком-душкой. Кому-то гениальной, кому-то бездарной. Кому-то восхитительной! Вот с ними и общайся!
Из интервью:
- Анна Игоревна, вы забрасывали некий «Новый свет» своими безвкусными статьями?
- Нет. Ни Новый, ни старый, ни средний свет, ни мрак, ни темноту, никого я не забрасывала! Тем более безвкусными. А уж вкусными – ни в коем случае!
- Анна Игоревна, вы действительно страшно боитесь умирания? Нет, ни как человек и женщина, а как творец? Как самостоятельная единица? Как умеющая искать чудесный исцеляющий человечество эликсир?
- Да, я боюсь другого, что не сумею найти, что не смогу помочь, не успею дать то, что хочу. Многие люди искали путь чудесного исцеления и выздоровления! Этим занималась и занимаюсь не я одна. Начнём с наскальных рисунков. Что это? Это помощь охотнику! Пирамида Эфиопа, что это? Усыпальница? Склеп? Нет – это огромный исцеляющий фактор. Прикоснись, дотронься, станешь целее.
- Вы курите? Пьёте?
- Что вы!
- Завидуете? Присваиваете темы статей? Доклады? И прочую бумажную литературу?
- Нет. Я радуюсь. Ибо любое открытие – это продление бессмертия человечества. Моя мечта, вернуть людям долголетие. Поэтому я занимаюсь поисками того самого загадочного текста, молитвы, утерянной до написания Евангелия. Поэтому отправляюсь в Херсонес. Но кроме этого хочу ещё немного позагорать и поплавать.
- Вы ревнивица? Ревнуете чужие тексты?
- Текст – не мужчина, что же его ревновать? С ним ни спать, ни есть, ни на юг съездить, ни обняться!
- Неужели вы такая надмирная? Людям все, себе ничего?
- У меня всё есть! Знания. Образование. Слава Богу, мама с папой не жадничали, учили, продвигали. У меня есть руки, ноги, голова. Если недостаточно познаний, я могу учиться. Могу научиться. Просветиться.
- Какая вы добрая…
- Не знаю. Может, добрая…
И тут взошло солнце! Яркое. Сияющее! Оно было ослепительно! Серебро лилось само. Сверху. Это было восхитительно.
- Лепили ли когда-нибудь куклу вуду? Втыкали ли в неё иглы?
- Ну что вы! Если бы я лепила таких кукол, то я бы давно поубивала всех своих недругов. Смешно…никогда не занималась подобной чепухой. Ибо бумеранговая жизнь. Всё возвращается! Я просто слишком прямо указывала людям на их недостатки. Живому я говорила – ты живой! Мёртвому – ты мёртвый!
- Поэтому вас столкнули в пропасть?
- Нет. Это было моё спасение! И я благодарю своих убийц!
- Вас чуть не закопали живьём! Это как расценивать?
- Конечно, обидно. Больно. Неприятно. До слёз. Но я это пережила. Перестрадала. Я крикнула: «Выдуй. Вырви! Выжми! Вытащи! Выблюй! Выторнадь! Выбей из меня все обиды!» Всех людей ненужных. Все слова лишние. Весь сор, как из избы! И я родилась вновь – голой, мокрой, скользкой, в крови вся грудь! Это было исцеление!
- Хорошо. Ещё один вопрос, про вас пишут, что вы двойственная, что себе на уме, что в вашем характере есть отрицательные черты. И ещё, что вы развязали внутреннюю войну с товарищами в газете. Вбили себе в голову, что есть некие сакральные тексты, написанные на старорусском и переведённые на русский язык. Но если прочитать эти тексты сто раз, то можно победить многие болезни.
- А где это всё пишут? Вот бы прочесть! Если это самоиздат, то там одна аудитория. Если это крупное издательство, то народ другой. Я бы предпочла фильм! Лучше один раз увидеть, чем сто раз прочесть, как вы сказали!
- Так вы действительно знаете некие тексты?
- Знаю? Это громко сказано. Я их ищу. Был некий Сименон Праведник, говорят, что он лечил людей молитвами. Прочтёт сто раз, и человек исцеляется. Но многие его книги утеряны. Есть некие отрывки, я пытаюсь собрать во единое.
- Из-за этого у вас конфликт?
- И да, и нет. Трудно сказать. Люди бывают так непредсказуемы. Пытаешься объяснить, думаешь, что неким волшебным образом тебя поймут. Но иногда получаешь прямо противоположные вещи. Например, вражду, неприятие, непонимание и откровенную злобу. Может, это как раз и есть война, не знаю. Но я ни с кем не воюю. Никого не вношу в черный список. Никого не баню, как сейчас модно говорить, то есть не блокирую в сетях.
- А есть повод?
- Конечно, я – живой человек. У меня есть чувства. Например, ощущение справедливости или откровенного гонения, когда свора набрасывается на одного в подворотне. У меня так было в школе. Из-за конфликта с девочками. Затем всё как-то забылось. А в институте, наоборот, меня подстрекали против моей подруги. Но я заступилась. Последнее время я только и делаю, что заступаюсь и оправдываю.
- Можно совет от вас подучить?
- Конечно.
- Как прекратить конфликт? Как в коллективе убрать ненужные аспекты?
- Обратиться к текстам Сименона Праведника. Там всё есть. Вот смотрите!
- А где текст? – спросили люди.
Но Анна как раз вспомнила всё. Нинку. Алекса. Измену. И возвращение мужа.
И маму!
И Анна поняла – надо ехать домой. В Соцгород.
Но как сказать об этом Василю? Как?
Василь как раз по совету Анны уехал навестить детей. И жену.
Осталось по-тихому собраться. Купить билет. Зайти в библиотеку, переодеться во всё модное и – в путь!
Здравствуй. Соцгород!
ТЕКСТЫ СИМЕОНА ПРАВЕДНИКА, применимые Анной к сегодняшним дням…
Родился я тысячу лет тому назад.
Деньги – птицы
И вправду, птицы! Улетят, не поймаешь! Крылья у них лёгкие. У пятитысячной купюры – красно-красные, бордовые почти, знаки – лакированные, тайные нутряные ленточки, что на Троицу девицы повязывают. И айда – в хоровод! За руки держатся, вкруг берёзы кружатся! А затем разбегаются: квас пьют из кувшина глиняного!
Деньги! Что это? Откуда гой еси? Для чего? Искушение ли это?
Вот, например, в крестьянстве деньги почти не нужны. Пшеницу можно вырастить самому, поле овсом засеять. Рожью. Смолоть да из муки хлеба выпечь. Из синего льна – полотно на рубахи вырастить. Скотиной кормиться, птицу завести – и яйца, и куриное мясо! Всё есть. Питайся. В лес ходи за ягодами. Осенью по грибы!
Но нет, нас приучили к деньгам, к этим перелётным птицам. Вот налетаются такие, и к тебе возвращаются – захватанные, залапанные. Как девки гулящие!
Бывают деньги зимние – от них холод идёт, видно, что где-то гуляли да непотребничали. Деньги летние, они урожай дают, деньги к деньгам. Осенние - жёлтые монеты, звонкие, что качели детские, туда-сюда.
Насчитывают более десятка в Америке наибогатых семейств. У кого-то с деньгами прямо-таки родственные отношения. Поклонение богатству. Возведение денег в высший смысл. В некую веру. О, как же так? Новенькую машину человек может обменять на пачку банкнот. Буханку хлеба – запашистого, из льняных семян, с жаренным луком, с маслом, сметанного, пышного, человек тоже способен обменять на свои осенние деньги.
Происхождение денег на Руси началось с базара, с торговли. Из учебников всплывают торжища: Трояновы века, Приднестровые площади, городища. Первые деньги – меховые! Беличьи шкурки, куницины – куны, резаны – это верхняя часть шкуры, спинка с лапками и хвостом. Далее пришло в качестве обмена – серебро, но шкуры долго не уходили из обихода. Деньги приравнивались к вере Господней. Веришь ли ты в деньги? Собираешь ли ты их в ящик, в ларец, в сундук?
Католики приравнивают богатство к чему-то избранному. Ибо богатый, значит, поцелованный Богом. И пришёл Иисус к нам по водам, ступая босыми ногами по волнам, но пусты его ладони, хотя сияют златом! И нет у него ни авоськи, ни кошёлки, ни рюкзака походного, где бы он хранил свои сбережения.
Так в чём на самом деле богатство людское? В везении? Ибо богатый не обязательно счастливый. Красивый не всегда богатый. Умный тоже может быть бедным. Талантливый – копеечником. Бездарный с кучей денег.
Значит, деньги, это искушение. Если бездарный, то отдай часть средств своих даровитому. Делись. Красотой тоже можно поделиться: посоветовать подруге сменить причёску, переодеться в джинсы или платье, похудеть, скрыть недостатки под слоем косметики.
Но в понятии денег всегда остаются зазоры: от «кажется» до «вроде бы». Сказанула тут мне одна женщина лет шестидесяти:
- Тебя всю жизнь содержат!
- О! Хорошо бы так! Но я всю жизнь работаю. 27 лет на автозаводе оттрубила. Детей растила. А нынче, хоть и пенсионерка, в аренду свою квартиру сдаю.
- Квартиру? И что это за работа? Сдала и ходишь раз в пять лет прибираться…
- Ага! А за пять лет квартиранты там такого натворят, что потом втрое больше вложишь в ремонт, чем поучила на карман! Поэтому ходить надо чаще, следить за порядком. И вообще, разве легко это – свою квартиру сдать кому-то? Чтобы на твоей кровати чужая баба спала? И диваны все продавлены от чужих потных тел. И газовая плита залита гарью, ванна в пятнах, стены изодрали коты чужие.
И хотелось мне добавить: и ты найди такого мужа, чтобы тебя содержал он! Чтобы пахал всю жизнь и тебе носил! Хочешь на запад иди, хочешь на восток, либо на юг! Не нашла? То-то же! А связываться с поэтом-писателем не советую. Он все свои средства будет на свои книги тратить, чтобы издавать их и этим утешаться.
Но дело в том, что общество наше верит в саму функцию денег.
В их эффективность. И высшее предназначение.
Обмен золотой монеты на двенадцать овец представляется не более чем формой обмена. Итак – золото для монет, это как Сын для Отца. Веришь в Сына. Верь и в Отца его!
На деньги богачей свершаются революции. Осуществляются войны, рушатся устои. Ну, кому, кому помешала маленькая Ливия? Сахарная Сирия? Медовая Украина? Жили бы себе да жили.
У богатых есть одно желание – стать ещё богаче.
В царской России были великие богачи. Отменные! Перечислю некоторых: Великий и невероятный Савва Морозов (1862-1905) театры он строил, художников под крыло своё морозовское брал, но, сказывают, что застрелился 26-го мая 1905-го года. Но наследнички не сдались и преумножили состояние Морозова Саввы до 440 млн.
Благодаря связям с крупнейшими финансистами Европы, Гинцбурги породнились с самими Ротшильдами. После 1892 года Гораций Гинцбург стал заниматься золотодобычей. И разбогател, аки медведь царский.
А ещё - Тифлисский армянин Александр Манташев король нефтяной, это он финансировал строительство самого длинного в мире 835-километрового нефтепровода Баку — Батуми. Это ещё тогда в 19 веке – уже нефть качали, добывали. Я же говорю, что нефть пахнет не мазутом, а нутряным златом! Мужским семенем! Продолжением рода.
Личный друг царя нашего Александра Третьего - герой войн, генерал-адъютант Воронцов-Дашков был одним из крупнейших российских землевладельцев! Аж глаза ломит, как представлю: 485 000 десятин земли и успешным промышленником. Его состояние на начало 20-го века оценивалось в 15 млн рублей - 165 миллионов долларов.
Князь, промышленник, археолог, крупный землевладелец, горнозаводчик - Семен Абамалек-Лазарев был очень разносторонним человеком его богатство $550 миллионов.
И вот судьба Саввы Мамонтова – это и пример, и боль, и трагедия! Начал он строить железную дорогу, а оказался в Таганской тюрьме.
Павел Рябушинский, Борис Каменка, Николай Балашов…
Живые люди. Непомерные деньги. Золото. Хлеб. Дорога. Нефть. Добыча руды.
Это ослепило, оскопило, оглушило. Вывернуло наизнанку. Были ли они счастливы под спудом – этих золотых вещиц? Хорошо ли им, счастливо ли жилось в домах богатых? Радостно ли им? Вольготно ли бывало?
И не могу не упомянуть род Юсуповых: антрацитовый рудник стоимостью 970 000 рублей, сахарный завод 1,6 млн. рублей, картонная и бумажная фабрика…К 1914 г. Юсуповы имели на 3,2 млн. рублей ценных бумаг.
Но богач и умный промышленник покусился на Гришку Распутина. Ослепило его разум половодье чувств. Сморило. И совершил он непотребство большое, грех взял на душу. Да и прослыл убивцем оного Григория Распутина…
Вывод: богатство хорошо в меру.
Большое богатство, как рассудка помутнение. Я могу всё! И мне закон не писан!
Что ещё есть богатство – ум? Знание? Ноос? Демиург? Логос?
Бабушка мне говорила: глупому не припасай, умному не давай. Глупый всё растратит. А умный всё сам наживёт.
Сколько был фирм разорившихся в девяностые годы? Распавшихся. Люди не сумели сберечь то, что нажили. Вложились в банки, например, был такой Банк Лесной промышленности, который разорился, деньги все закончились, а горстка банкиров в тюрьму угодила.
Но познали банкиры момент счастья. Они были всемогущими некоторое время. Итак, деньги – это счастье, то есть субъективно-интровертный феномен мировосприятия конкретным человеком. Ещё Будда рассказал о четырёх благородных истинах, которые обретаются через страдания! Иначе не понять, само ощущение счастья! То есть, почуять счастье можно пройдя болезни, смерти, разлуку, душевные муки.
Само страдание имеет причину, которая заложена в самом человеке. Ум человека жаждет наслаждений, славы, власти, богатства. Не имея чего-то, он страдает, завидуя тому, кто владеет большим. Но если он подучил это всё, то всё равно ненасытен! И всегда хочет ещё и ещё.
Тема добывания денег – это роскошная пропасть, и бездна, и Марианская впадина литературы. И глаза горят. И многим хочется. Иногда талант – это тоже возможность добывания денег. Смотря на чьей стороне ты стоишь. Сейчас очень легко добывается на предательстве. Да, да, вы не ослышались!
Напиши хороший роман о плохой родине.
Напиши хорошую повесть, исказив историю родины.
Напиши! Напиши!
Тебя ждёт сундук бабла!
Это же так просто – предать.
Вот, например, взойди на волне революции, майданов, встань на сторону протестующих. Искренне встань. Убеждённо. И тебя понесут, как знамя. Как флаг. Премию дадут. Грантик. Квартиру купишь.
Будешь её сдавать в аренду. Деньги в карман класть станешь. Затем ещё одну и ещё…
Понятие совести? Ой, да брось! Кому это надо?
Это надо детям твоим и внукам! Вот кому!
Может, стихи и повести твои – честные, праведные, искренние, исцеляющие, настоящие! Написанные хорошим стилем! нужные! Нужнейшие! Может, их читать потомки не будут. Потеряют. А вот какой ты человек – помнить будут всегда. Это не спрячешь – нутро своё, ну никак!
Хороший человек – тоже профессия. Мастерство.
И, как ни странно, богатство!
Итак, деньги – это птицы…
Летящие. Гнездящиеся. Выводящие птенцов. Деньги – имеют крылья. Деньги улетающие. Лишь песок сквозь пальцы…Утки перелётные. Утки-кряквы. Синие птицы удачи. Вороны каркающие. Сороки, приносящие на хвосте скудные новости. Не исчезайте…
Любить деньги не зазорно.
Это уверенность. Это престиж. Это удача.
Это на самом деле – исчезающий вид животного.
Скоро, думается мне, отменят бумажную валюту. Всё перейдёт в мир виртуальный. Как таковых карманных денег не будет. Будут некие единицы для расчёта за покупки на электронной карточке. Мы перейдёт в мир цифр. Мы просто будем перечислять некие десятичные дроби в нечто целое, в какую-то единицу. Цифра займёт главное место. Царь-цифра. Это и код, это и шифр, это ключ к разгадке.
Счастливы ли люди, чьё творчество продаётся, обменивается на некие единицы. Ты им- оперу, они тебе цифру с нулями. Ты им книгу – они тебе деньги, на которые можно купить хлеб.
Песня тоже цифра. Тоже имеет сумму…
Храни нас, цифра, сумма, пластиковая карта!
Храни нас – людей. Ибо человек на самом деле хрупкое существо. Ранимое. Обижающееся. И при всём своём бессмертии – смертное…
Анна вспомнила всё. Она смотрела на Алекса и понимала: он рад ей. Его безмолвное и такое родное постаревшее лицо лучилось.
- Ты…как ты?
- Я потеряла память. Упала, запнувшись о камни, стукнулась головой. Долго, долго, так долго была в амнезии.
- И ты не помнишь об измене?
- Чьей? – изумилась Анна. Её лицо покрылось румянцем. «Вот только разборок мне не хватало после такой тяжёлой дороги…» Тем более, что ей пришлось ехать на автобусах и такси…без паспорта купить билет на самолёт Анне было невозможно.
Алекс удивлялся тому, как за время болезни Анна похорошела. Помолодела. И одежда на ней вся новая, модная!
Алекс подхватил жену на руки и долго, страстно целовал её лицо. Щёки, брови, нос, скулы…
Руки!
От Анны пахло морем. Радостью. И дорогими духами от Шанель Коко.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Лабиринты судьбы. Светлана Леонтьева н. Новгород
© Copyright: Светлана Леонтьева 2, 2026
Свидетельство о публикации №226050101972
Свидетельство о публикации №226050101972
Рецензии