Три грации Метра

Эпизод первый.

1.1. Мокрые женщины

Как всегда днём на фудкорте торгового центра пискляво шумела куча бездельников школьного возраста, а с его краю потягивали ванильные коктейли две женщины лет, наверное, под сорок, завершившие обход магазинов без лишних покупок. У одной, впрочем, был новый подарочный пакет. Как бы она ни старалась игнорировать детей снаружи, они уже резвились внутри головы, в таких же назойливых размышлениях.

Дети наследуют примерно поровну черт каждого своего родителя, сколько бы ни продолжалось на свете семейных споров, сколько бы ни продолжались уговоры видеть в том или другом ребёнке исключение из этого простого правила. Да, существует доминантность признака и эта доминантность способна заморочить голову тем самым эффектом суммы банки дерьма и банки варенья. Но так ведь и самих признаков можно обнаружить далеко не один — даже не двадцать один, больше. Важную роль чаще играет то, что один ребёнок может собрать большую часть условно хороших особенностей отца и матери, а второй — большую часть плохих. При всей однозначности общих статистических тенденций причуды наследования в таком случае будут казаться несправедливыми, нечестными и непредсказуемыми.

Пусть Лидочке с Екатериной не всего в жизни досталось поровну, но родными сёстрами они не были, так что им было не в чем упрекать то самое бездушное наследование. Они были двоюродными. Хотя, конечно, в том, что Лидочка ещё в двадцать восемь имела жениха, а Екатерина в текущие тридцать семь всё ещё была одинока, сложно было не упрекнуть и наследуемость семейной модели, и несправедливость схемы «кому всё, а кому и ничего». Впрочем, у Софьи, подруги Екатерины, ситуация была почти на год хуже, а предпосылок тому не было, считай, никаких; и фигура в порядке, и своих детей нет, всё детство росла в полной семье, нет ни особо вредных привычек, ни завышенных претензий к жизни. А вот поди ж ты.

Сложно строить какие-то теории и планы, когда жизнь поступает настолько непоследовательно. И сложно после такого учить быть последовательными детей.

Екатерина Сергеевна пошебуршала в пустом стакане трубочкой, прогоняя мысли о детях, о школе, об уроках и непроверенных контрольных работах.

— Знаешь, мне последнее время не нравится ситуация: есть один Лидочкин знакомый. Я сначала думала он то ли друг, то ли коллега, то ли психолог. А вчера показывает мне блокнот, а у неё там записано, как в тетрадке конспект, много текста от руки, шариковой ручкой. Представляешь?

— Да, конечно представляю, моя бабушка так рецепты выписывала. Я какое-то время мечтала ей помочь, раскрасить красиво пустые странички. Прям-таки ясно представляла, где колбаску нарисовать, сырок с дырками...

— Погоди. Я даже специально сфотографировала, сейчас тебе прочитаю.

Екатерина достала бюджетный смартфон в чехольчике с какой-то вульгарной наклейкой, оставленной на память её четвероклассниками, открыла галерею.

— «Мы приучены считать, что всякая ситуация выбора может быть сведена к поиску правильного варианта. Такая точка зрения суть когнитивное искажение, привычка неправильно выдрессированного ума. Если задумываешься над выбором, значит, нет очевидно хорошего и плохого варианта. Просто следует признавать, что у каждого варианта есть свои плюсы и минусы, причём относительные, а не абсолютные. См. предыдущий разговор о бессмысленности ярлыков хорошо-плохо...» Это была цитата. Вот скажи, тебе уже ничего не кажется?

— Не знаю. По-моему банально, но кто-то должен говорить банальную правду. А что не так?

— Я боюсь, что это похоже на какое-то сектантство.

— Мы с тобой, Катюха, работники системы, ты — образованья, я — здравоохраненья. Для нас всё, что вне госсистемы, просто поэтому и похоже на сектантство, что «вне».

Екатерина Сергеевна бросила на подругу деланно строгий взгляд.

— «Системы». Да ты хиппуешь, старая клюшка?

— А я бы смогла, почему нет? Жаль, немного, что времена уже не те. В смысле, не с кем девушке чутка похипповать: кто знал как, уже старые все, а нынешних миллениалов жалко портить.

— Им-то нас не особо жалко, учти.

Екатерина заглянула в пакет, который они сегодня купили.

— Подписать подарок надо. Исполняется двадцать девять лет. Есть какие-нибудь идеи?

Все идеи Софьи далее были беспощадно раскритикованы в пух и прах, особенно похабные шутки про «позу 29» и пожелания заниматься любовью, а не фигнёй.

* * *

Прошёл год или около того.

Восемь часов утра. На ещё подёрнутой туманом воде свистит японским спиннингом немолодой, но не утративший последней надежды мужчина в болотных сапогах, поднявшийся ради этого чуть ли не в пять... хорошо, в пять пятнадцать.

Восемь часов вечера того же дня: голая и мокрая преподаватель химии с биологией Екатерина Сергеевна, похожим образом рассчитав паузу, тон и оттяжку, вбрасывает в критически сбавивший обороты разговор свежую тему. А две её подруги — уже знакомая нам Софья Николаевна и сестра Лидочка — не могут понять, это она так изысканно шутит, грубо провоцирует или, может, говорит всё «на голубом глазу», всерьёз.

С мужчиной-то можно было бы просто ограничиться смехом в ответ — ему ж в первую очередь интересна оценка его выступления, а не какая-то там последующая дискуссия. «В кассу» его слова или «в молоко»; в пересчёте на универсальную биологическую валюту — сделали ли действия его на шаг ближе к характерно кустеющим зарослям высшей награды. Той самой, которая у дядюшки Римуса называется «только не бросай меня — ага! — в терновый куст» в совершенно, казалось бы, другом контексте.

С женщинами же в максимально общем случае прокатывает, когда в ответ просто повторяешь её слова в обратном порядке — женщин не интересует твоя оценка, важно, хорошо ли её слышно и таким образом убедиться, что вы говорите об одном и том же. Причём, не столько совпадая по смыслу, сколько — по настроению. Словом, плавно покачиваясь на волнах джакузьего гидромассажа, Екатерина на этот раз вбросила:

— Знаете, о чём сейчас подумала?..

— Ахаха, есть такой анекдот, «я о них всегда думаю», — сострила Софья, которая по жизни пусть никогда и не увлекалась свободной любовью и прочим хиппушеством, но всегда была не прочь свести разговор к своей груди, чьим объёмом и формой подавляла все возможные возражения ещё с пятнадцатилетнего возраста; жаль, что почти никогда не получалось сделать это в тему.

— Да, но я другое подумала, что узнать состояние общества можно не только по количеству продаж антидепрессантов. Есть другой критерий.

— Продажи алкоголя что ли?

— Не-е-е, смотрите, мы раздеваемся только когда чувствуем себя в безопасности. Так?

— Ну, вроде того... — Лидочка зарабатывала на хлеб танцами, а некоторое время назад побывала ещё и натурщицей, но сейчас не возражала Екатерине. Раздеваться в условиях опасности она бы тоже отказалась.

— Так во-от, раньше люди постоянно ходили в баню в компании: и в СССР, и тем более когда там крепостные девки в реке купались. А теперь традиция прервалась — и депрессанты сразу же всем и понадобились.

— Думаешь, если чаще раздеваться, то успокаиваешься?

— Нет, наоборот. Люди сейчас друг другу не доверяют, дружить не умеют, поэтому и боятся быть в такой уязвимости, без одежды.

— Ну ты, конечно, психолог...

Софья, дурачась, нырнула в воду с головой и там как рачок ущипнула Катю за бочок, та аккуратно ойкнула.

— Хорошо, когда всё-таки есть... перед кем не чувствуешь уязвимость. Спасибо, что пришли проводить девку под венец... — молодая женщина, гладкая, как ощипанная курочка, вытянулась в воде во все свои 163 сантиметра длины.

Подруги лишний раз удостоверились, что в свои почти уже тридцать Лидочка всё ещё выглядит прелестно, подтянуто и гибко, как водяная змея после линьки. Было ли завидно Софье? Лишь отчасти: у неё были свои телесные козыри. Екатерина же давно вышла из возраста, когда видишь врага в младшей двоюродной сестре и, скорее, видишь в ней отражение себя. Которое понятным образом льстит минимум на восемь лет. А по факту — даже сильнее.

Лидочка завтра выходила замуж, и никто не знал, что с их дружбой будет потом — через неделю, через год и так далее.

Софья вынырнула дрессированным морским котиком и смачно плюхнула о воду обеими «четвёрками». Кате брызнуло в лицо, она в ответ шутя шлёпнула Софью по одной из её спелых дынек.

— Эй, Софушка-коровушка. Кому тут не хватает внимания? Не волнуйся, мы и тебе когда-нибудь подберём жениха.

— А вот это был удар ниже пояса! Я почти обиделась! — Софья же была на год старше Екатерины и эта цифра оптимизма не прибавляла, а, наоборот, только требовала. — А знаете, кого я вчера принимала?

— Да конечно же нашего дорогого Пихалыча, — уверенно предположила Екатерина.

— Да, давно ничего о нём не слышала, — иронично улыбнулась Лидочка. Пётр Михайлович Нежданцев уже полгода был у них «Метром» и самой популярной темой для перемывания косточек.



1.2. Дворец культуры

Вручив подарок на двадцатидевятилетие, Екатерина не удержалась и снова заглянула Лидочке в блокнот. Ещё пахнущая фиолетовыми чернилами фраза гласила: «Если отношения всегда подразумевают цель, то получается парадоксальный вывод. Нацеленность на максимально долгосрочные отношения по сути тождественна желанию похоронить второго участника этих отношений». Пробежав страницу по диагонали, Катя сделала вывод, что там рассматривалась — довольно своеобразно — проблема долгосрочных отношений между людьми: дружбы, брака, семьи. Честно говоря, ей импонировало умение автора походя вбрасывать совсем неочевидные утверждения. Тем не менее, прокомментировала прочитанное Катя без всякого одобрения.

— Всё записываешь за своим гуру? Смотри, как бы не... — и многозначительно повесила паузу.

— Довольно интересные вещи, между прочим, обсуждаются. А что? И что «как бы не»?

— Знаешь, такие с виду интеллектуально богатые мужчины сначала профессионально вешают тебе лапшу на уши, а потом... под юбку залезают.

— У кого что болит, да? — В глазах Лидочки забегали чёртики, — И вообще, если хочешь знать, мэтр много раз уже видел у меня всё под юбкой и без юбки, ничего страшного не произошло.

— Да как же жених твой, Лида..? — Екатерина всплеснула руками, не зная, что уж теперь говорить-то. Педагогика обычно заключалась в вызове в школу родителей. А как быть тут?

Лидочка сполна насладилась эффектом, а потом рассказала, как познакомилась с тем самым своим «мэтром». Который был даже не мэтром, а Метром. Или того пуще — МетрОм.

* * *

Той осенью Лидочке пришлось удалять кривую «восьмёрку» и пропускать в этот день выступление в ДК Профсоюзов, который напротив фонтана. Пришла тогда с ещё замороженной челюстью просто поддержать своих танцоров, побыть в зале «подсадной уткой», в смысле, показать пример, как надо смотреть на старания коллег не совсем с каменным лицом. Пристроилась с краю, на первом ряду.

— Хороши девчонки, правда? Пластичные, — сосед Лидочки негромко выразил своё одобрение происходящим на сцене.

— Угу. М’ладцы. — И сразу прикинула: на первый взгляд, лет тому около 50, невысокий, даже, скорее, «метр с кепкой», близорукий, носит несвежий серый пиджак, простецкий одеколон, старомодный портфель. В общем и целом, скукота.

— Кр-р-расавицы девчонки. Цену себе знают, молодцы... Я к одной подойду, к другой — не хотят работать со студентами. Брезгуют и вообще... Да оно и понятно, на сцене-то скакать всё-таки проще. Нам ведь обязательно красивую. Для воспитания эстетического... эстетической ценности... для.

— Вфмысле?

— У нас идут вечерние занятия в клубе: живопись, рисунок. Два десятка студентов есть, ещё есть гипсовый куб, шар и бюст Ленина. Драпировки есть всякие. Нет, ребята у нас очень толковые, серьёзные, только, знаете ли, перерастают уже и куб, и шар, и бюст... В смысле простого гипса мало. Требуется сложная форма. Уже и смету на полгода пора закрывать, представляете — а во всём городе нет... Как бы правильно сказать, отсутствует рынок натуры, у нас все хотят быть фотомоделями и, ну, конечно, массажистки, эскортницы, всякое другое не совсем уже приличное.
Танец закончился тем, что девчонки застыли согнувшись в позе, в некоторых традициях называемой «ардха пинча маюрасана». Мужчина от души захлопал, перестав обращать на Лидочку всякое внимание. Она даже немного обиделась, но списала всё на свою распухшую щёку и отсутствие косметики.

Выходя после концерта в фойе, она снова увидела того же мужичка, с тоской в глазах разглядывающего афишу с какой-то эффектной зарубежной актрисой. Ноги сами подошли и спросили.

— Зтрафтвути ещё раф, я Лита. Фто там у ваф со сметой получается?

— Лита, если речь про клуб, извините, но нам нужны только совершеннолетние. — Мужичок постучал пальцем по афише в районе, скажем так, телесного низа. — Вот такие, видите?

В фойе как раз высыпали коллеги Лидочки и она долго обнималась и осторожно целовалась с ними в щёчки, чувствуя, что только таким образом можно доказать свою дееспособность. Захотела — и доказала. Договорились, в общем: Лиде назначили приходить в ДК в следующую среду, принести документы, написать заявление и указали размер ставки. Не бог-весть что, конечно, но всего ж час работы. Оу кей и предчувствие чего-то пикантного. Приключений. Нет, Лидочка не была каким-то развратным чудовищем, но почти каждой же хочется попробовать пальцем ноги невидимую границу допустимых приличий. Особенно когда в магазин уже несколько лет не приходится носить с собой паспорт и это чуток задевает.

Положа руку на сердце, перед первым разом Лида всё-таки волновалась.

Самым неожиданным моментом её новой работы оказалось не ощущение раздетости перед всеми — эту ерунду она переборола сто лет назад, тем более, на ней оставался последний барьер трусиков бразильяны — и не изматывающая статическая нагрузка. Кто стоял под лампой, знает, что там тепло, но приятного мало. Неожиданным оказалось, что мужичок, Пётр Михайлович, присутствовал на занятиях не как педагог, а, скорее, как строгий блюститель порядка и, видимо, нравственности. По крайней мере студенты и преподаватель вели себя как добропорядочные шёлковые джентльмены. Речи не было о том, чтобы кто-то распускал руки, вообще атмосфера была удивительно душевной, семейной.

Потом Михайлович подождал, когда Лидочка переоденется за ширмой, и даже предложил горячего чаю. Девушке захотелось как-то подбодрить Петра, который неумело прятал смущение, так что она согласилась.

— Как Вы считаете, у меня хорошо получается?

— Да-да, чувствуется профессионализм. Уверенная подача, если можно так сказать. Если хотите, приходите просто так послезавтра, у нас собрания клуба два-три раза в неделю. На следующем, скорее всего, начнём с обсуждения нового формата занятий, обменяемся впечатлениями...

* * *

После рассказа Екатерина пообещала, что Лидочка ещё найдёт приключений на свою голову, если пойдёт по этой дорожке дальше. А потом взяла и сама записалась в кружок, перестав кивать на возраст — ей ведь уже было сильно за тридцать, но взяли без проблем. Точнее, Лидочка только успела сказать, что это сестра — и Михалыч сразу утвердительно кивнул.

Екатерина попала как раз вовремя, чтобы успеть поучаствовать в обширной клубной дискуссии, надо ли оставлять на модели бельё. От которой больше всего удовольствия получила сама модель: понятно, что главная ставка на такой работе выплачивалась именно в виде позитивного внимания к её телу.

Для Екатерины и её подруги Софьи потом было, о чём посплетничать. Катя, к слову, уставала на занятиях заметно сильнее Лиды. Они иногда пили чай втроём, сразу после работы, и было видно, что чашку она держит левой рукой не просто так. Лидочка выбирала одну, самую большую конфету, и смаковала её по несколько минут. Пётр Михайлович постепенно привыкал к её обществу. А ещё выяснилось, что Михалыч был давно и безнадёжно женат, даже с детьми.

Как-то раз Лидочка не стала тщательно запахивать халат после работы и помимо конфеты смаковала ещё и комичную борьбу Михалыча самого с собой, где он не мог победить, но ведь и проиграть тоже, получается, не мог.

Екатерина за месяц научилась сносно передавать объём, но без малейшего сходства с оригиналом. Софья несколько раз слышала про их клуб и даже успела несколько раз назвать сестёр озабоченными извращенками, а те два или три раза пригласить её постоять вместе с Лидочкой. Тряхнуть, так сказать, всем богатством, что успело вырасти. Софья возмущалась, но потом, похоже, с удовольствием фантазировала на эту благодатную тему. В общем, все были в плюсе.



1.3. Фантазии и последствия

Люди по большому счёту все идентичны друг другу по принципу, по общей конструкции, но при желании всё-таки можно найти между ними сколько хочешь нюансов и различий.

Если к женскому носу применить известную шкалу размеров, то у Лидочки он получается в лучшем случае на «двоечку», но скорее всё-таки на «полтарашку», в некоторых ракурсах едва ли не «единицей»: острый, чуть курносый, с едва заметной родинкой на изящном левом крыле. Любопытный дерзкий нос, который так и напрашивается на чужое внимание, чтобы невзначай щёлкнули по его розовому кончику пальцем. Скорее папин, чем мамин.

А у Екатерины — уверенная мамина «троечка». С подчёркнуто тонкой, чуть плаксивой и нарочито строгой спинкой; самую малость костлявый, с проступающей сквозь бледную тонкую кожу венкой. Идеальное посадочное место для очков на верёвочке, которые можно снимать, надевать, свободно двигать туда-сюда. Спинка, часто требующая разминать пальцами то нежное, болезненное место сверху, где очки особенно натирают.

Нос Софьи ещё больше, у неё вообще довольно крупные черты лица: и рот, и глаза. Совершенно неуместный на таком лице как у Лиды, Софью Николаевну он совершенно не портил. Мягкий, приятный, округлый, с мясистым завершением, легко краснеющим на морозе, который она часто трогала пальцами, когда задумывалась: до хруста шевелила хрящик кончика, щекотала длинным ногтем. Долго отучалась от детской привычки оставлять мизинец внутри, в тёплой и уютной ноздре.

Особенно часто Софья трогала нос во время тех самых фантазий, где она примеряла на себя роль юной легкомысленной Лидочки. И здесь, конечно же, были свои нюансы и полутона.

Лида не имела никакой склонности к рефлексии, ей просто требовалось внимание к телу и такое внимание действовало странно успокаивающе, мягко возвращая девушку в состояние комфорта. Она как будто повторяла себе: «на меня по-прежнему смотрят — и это нормально, значит, всё в порядке».

Софья же не могла получать удовлетворение настолько простым образом. Возможно, потому, что была врачом, причём тем самым, «мужским». Или потому, что подростком часто слышала от матери упрёки по поводу рано оформившихся взрослых прелестей. Прелестей — значит соблазнов — то есть опасности. Или просто в силу своих лет Софья Николаевна представляла себе не столько обнажение, сколько его последствия — как потом продолжать жить, оберегая от непосвящённых свою тайну. Именно та самая невротичность, уязвимость от окружающих и составляла стержень, вокруг которого крутилась неистощимая женская фантазия, от которой потом чуть побаливал кончик носа.

* * *

Некоторое время тому назад на приём к андрологу Софье Николаевне пришёл ничем не примечательный мужчина, судя по карте, пятидесяти двух лет.

— Рассказывайте, на что жалобы?

Мужчина замялся, воровато отвёл глаза.

Мужчинам вообще по жизни приходится проходить ничуть не меньше всякого рода неловких процедур, которые мы по умолчанию считаем сугубо женскими ситуациями. Начиная от детского сада, когда мальчишку — никогда не девчонку — матриархальные воспитательницы так и норовят оставить за шалости без штанов, а потом всё отрочество гоняют по военкомату с незакрывающимися дверями... И на каждого гинеколога по хорошему должен приходиться свой андролог, а даже если и не приходится — всё равно величина уязвимости, как это называла Екатерина, на мужской и женской чашах весов получается более-менее ровна.

Мужчина кашлянул, неуверенно прочищая горло.

— Сильно беспокоят боли внизу живота, терапевт направил сюда, к вам...

Слово за слово, Софья вытащила из мужчины довольно понятную клиническую картину. Половой жизнью тот прекратил заниматься после рождения второго ребёнка, около семи или уже восьми лет назад. Прекратил — и ладно, большого влечения к супруге он давно не испытывал, на работе и в жизни вообще по словам пациента хватало и других дел: в конце концов, он в одиночку тянул на себе кружок рисования, превратившийся в полноценный клуб по интересам.

Короче говоря, через некоторое время Софья узнала в своём пациенте «гуру» из рассказов Екатерины и «метра» Лидочки.

— Понимаете, какую свинью вы ему подложили? — иронично упрекала потом она Катерину. — Вам хихоньки да хахоньки, особенно твоей Лидочке, конечно. А мне теперь лечить застойные явления в том самом месте. Вот этими, между прочим, руками — а я ведь только сделала такие красивые ногти! Нравятся?

Катерина ничего не ответила. А что тут ответишь? Добавила только, что у Лидии завёлся свой парень, у него всё серьёзно и поэтому свою карьеру натурщицы девушка обещала в скором времени завершить. Остепениться, так сказать.

Признаться, Екатерина приняла замечание довольно близко к сердцу, пусть и не показала этого никому, даже себе.

* * *

Чай за ширмой уже остыл.

— Мне кажется, Пётр Михайлович, вам нужно искать другую модель. Вы же говорили, помните, что для работы необходимо быть эстетически совершенной. А мне уже 28.

Лидочка несколько жеманно скинула с плеча халатик и вытянула голую руку, чтобы показать, как асексуально болтается кожа под трицепсом. Конечно, ничего на руке не болталось, а болталось чуть дальше и показывала она именно это — чуть больше, чем следовало, но чем больше — тем и забавнее.

— Почему, Лидочка? Ну почему Вы так говорите? Мы, весь наш кружок всегда отмечали, что у Вас просто идеальное тело, натурально как у музейной мраморной статуи. Вы же наша Венера, Афродита, Каллипига!

— У статуй не бывает таких некрасивых складок. Можно скажу интимную деталь? У меня даже грудь опустилась на целый сантиметр, я недавно заметила.

— Это просто несерьёзно, Лидочка, такое говорить. Вы не мёрзнете? У Вас мурашки, и... торчит всё, как розовый носик у мышонка. Ни в коем случае нельзя заболевать и пропускать занятия.

— Мне наоборот жарко от чая, я в махровом халате. Можно я его скину? Всё-таки, мы взрослые люди. Спасибо, Пётр Михайлович. Я давно хотела Вас как-нибудь поблагодарить за весь этот год. Мне не хочется уходить, правда. У вас очень интересный разговорный клуб, я записывала, буду потом обязательно перечитывать конспекты. И тут всё очень мило, конфеты, чай. Вы всегда вели себя очень уважительно. Я же много видела со сцены, как на нас смотрят... Вы не такой. Вы настоящий джентльмен. Просто образцовый... человек и администратор.

Лидочка с нескрываемым удовольствием смотрела, как на лице Петра Михайловича появляются розовые пятна, ей действительно становилось всё более жарко. Струйка пота пробежала по девичьей коже от шеи к животу.

— Вы капнули, Лидочка.

Нежданцев взял салфетку и легко коснулся ей тёплого голого бедра. Бедра, которое можно было бы назвать идеальным; такого бедра, один взгляд на которое будто бы молодил лет на пять или десять; в меру мягкого и упругого, зовущего, соблазнительного, искусительного, пахнущего молодой кожей и чем-то неуловимо ванильным, сладковатым, влажным, скользким. Мужчина был слаб. Бедро было сильно.

Показалось, что время остановилось — но нет, оно и не думало останавливаться даже тогда, когда вполне могло бы чуть-чуть подождать. Хотя бы на пару-тройку минут. Дать вздохнуть, возможно, в последний раз.

Ни восемь лет назад, ни год, ни даже сейчас — время не остановилось.



1.4. Новый поворот

Женщины всё ещё сидели в джакузи, расслаблялись, дурачились как в последний раз — на всякий случай, ведь никто заранее не знает, какой из разов оказывается последним — и вспоминали Нежданцева. Лидочка прокрутила в голове последнюю встречу с Михалычем, вспомнила, как приятно было снова выиграть приз мужского внимания — и как сразу сразу стало неинтересно продолжать получать его дальше.

— Так что же там наш Метр?

— Мужчина в свои пятьдесят два окончательно познал жизнь... Знаете, стоит он у меня на кушетке на четвереньках, ну, понимаете антураж? «Попался мужичок на крючок», идёт стандартная процедура. Поверьте, подробности довольно неаппетитные, лучше их опустим. И говорит: я, дескать, недавно понял, в чём состоит популярность музыки, как таковой; она просто позволяет хоть как-то затыкать бесконечный внутренний монолог. Ну и кадр всё-таки этот ваш администратор ДК, я думала, таких уже не осталось.

— А он о тебе знаешь, как отзывается? «Кудесница», говорит.

Екатерина спрятала улыбку, пока кудесница-Софья всё выше поднимала бровь.

— Всё ещё ходишь к нему на кружок? Не знала... — в голосе Софьи при желании можно было услышать сколько угодно подтекста, где на самом дне свернулся клубочком совсем уже немой упрёк в сторону собственной, знающей себе цену, но всё-таки пассивности. А это уже почти трусость, как ни крути.

— Да не может быть, я же помню какие у неё были пальцы после занятий. Чёрные как уголь. И руки едва не трясутся.

— А я разве что-то говорила про кружок? Всё не настолько просто, девочки. Сложно всё-таки назвать одним словом это дело, когда тебе уже чуть за тридцать.

* * *

Екатерина Сергеевна действительно ещё какое-то время ходила на занятия без сестры, как ей казалось, чисто из вежливости. Нарисовала того самого бюстатого Ленина. Позировать сама, конечно, отказывалась. Но попить чаю была не против, не против и обсудить теоретические возможности-невозможности.

— Вы же понимаете, Пётр Михайлович, что в данном случае получается сравнение совсем не в мою пользу. Двадцативосьмилетняя танцор Лидочка и я, тридцативосьмилетняя учительница... смешно сравнивать.

Нет, Екатерине тогда смешно не было. Ей было тридцать восемь. Она жила одна. Она завидовала Лидочке белой завистью, особенно последние годы. И чувство вины за шалости сестры переросло в ней сначала в тихую жалость к Михалычу, а потом во что-то настолько большее, что носить это в себе уже не было никаких сил.

У Екатерины, конечно, была своя насыщенная химией и биологией жизнь, но последнее время она всё чаще думала о своём странном хобби, к которому она, если честно, не имела никаких выраженных склонностей. И непосредственно о самом Нежданцеве. Печально, когда ещё нестарый мужчина вот так на глазах увядает. Ему бы сменить антураж, сходить в кино, даже, может, попробовать курортный роман. Или, например, встретиться с Софьей в неформальной обстановке, не как с лечащим врачом. Хотя, конечно, если Софью Николаевну и способно в жизни ещё что-то впечатлить, то никак не флирт и прочие приключения с пациентом.

Екатерина глубоко вздохнула. Ей было намного более печально наблюдать за собственным увяданием, но сил это признать, почувствовать всю боль целиком у женщины просто не оставалось.

Она почти пропустила следующую разговорную встречу клуба, придя лишь за полчаса до завершения. Пётр был рад её видеть и даже предложил чуть задержаться, попить чай вдвоём, пока он расставит стулья. Студенты ушли. Оставшись наедине с Михалычем, женщина немного замялась, это заметил даже сам Нежданцев.

— Вы очень скромная девушка, Екатерина. Знаете, это подкупает. Я ведь уже начал думать, что обидел Вас разговорами о позировании.

— В моём возрасте это уже не является главной добродетелью, Пётр...

Екатерина нервно пожевала губу, не зная, как продолжить.

— Вы... Наверное, думаете, я набиваю себе цену, как... Помните, у нас был разговор? Иерархическое и сексуальное поведение, это для человека одно и то же. И мне даже льстит, что Вы предлагаете... что Вы сами... Да что я Вам рассказываю. Посмотрите на этот ужас своими глазами.

Екатерина Сергеевна резко выдохнула. Пока Пётр Михайлович возился со стульями, она зашла за ширму и не спеша переоделась там в костюм Лидочки, который та в свою очередь брала напрокат ещё у самой праматери-Евы, и вышла под лампу. Нагая, уставшая после занятий, с частым стуком прямо в висках.

— Катенька, что Вы делаете, сюда же войти могут...

— Вот видите, Пётр. Я же понимаю, что Лидочке такое бы никогда не сказали, потому что она действительно всем нравится. Молодая, подтянутая, эффектная, на вид — сама ещё как студентка...

— Катюша, перестаньте, пожалуйста.

— Почему? Разве я хоть в чём-нибудь не права?

— Катюш, серьёзно, прошу, зайди хотя бы за ширму. Вы с сестрой, конечно, два сапога — пара... Ладно, Лидочке всё это просто ужасно весело, наверное. Когда человек должен сдерживаться, а ведь телу-то не прикажешь. Меня предупредила врач, что так нельзя, придётся лечиться, годами. А теперь снова. Как будто дразните, получается. Нисколько, получается, не жалко старика?

Екатерина села рядом, не зная, что сказать. Она не раздевалась перед мужчиной уже много лет и думать о чём-то другом сейчас просто не получалось. Сцепила руки в замок. Посмотрела исподлобья на Петра и неожиданно нервно спросила:

— Вы же несвободный человек, да? Неважно, пусть так. Разрешите... я же просто...

И ведь казалось бы — взрослые люди: учитель, администратор.

Рука Петра очень осторожно легла на щёку Екатерины. Женщина закрыла глаза. Казалось что кругом неё зеркала — куда не посмотри, увидишь нелепую голую тётку с заметным целлюлитом на бёдрах, отчаянно пытающуюся не выглядеть... самой собой. Ей казалось, стоит подождать ещё несколько секунд — и рука осмелеет, пойдёт ниже, проведёт по забывшей мужскую руку груди, опустится к пожару, разгоревшемуся между бёдер. Но рука не знала и не понимала, рука оставалась на месте.

— И-извините... я наверное, тогда... — Екатерина тихо отстранилась и суетливо запрыгала на одной ноге, не пытаясь прикрыть неуместно трясущуюся грудь, никак не попадая второй в трусы. Пётр Михайлович молча помог застегнуть бюстгалтер. Через несколько минут они вместе вышли из здания.

Пётр шёл провожать Екатерину до трамвая, но никто так и не понял, как же так получилось, что ещё минут через десять они просто остановились, чтобы целоваться в темноте, будто парочка глупых неуязвимых подростков, внезапно вспомнивших, что жизнь ещё не собирается заканчиваться. Екатерина Сергеевна не поняла, откуда взялись слёзы, которые никак не хотели остановиться, даже когда она аккуратно сняла руку Петра со своей груди, расстегнулась и запустила её себе под бельё. Пётр никак не мог осознать до конца, что лапает женщину как какой-то озабоченный маньяк, а не ведёт с ней разговоры об умном, культурном и высоком, и это полностью устраивает обоих. Что именно это сейчас и нужно, именно и только это. Произошла катастрофа, но тот тип катастроф, за которые потом долго благодарят судьбу, не смея взять всю ответственность на одного себя.

Будильник Петра Михайловича был выставлен на пять пятнадцать утра. Но в тот вечер он очень долго не мог заснуть. Ему без администрирования кружка рисования наконец-то просто стало по-человечески глупенько, но хорошо.




Эпизод второй

2.1. Контрольная работа

Последнее время привычка перелистывать свои записи превратилась у Лидочки в своеобразный ритуал: открывать свой блокнот на случайной странице и размышлять над тем из изречений Петра Михайловича, которое первым попалось на глаза. Лидочка при этом так гордо распрямляла и держала спину, что кажется, будто она считала такое занятие заметно более интеллектуальным, чем обычное листание интернетовских видеороликов. Но нет, дело здесь совсем не в самолюбовании и лишь отчасти — в ностальгии по беззаботным временам клуба, который до появления натурщицы ученики частенько называли «кружком по рисованию кружка».

Дело именно в рассуждениях. Для руководителя — Михайловича — они были лёгкой игрой мысли человека, загнанного в определённые жизненные обстоятельства, а для Лидии — красивым зашифрованным паролем-пропуском в мир взрослых, не до конца понятных людей. Она давно уже чувствовала, что теряет право жить дальше по билету «для девочек», но никак толком не могла научиться получать удовольствие от игры в современную женщину на следующем уровне сложности. Геймер начала нулевых бы сказал «игре на устаревающем железе».

Иногда прочитанное ею било прямо не в бровь, а в глаз. Иногда же требовалось мягко подтолкнуть текст под попку, добавив необходимый контекст.

«Надо отметить, что все модные антиутопии про ужасы тотального контроля всего лишь достаточно близко описывают наше прошлое, когда совершенно естественным делом для каждого была вера, что за каждым действием человека неусыпно следят высшие силы. Недавнее прошлое заменило «силы» стукачеством, а настоящее время добавило изощрённой технической базы. Но понятие нормы никуда ещё из коллективного бессознательного деться не успело; ведь если и были какие-то периоды уважения к личной жизни и пространству, то на фоне всеобщего исторического бесстыдства они погоды не делали...»

— Это как будто сейчас прямо про нас с Андреем. Не в смысле бесстыдства, которое... — Лида хихикнула, но снова продолжила серьёзно, — а про контроль. Что такое официальные отношения, оказывается? Это получается в первую очередь взаимный контроль, а остальное есть и без брака.

Сегодня она случайно пересеклась с Екатериной и Софьей, которые опять радовались жизни на фудкорте вдвоём, потому что питаться фастфудом поодиночке было всё-таки не комильфо, а ради подруги — можно. И Софья между делом полюбопытствовала, как там живётся в законном браке, не жмёт, не натирает ли. Несмотря на определённую разницу в возрасте, те ещё ни разу замужем не были, Лида от этого почувствовала себя более опытной женщиной и это чувство было довольно странным, приятным и самую малость пугающим.

— Тебя там не хватятся? Контролёр твой. Надзиратель патриархальной системы, аха.

— Софь, опять ты хиппуешь? Это же прекрасно, когда девушка настолько небезразлична своему мужчине. Ну, наверное.

Лидочка пожала плечами в ответ Софье с Екатериной; она ничего не стала себе заказывать, а теперь подумала, что в самом деле могла бы задержаться и подольше, просто так, без объяснений.

— Всё хорошо в меру, как говорил Михалыч. Кстати, как там у него дела, Кать, не нашли ещё другую натурщицу, помоложе?

— Да ты знаешь, всё не могу никак уговорить нашу стесняшу-доктора. А больше-то и некому. Нежданцев, как мы знаем, довольно привередлив в отношении... ну, скажем так, учебного материала. Вот клуб постепенно и... хотя, в субботу в восемь думаю пойти к ним, если что.

Екатерина спрятала улыбку, которую всё равно никто бы не понял. Но и Софья за словом в карман не полезла.

— Знаешь, Сергеевна, человек моей профессии редко слышит про себя слово «стесняша». От души спасибо. А ещё, я, может, ради нашей дружбы отказываюсь: ещё ни один самец не смог справиться с собой, увидев моих хорошеньких девочек.

— Боишься что ли окончательно разрушить человеку брак?

Софья уже поняла, что пришла пора сменить тему, но не удержалась от риторического: — Ты же знаешь, в его случае брак — это так...

Её рука доброжелательно легла на руку учительницы: понятно, что для Кати эта тема сейчас если не самая болезненная, то — выставляющая её в уязвимом свете.

— А я что-то не помню, расскажи, когда это последний раз у тебя был мужчина? — не поняла Лида и сразу сообразила, что сказала что-то неуместное, даже чуток обидное; как раз в этот момент у неё зазвонил телефон.

— Да, Андрей? Нет, я на фудкорте, второй этаж. Угу, жду. — И, повесив трубку, кивнула подругам, — Проверит сейчас, с кем я тут застряла.

— Не доверяет Андрюша лучшей натурщице Метр;? — усмехнулась Софья, которой вдруг стало жаль, что позволила себе лишнюю порцию картофельных палочек.

— Ой, ну вот только смотрите про это ещё ему не ляпните, в самом деле.
Лидочка встала и стала озираться по сторонам, ища глазами симпатичного шатена тридцати трёх лет от роду, приехавшего за ней с очередной бизнес-тренировки.

* * *

Андрей некоторое время вёл машину молча. Лида уже знала, что это значит: муж вдумчиво подбирает слова и его лучше в этот момент не отвлекать, чтобы не начинать тяжёлый мыслительный процесс заново.

— Своеобразные, конечно, у тебя подруги. Как тигрицы.

— В смысле, такие сексуальные кошечки?

— Такой тяжёлый взгляд. Как попал на допрос в ФСБ. Они часом не из органов?
«Все мы из одного и того же органа», подумала Лидочка. Ей представилось, что так на её месте мог бы ответить безобидный и вежливый Пётр Михалыч, пусть даже тому по жизни совершенно не были свойственны какие-либо сальные шутки «ниже пояса». Интересно, он и дома такой же вежливый? И когда... с Катей?

— Нет, Андрюша, они совершенно безобидные девушки. Просто ты им, наверное, очень понравился, вот они и смотрели во все глаза на красавчика моего любимого.

— Да уж. Особенно чёрненькая, такая, с большими ногтями... Смотрела прямо в душу, насквозь.

Лида хмыкнула. «С большими ногтями», ну-ну.

— А ты и рад с тётками лишний раз попереглядываться, да? Да шучу я, шучу...

— Не надо шутить. Надо больше доверять друг другу в такого рода... ну, понимаешь, доверие сближает. Близость возникает.

— К слову, Дрюш, я в субботу вечером с Катей встречаюсь, в клубе, куда она ходит... Ты же, получается, не против?

Андрей был пойман на слове совершенно честным, хрестоматийным образом, так что возразить ему было нечего. Разве что только снова предложить туда подвезти. Возможно, с перспективой ещё раз глянуть на большие ногти подруг — только привычка мыслить позитивно в наше время даёт возможность добиться в жизни успеха.

* * *

Софья Николаевна действительно не могла себе представить такую радикальную смену ролей со своим собственным пациентом; стоит уточнить, что это касалось исключительно Петра Михайловича, а не его кружка по интересам. Чего же ещё она не могла тогда уточнить, так это неожиданно яркую фантазию вечером того же дня, когда ни с того, ни с сего женщина представила себя на месте Лидочки перед её молодым, наивным и по-своему симпатичным мужем, пусть и совсем не во вкусе самой Софьи.

Сработал какой-то невидимый, но неизбежный триггер, химическая, функциональная реакция взгляда на жест, позы на мысль, феромона на гормон и так далее, как и задумано природой человека, но выносится за скобки его повседневной культурой, социальной повесткой и обязательным для всякого взрослого человека ханжеством, дающим возможность в глазах тебе подобных цивилизованных людей не считаться сексуально озабоченным извращенцем.

Фантазия была ярка, но, как все фантазии Софьи Николаевны — никак не прорывалась в окружающую реальность.

— Кать, прости, что спрашиваю, но это чисто профессиональный вопрос. Насколько у вас с Нежданцевым... ну, понимаешь, я же его лечащий врач. Как ты планируешь... последствия?

Екатерину вопрос застал врасплох, потому что она как раз собиралась как следует перемыть косточки только что отошедшим от их столика молодожёнам. Особенно Андрею, который оказался очень похожим на старшеклассника, мечтающего о собственном успешном бизнесе — таких школьников у неё была примерно четверть. Но вот насчёт последствий... она даже сняла очки, чтобы сосредоточиться.

— Как тебе сказать. Мы... Это на словах всё так просто. У нас... Сонь, я ведь боюсь, да? У меня не получится, и у него уже давно... Вот такая ситуация. Скажи, я смешная?

— Кать, я тебе обещаю сделать всё, чтобы у него получилось. А ты уж сама... тоже старайся. Не выдумывай из себя принцессу, а просто сходи, не знаю... сделай эпиляцию. Человеку будет гладенько, приятно. Помнишь, как у Лидки в джакузи?

Софья приложила к предплечью чистую салфетку и изобразила, как будто с усилием отрывает её от кожи вместе с волосами. Обе женщины прыснули нервным смехом так, что на них обернулась добрая половина фудкорта.



2.2. Подготовительная работа

Готовиться к субботней встрече — свиданию с Михалычем, если называть вещи своими именами — Екатерине Сергеевне было смешно, но в смехе этом была и изрядная доля горечи. Ладно бы горечи — Катя уже почти забыла, как можно потеть лошадью от одного только волнения, от предвкушения неотвратимой неловкости чего-то совсем нового, от ужасов чужой, неизведанной территории. Одна её часть умоляла остановиться, и какие только аргументы она себе тогда не перечислила — резонные, рациональные аргументы.

Почему бы не задать себе конкретный вопрос, а что именно ты покупаешь всеми этими неимоверными усилиями? Простой, точный вопрос, подразумевающий такой же определённый ответ. Вот что именно? А потом — почему это нужно именно от Нежданцева, которого ещё недавно ты сама называла «Пихалычем». Ответила? Нет? Не забудь теперь сформулировать, как при этом твоё поведение выглядит со стороны. Не пори горячку, сядь, как разумный человек, и не спеша ответь.

Алиса, включи ролик, как смеются гиены.

Вторая часть женщины спорить с первой не стала, а вместо этого взяла в магазине изящную розовую бритву с тройным лезвием. Спорят пусть шестнадцатилетние, ага-ага. У матери Екатерины в этом году будет день рождения, её исполняется ровно 80 лет. Это много о чём говорит, с чем совершенно бесполезно спорить.

Так вышло, что в пятницу все три подруги не сговариваясь постарались привести себя в порядок. Лида, например, посетила салон красоты, из которого вышла практически такой же, какой и вошла, но зато полностью уверенная в себе на тот случай, если получится побыть моделью, а если нет — то хотя бы в качестве подарка мужу на завершение трудовой недели. Даже Софья начала похожим образом, поиграв сама с собой в вопросы. В один вопрос, который ждал её каждый раз, когда она возвращалась домой одна. Ответом на него в этот раз был чертовски горячий воск.

— Достанется ведь кому-то такое сокровище, — вроде бы даже с иронией пробормотала Софья, приглаживая перед зеркальной дверцей шкафа заново обозначенный чёрный прямоугольник. Но кто из нас готов признать себя настолько пропащей, что, задержавшись перед отражением собственной наготы, удержалась бы от комплимента своей внешности? Кто угодно, но только не Софья Николаевна. Вот только бы не начать думать, что на это зрелище могла бы сказать мама.

Стало прохладно и неуютно, так что Софья запахнулась в халат. Из зеркальной плоскости за ней как будто бы не отводя глаз наблюдала строгая сорокалетняя женщина, очень похожая на неё саму. Она же отразилась в стеклопакете, когда Софья подошла к окну.

В доме напротив под насыщенным пурпурным светом росли капризные цветы, за шторами двигались силуэты людей, виднелась чужая мебель — крупные мазки чужой жизни, отстоящей всего лишь метров на сто. И ни одна душа не обращала на полураздетую женщину ни малейшего внимания, кроме единственного человека, присутствующего здесь с ней лишь в качестве зеркального отражения.

— И куда же ты собралась в таком виде, чучело гороховое?..

Софья села в кресло, в каком-то ступоре, в который уже вечер не зная, что ей делать дальше. Бездумно взяла пульт, включила телевизор. Параллельно полистала ролики в интернете. Всякие разные ролики. Просто чтобы отвлечься. Первый, второй, десятый. Снова второй.

Она проснулась поздно, уже в субботу, в районе полудня. Звонил телефон. Не запахивая халата она приняла вызов.

— Кать, ну ты чего? У тебя там нормально?..

— Хорошо тебе, Кать. Я уже и сама готова в следующий раз идти в ваш клуб, или кружок... как правильно?..

— Хорошо, Кать, потом ещё поблагодаришь. Напомни ему про таблетки. Не знаю, намекни. Вроде, взрослые люди, могла бы уже и прямо сказать. Ну, всё, потом расскажешь, пока.

Закончив разговор, Софья минуту сидела в кресле, пошлёпывая себя по чёрной полоске. Клуб-кружок — а теперь ещё и «ломтик» — выехал с утра на пленэр, который, по словам Екатерины, незаметно превратился в самый обычный пеший поход в поисках живописной натуры. Удачи подруге, как говорится, не упустить своего шанса...

А вот почему бы ей самой не сходить сегодня в тот самый ДК? Там, может, кино есть или кафе? Всё что угодно, лишь бы не сидеть вечером дома одной.

Софья сделала уборку, приняла ванну, с торжественной ухмылкой влезла в эффектную юбку, надела любимую «майку-психоделичку» и уже где-то в восьмом часу вечера прогулялась до дворца культуры, благо, ей до него было недалеко.

Когда неприятный осадок выветрился из головы, оказалось, что на улице великолепная погода, которая в наших краях намечается либо во второй половине весны — пунктиром отдельных солнечных дней — либо широкими мазками летом. Воздух — мёд со свежим прохладным молоком, тёплая земля, птичья перекличка, в которой слышалось обещание чего-то хорошего уже сегодня. Софья купила мороженое и села на лавочку перед фонтаном, с каким-то отчаянным любопытством приглядываясь, как на неё реагирует улица, словно оказавшись в каком-то чужом зарубежном городе.

Красивая машина, стоящая неподалёку, просигналила раз, другой, пугая ленивых голубей.

* * *

Андрей всю субботу читал статьи про крипту, смотрел на котировки, не знал, что делать и злился на всю эту чудовищно непонятную схему. Но всё-таки оторвался от компьютера и без четверти восемь подвёз жену ко входу в ДК.

— Котик, я освобожусь часа через два. Будешь ждать здесь? Можешь съездить к друзьям своим, только, чур, ведите там себя прилично, окей? Всё, мне пора, я побежала.

Лидочка чмокнула мужа и выскочила из машины. Андрей проводил её взглядом, подумав, что можно было бы и поменьше вилять попой на людях, потом проехал, разворачиваясь вокруг площади с фонтаном, соображая, на что эффективнее потратить эти два часа. И тут его внимание привлекла эффектная черноволосая женщина на скамейке, в которой он сразу узнал подругу жены.

— Тигра вышла на вечернюю охоту, — подумал Андрей и, забывшись, просигналил. Вспомнил, что Лида их уже познакомила, и просигналил ещё раз, уже более уверенно, в праве неслучайного человека.

— Голодная, ненасытная тигрица, не слышишь что ли?

Андрей вышел из автомобиля, поправил рубашку и подошёл к Софье сам. И никто бы его за это не осудил, разве что Лидочка с тёщей. А если Лидочка и узнает, то в следующий раз дважды подумает перед тем, как пропадать из виду неизвестно куда.

— Андрей, рада видеть.

Софья прищурилась и с таким размахом и смаком лизнула мороженое, что даже капнула им себе на майку. Скосив глаза, принялась оттирать пятно слюнявым пальцем, одновременно тайком приглядываясь, как взгляд Лидочкиного мужа прямо-таки прилип к трясущейся поверхности. Вполне здоровая реакция мужчины его, да и вообще любого возраста, что уж тут зря уточнять.

Андрей в это время пытался вспомнить, как зовут подругу, Екатерина или Софья. Сами имена-то он запомнил, только не был до конца уверен, кто из них кто.

— Не занято место? Я тогда присяду, если никто не против... Я Андрей, если помните.

— Очень приятно, можно просто Софья. Садитесь, Андрюша.

— Жалко будет испортить такую майку... Но я ведь что хотел спросить, вы с Лидой давно знакомы? А пришли сюда, случаем, не в тот же дискуссионный клуб?

— Мы с её двоюродной сестрой учились вместе. С тех пор, сколько получается... почти что с её рождения. Давно. Да, у них в этом ДК были занятия, если можно так назвать их кружок. Только сегодня же они с утра поехали на пленэр, мне днём доложили.

— С утра? А что такое пленэр?

Софья как могла объяснила, зачем художникам выезжать на открытый воздух в поисках натуры, ощущая, что вообще-то ходит сейчас по довольно тонкому льду, чтобы не сказать Андрюше лишнего. Это было почти так же волнующе кровь, как поддразнивать молодого мужчину своими прелестями, и Соня сама не заметила, как заигралась в это чуть больше, чем следовало бы.

И в эту же самую минуту напрасно, можно даже сказать максимально неэффективно захлёбывался рингтоном золотистый айфон, оставленный на водительском кресле машины Андрея, отвлёкшегося на тигриную охоту.

Чуть ранее Лидочка для очистки совести ещё раз подёргала запертую дверь, достала телефон и убедилась, что на часах 19:52. После эха от стука в дверь в коридоре снова стало тихо. Похоже, пикантное приключение, о котором она исподволь мечтала и даже немного готовилась уже три дня, всё-таки сегодня не состоится. Недовольная Лида вышла на улицу, заглянула в варианты ответов, которые носила в блокноте.

«Отеческая фигура Бога Ветхого завета главным образом наказывала и диктовала, чего делать нельзя; по сравнению с ним новозаветный Иисус выглядит как носитель материнского архетипа, идеи безусловной любви к своим детям».

Интересно, причём сейчас это.

Лида не нашла автомобиля в месте, где несколько минут назад оставила Андрея, и раздражённо набрала его номер. Трубку никто не взял.

— Вот так на самом деле выглядит разница между 28 и 30, девочка моя. Сначала приходится доказывать, что на тебя уже можно смотреть, как на женщину, с интересом... а буквально через год ты уже не нужна, и смотреть-то оказывается некому, даже мужу.

Лида разговаривала сама с собой, пока шла через площадь к фонтану. И уже там увидела Андрея с Софьей, сидящих на лавочке, которую из-за лёгкого прогиба в центре местная молодёжь прозвала «местом для поцелуев». Девушка приоткрыла рот, но так ничего и не сказала. На неё внезапно накатила такая слабость, такая влажность в глазах, что она присела на уделанную голубями скамью в пятнадцати метрах за спиной мужа и просто стала смотреть, что судьба будет показывать ей дальше.



2.3. En Plein Air

Весна — лучшее время для поворота к лучшему. После обжигающего до слёз мороза, после всех снежных завалов и безжалостных ледяных ловушек, которые до жути пугали женщину перспективой упасть на случайно торчащий стальной прут, после месяцев вечерней темноты, растрескавшихся губ, трёхслойной одежды, испорченных цыпками рук и целого полугодия собачьих экскрементов — свобода, воздух, свет. Лучшее время, чтобы на волне эмоций пообещать себе возможность счастья, безо всяких условий, чтобы отключить рассудок, потерять голову. А последующее лето — лучшее время, чтобы воспользоваться плодами этой потери.

Кружок рисования — или, скорее, около четвертинки всего кружка — пешим ходом выдвинулся из города и за два часа забрался на какой-то холм над рекой, который пафосно назывался курганом, где открывался шикарный вид на небольшое живописное село. Екатерина с непривычки сильно устала, обгорела, солнце слепило глаза. Наверху гулял ветер, полоща бумагу, вырывая листы из рук начинающих художников. Помучавшись так ещё где-то час, они закончили наброски и начали перекус, за которым большая часть кружка решила двигать обратно в город по самой жаре, но зато — с каждой минутой всё ближе к дому. Нежданцев сначала чуть отстал, а потом они с Катей вообще сказали ребятам идти дальше без них и повернули прямо к реке, найдя что-то похожее на маленький дикий пляж.

— Господи, жарко-то как, — вытер с лица пот Михалыч. — У тебя есть купальник? Можем окунуться, наверное.

— Можем и без купальника, чего уж ты у меня не видел... — Катя игриво подмигнула, ей, несмотря на усталость, было даже весело, пусть даже веселье это было чуть нервным. Женщина беззаботно скинула с себя всю одежду, аккуратно сложив её под рюкзак. Подошла к кромке воды, потрогала её пальцем, не решаясь зайти дальше.

Пётр остался в трусах, плотной фланелевой рубашке и кепке. Он пару минут просто смотрел на пышные учительские ягодицы, улыбался и ни о чём не думал.

— Неужели ему правда нравится? — подумала Екатерина Сергеевна; она подняла руки вверх, потягиваясь, повернулась верхом корпуса к Петру и, щурясь от солнца, бесстыдно показала ему всю себя.

Прошлым вечером она очень много времени провела с бритвой, а потом перед зеркалом, придирчиво рассматривая со всех ракурсов, ставя себе оценки от тройки с минусом до твёрдой четвёрки. Снижала балл за чахлые волосы, которые невозможно ни уложить в красивые локоны, ни заплести в косичку. За некстати обозначившуюся на шее складку. За венки, проступающие на груди, которая вообще-то могла бы быть и повыше, если уж всё равно не выросла такой же крупной и тяжёлой, как у подруги. А ещё за противно неровную кожу на бледных бёдрах, за некрасиво торчащие спереди косточки таза, снова за жиденькую растительность — уже снизу, из которой, кажется, получилась максимально нелепая полоска, почему-то напомнившая Кате спинку бурундука. «Не забывай, через десять лет будет и того хуже», — с такой мыслью она пощупала себя за самую мясистую часть попы и поставила себе «удовлетворительно».

— Катюш, ну сгоришь же на солнце, у тебя с собой крема нет?

Женщина подошла к своим вещам, присела, поискала в рюкзаке, достала тюбик и телефон. Вручила тюбик Петру, попросила намазать, пока она делает звонок.

— Алло, Сонь, ты там спишь что ли? А мы выехали за город, знаешь, погода просто как на курорте. Ну чисто Крым, даже, считай, Акапулька!

Нежданцев выдавил на палец маслянистую колбаску и провёл рукой по плечам Екатерины, растирая крем от загара.

— ...Наш кружок превратился в ломтик, но ещё держится. Мы тут наедине с Михалычем, представляешь? Надеюсь, ничего не застудим, доктор ведь потом ругать не будет?

Женщина повернулась лицом к Петру и показала свободной рукой, куда ещё мазать, сама чуть прижимаясь телом навстречу движениям его ладоней.

— Ну, Сонь, прям так что ли, в лоб?.. Прямо не знаю... Ладно, до встречи, тоже не скучай там, не сиди, как сычовка.

Екатерина отстранилась от Петра, отошла к вещам, положила телефон, вернулась обратно к Михалычу и положила его руку себе на грудь. Посмотрела глаза в глаза.

— Приятно?

Мужчина подержал руку на мягком и приятном, потом обнял Катю, плотно прижав к себе.

— Катюш, ты же понимаешь... А я... Я вот не понимаю. Себя, тебя, нас...
Екатерина положила палец на губы Петра. Ей надо было сказать очень много, но только аккуратно, не превращая жаркий день в долгое выяснение отношений.

— Послушай, пожалуйста. Пётр, я у тебя не наивная девчонка, я всё прекрасно себе представляю, и если я здесь с тобой, значит, мне нужно было оказаться здесь с тобой. Мы не будем сейчас ничего из себя изображать. Хорошо? Не надо обещать мне никакого развода, пожалуйста. И я сейчас не буду стараться красиво стонать, закидывать ноги за голову, как в порно. Мне просто нужен ты, какой есть сейчас. Такой, которого уже не будет никогда, ни завтра, ни через десять лет. И ты запомнишь меня такой, как сегодня. Хорошо? Хорошенько запоминай, Петенька, какой я у тебя была.

Екатерина опустила руку вниз.

— Смотри, правда похоже на бурундучка?

* * *

Пленэр. Свежий воздух, который щекочет ноздри неуловимыми ароматами всех городских растений, всей косметики, кулинарии, сантехники и прочей химии с биологией. Воздух, которого много, но всё-таки рано или поздно оказывается слишком мало, чтобы надышаться.

Софья посмотрела Андрею прямо в глаза.

— Так что Лидочка что-то перепутала со временем, но она у нас девочка молодая, легкомысленная, так что ничего необычного. Возможно, на неё просто слишком давят.

— Может и так, а может, это она сама на себя слишком давит. А может так и надо — давить, стимулировать, не давать себе зарастать плесенью.

Софья с полуулыбкой смотрела, как парень заводится с полуоборота, не отводя глаз.

— В наше время нельзя просто сидеть ровно, ждать своей очереди. Вы, старшее поколение, росли в совсем другой стране, в условиях, когда была какая-то надежда на дядю, что всё само по себе изменится. А мы всё своими руками должны делать, начиная с себя. И Лидочка молодец, что не останавливается, я это поддерживаю. Она на курсы поступила. Карьеру будет делать, чтобы в жизни был баланс, life-work называется. Да вы её через пять лет вообще не узнаете. В этом году по плану закончить курсы и устроиться. Года через два года заведём ребёнка. А дяди с тётями пусть отдыхают, им, может, уже ничего в жизни и не надо, лишь бы не давило и не натирало.

— Имя уже придумали?

Андрей широко, но искренне улыбнулся.

— Если сейчас выбрать, то через пару лет уже будет неактуально. Мы же с ней тоже повзрослеем. Я вообще верю... есть такая тема, личностное развитие. Вот это мне интересно, не всякая шелуха, типа денег, путешествий, охоты с рыбалкой. Вырос уже из этого.

— Хороший ты парень, Андрюша. Лиде, наверное, действительно именно такой сейчас и нужен. Чтобы встряхнул и выдернул из женского коллектива, а то такие, знаешь, постепенно засасывают, пока не превращают в такую же клушу, как все. И я сейчас не иронизирую.

Софья откинулась на спинку лавочки, коснувшись плеча Андрея. У того хватило такта не отстраняться.

— Только я тебя одно попрошу. Не давай превращать её в клушу, но и в себя не превращай, хорошо? Ты же сам не сможешь потом... это же получается как самому с собой.

— Я, наверное, подумаю... — ответ Андрея прервал звонок, Софья достала телефон. Андрей встал, чтобы не мешать.

— Алло, Кать, расскажешь? Может, пересечёмся у ДК? Тут кафе, хочу видеть, какое у тебя будет лицо. Ага, давай, жду.

Софья убрала телефон. Андрей развёл руками.

— Пойду за Лидочкой, она, наверное, уже меня ищет. Спасибо за разговор. Всё-таки Вы интересная. Только зачем-то называете себя клушей, наверное, чтобы я переубеждал, да? Но всё равно спасибо, удачного вечера.

Софья послала ему воздушный поцелуй.

Ведь когда-то давным-давно она сама говорила матери те же самые слова, была такой же пробивной и столь же прямолинейной, как Андрей. Пожалуй, не так уж это было и давно. Собственно даже, откуда вообще взялось это упадническое «была»?

Женщина не стала рассиживаться дальше, зарастая пресловутой плесенью в одиночестве на совсем для другого предназначенной кем-то прогнутой скамейке, а встала и для начала отправилась на встречу с Екатериной.



2.4. Маленькая смерть

Софья ещё помнила то кафе Дворца Культуры, где мороженое подавалось в алюминиевых чашках на высокой ножке, и вкус у такого мороженого был своеобразный весьма. Потом мороженое куда-то делось и в 90-е единственно стоящим своих денег дополнением к чаю — не сам чай, подчеркнём это красным, и уж тем более не муть под красивым названием «какао» — было так называемое «песочное кольцо», в которое ещё не добавляли столько разрыхлителя теста, что потом вызывало изжогу. Мороженое вернулось в «нулевые», а за ним на прилавок рядом легли и свежие пахучие круассаны, и фужеры с дрожащим цветным желе, и ромбики медовой пахлавы, калорийные, как сухпаёк диверсанта, и вязкие засахаренные кумкваты...

— Слушаем нашего корреспондента из провинции. Екатерина? — Софья сидела у окна, где их разговору никто бы не помешал, перемешивая гляссе в высоком стеклянном стакане-кружке. Одну порцию — и больше никакого сладкого на сегодня, пора приводить себя в форму.

Екатерина присела на своё место очень томным, плавным и аккуратным движением. «Наверное, всё седалище обгорело», с лёгкой завистью подумала Софья, оглядывая порозовевшие плечи и лицо подруги.

— Что я тебе могу сказать, кудесница. Пока что только «удовлетворительно», но добавлю полбалла за отсутствие времени на подготовку.

Глаза Екатерины смеялись, но лицо оставалось совершенно серьёзным.

— Распечатали кубышку? — подняла брови Софья.

— Угу, дошло до самого... неприкосновенного запаса. Тьфу, Сонь, я же тоже не институтка, чтобы вот так изъясняться. У меня такого знаешь сколько времени не было? А и не важно, сколько. Теперь... я, конечно, не могу загадывать...

— Видела бы ты себя, Катя. Я тебя такой в институте только помню, тогда, на летней практике. Тоже что-то себе нафантазировала такое... воздушное. И, знаешь, ведь это всё правильно. Так и надо.

Екатерина опустила глаза в чашку, пряча улыбку.

— Спасибо. Не осуждаешь. А я ведь... ему... ну, всё разрешила.

— Всё, значит, разрешила. Та-ак. А что по календарю?

— Ну... очень может быть. Ничего же с одного раза не гарантируешь... но я тогда думаю просто повторить.

Софья и Екатерина секунду молча смотрели друг на друга. Соня взяла подругу за руку.

— С твоим везением я бы... ох, Кать, как бы я тогда сейчас уже забегала!

— Сонь, ты не обижайся, но я уже сколько только ни бегала. Оно ведь само не приходит. За ним годами бегать приходится, веришь?

— Да всё я понимаю. Знаешь, кого я сейчас встретила? Мужа Лидчанской, и он туда же.

— Это куда же?

— Тоже учить меня вздумал, мол, не сидеть на всём готовом, ну, вот как ты сейчас. Нормального вы обо мне все мнения, получается...

Софья обращала всё в шутку, но было понятно, что её задело за живое. Человека вообще способно задеть по-настоящему лишь то, в чём он и так готов был бы себе признаться, будь он до конца честным и безжалостным в собственном отношении. Если не признать до конца, то хотя бы предположить — но даже предположить некоторые вещи иногда бывает чертовски сложно. До боли, до такого предвкушения боли, что нет сил на такой казалось бы несложный шаг — предположить.

— Да что мне тебя учить. Просто странно так всё... ты же по всем параметрам более привлекательная женщина, это я тебе совершенно объективно говорю. Может, это я такая везучая? Вродь нет... Сонь, скажи, ты не из этих самых?

— Я из тех самых, кто долго запрягает, а потом... долго распряга-а-ет. Давай сменим тему, а? Просто сегодня уже достаточно давили на эту мозоль. Дай передохнуть человеку, лучше расскажи какие-нибудь свои... бесстыжие подробности. Удиви меня.

* * *

Лидочка проводила глазами муж, который быстро шёл к машине, хлопая себя по карманам, очевидно, в поисках телефона, и поспешила за ним вдогонку, чуть шмыгая носом.

— Андрей, Андрей!

— Вот ты где. Угадай, кого я сейчас встретил? Вашу подружку, помнишь, про которую тогда вспоминали в машине. А ты почему вся такая... что-то случилось?

— Я испугалась, Андрей.

Они сели в автомобиль, Андрей заглянул в айфон, хмыкнул.

— Я что-то и сам растерялся. Телефон вот забыл.

— Угу.

— Ну, что такое, солнц?

— Я испугалась. У тебя когда-нибудь был такой сон... что ты ребёнок. И во сне вдруг чувствуешь себя странно. Как будто что-то вокруг не так. Или не получается. А потом ты просыпаешься и понимаешь, что ребёнок проснулся в теле взрослой. Понимаешь, я пришла, а там всё закрыто, как будто меня вообще никогда там не было, что это приснилось. А ещё немного — и этот сон тоже кончится, и я проснусь, старая, и мне уже лет сто... и вся жизнь уже прошла-а...

Лидочка опять начала плакать, по-детски некрасиво размазывая слёзы по лицу.

Автомобиль перестроился и встал в тихом переулке. Заглушил двигатель. Уже опустились сумерки, внутри машины ничего не было видно, кроме того, что стёкла через какое-то время чуть запотели, наверное, от эмоций.

— Андрей, только честно. Я сразу увижу, если будешь обманывать. Скажи. Если бы мы не были женаты, ты бы захотел Софью?

— Вот так прямо взял бы и захотел?

— Андрей, я предупредила.

— Ваша Софья, конечно, та ещё штучка... я понимаю, почему ты спрашиваешь про неё, а не про ту, вторую.

— Я не всегда могу понять, что именно у тебя в вопросе между строк, но скорее нет, чем да.

— Не поняла, это почему же «нет»? Андре-ей?

— Есть, короче, такая схема, объясняю на пальцах. Человек может менять какой-то краткосрочный сервис на долгосрочный, но не будет менять наоборот, если его всё устраивает. Например, если у тебя есть, не знаю, абонемент в кино, ты не будешь смотреть в сторону одноразовых билетов, а если есть одноразовый, то можешь подумать об абонементе. Таким же образом если человек ищет несерьёзные отношения, типа, тренируется, то он может увлечься надолго, но если ищет прямо глубоких и перспективных, то не будет интересоваться девочками на одну ночь. Поняла?

— Поняла, но при чём тут Софья?

— Ну так я же, получается, не будь тебя, находился бы только в поиске серьёзных долгих отношений. А Софья в этом смысле, извини, не подходит. Но её, если честно, даже немного жаль, болезненность какая-то что ли. Но я ей не врач, так что...

— Интересная теория. Ладно.

Лидочка в целом была довольна ответом, а Андрей был и того довольнее, потому что сочинил всю эту дурацкую теорию прямо на лету. Не говорить же в лоб, что Софья для него старовата? Это больше похоже на провокацию возражений, в общем, такие разговоры без всякой цели можно вести часами безо какого-то толку.

— Андрей... я ещё испугалась, что ты ей заинтересовался, потому что я уже... ты получил от меня всё, что можно, а у неё всё новое, особенное.

— Не говори глупостей. Ты же знаешь, что есть вещи, которые у нас ещё впереди.

— Андрей...

— Ну?

— Я не хочу впереди. Я хочу сейчас.

— В смысле «прямо сейчас» или дотерпим до дома?

— Сейчас, дома. И завтра. Пока не получится. Ты понимаешь?

Чего у Андрея было не отнять — он всё схватывал на лету. А планы... от перестановки сумм слагаемых сумма успеха же сильно не меняется.

* * *

В кровати Софья ещё долго не могла окончательно забыться; подробности рассказа Екатерины наложились на эмоциональный фон от встречи с Андреем и женщина грезила — ещё не во сне, но уже не совсем наяву.

Извини, Лидочка, но от тебя ведь ни капельки не убудет, если я даже и позаимствую образ твоего мужа для своей не такой уж и странной фантазии. Прими это за комплимент, и не дай Бог тебе оказаться на моём месте, девочка, через сколько? Всего лишь через какие-то девять с половиной, получается... хорошо, десять лет.

Извини, Катюш, но последнее время всё, что помнят мои руки — это потрёпанный инструмент твоего кавалера. Здесь ровным счётом ничего личного, но мы же понимаем, что подруги должны делиться хотя бы поводом для такого вот... смеха.

Извини, мамочка, я всё-таки тоже женщина, и у меня есть свои женские потребности. Что бы ты о них не думала, как бы ни внушала отвращение к телу, к себе, к взрослению и превращению из ребёнка в роскошную, эффектную даму, которая столько лет ждала, но больше не потратит и дня на самоедство и страх личной неудачи.

Извини, моя девочка, кажется... кажется... я... уфф... уже.

Давай спать, моя девочка. Завтра нам... завтра.
Завтра.





Эпизод третий.

3.1. Выпуск

— А ты всё переживала, что не понравится, — Екатерина снисходительно улыбнулась, пока в уютной темноте джипа всё равно этого никто не видел.

Софья действительно ещё вчера переживала, что пожалеет о походе на встречу в самом что ни на есть скором времени, но кто ж знал, что именно послужит тому причиной. Встреча выпускников двадцатилетней выдержки. Тут что угодно может пойти не так, даже если всё до сих пор и шло строго по намеченному плану. Принципиальному и довольно дерзновенному плану, плану по полному переформатированию всей своей неплохо состоявшейся жизни, но состоявшейся как-то не до конца.

— Я же просто вообще такое не пью... Поэтому ударило в голову...

— Да не то слово, Сонь; хорошо ещё, хотя бы без танцев на столе всё обошлось. Не ожидала от тебя. Ладно, останови тут, Олег. Спасибо, что подвёз.

Видно, что Екатерина устала всё контролировать по неистребимой учительской привычке, но всё же была в хорошем настроении — даже чмокнула водителя в щёку перед тем, как оставить их с подругой наедине. Тяжёлая машина снова плавно вырулила на дорогу, урча, как довольная чёрная пантера.

— Олежк, разве сильно заметно, что я пьяная?

— Думаю, это не шампанское, а наш Борисыч так на женщин действует. Устроился, конечно, неплохо в своей Америке... даже фамилия новая теперь, не вычислишь поволжского шалопая. Ну, что ж поделать, его выбор, его жизнь.

— Зубы какие сделал... да уж, только сразу понятно, что отрезанный ломоть.

— Ты ж только с ним и танцевала, а теперь, оказывается, «ломоть».

— Ну да, если хочется подвигаться? Что же не пригласил даму хотя бы на медленный танец, Олеж?

Коротко стриженный высокий и солидный дядька Олег Васильевич хмыкнул, как смущённый подросток.

— Львица наша проснулась. Я как-то... не знаю. У тебя какой подъезд? Почти приехали.

— Слушай, я забыла, почему «Львица»?

— Давно дело было, да... Ты ведь всё ещё Лещенко? Ну, вот поэтому — «самка Льва». Кто первый придумал уже не вспомнишь.

Машина качнулась и остановилась. Олег Васильевич вышел сам, открыл дверь снаружи и подал руку Софье Николаевне. Она выбралась, поправляя задравшееся платье. Взяла снова мужчину за ладонь.

— А хочешь, давай прямо сейчас потанцуем. Минутку, ну, давай!

Женщина прижалась к Олегу, даже положила голову ему на плечо и они действительно немного постояли прямо в темноте рядом подъездом, чуть покачиваясь и переминаясь с ноги на ногу, будто бы под неслышный медленный танец. Если честно, пьяной она себя не чувствовала, только сердце стучало чуть громче и ещё жила наивная надежда, что мужчина поймёт её намёк правильно. Его руки действительно опускались по её спине всё ниже и ниже, как неторопливый, тёплый и сухой слизняк.

— Если у тебя ещё есть немного времени, покажу тебе своё гнёздышко. Хочешь?
Софья с надеждой заглянула в лицо одноклассника.

— Всё ещё живу одна, скромно, но чистенько. У меня из окна реку видно. Даже есть комната для гостей, если что. Закажем что-нибудь на ужин. Не хочешь?

Олег с заметной неохотой снял руку с Софьи, так и не осмелившись переступить черту между её 60 и 90 сантиметрами, точнее говоря, между 68 и 92, но это не так уж и важно.

— Я бы с радостью, Лёвушка, но дома моё отсутствие не оценят. Что ж поделать... ладно, спокойной ночи.

Мужчина чмокнул щёку Софьи и быстренько сел в машину от греха подальше. Рявкнул мотор, зашуршали колёса. Женщина положила руку на щёку, провела ей по лицу, по губам, чуть смазав слой помады, провожая джип взглядом. Вот чего она действительно боялась, а не просто «переживала». Сделала три неуверенных шага в сторону, где недалеко от дома стояли деревянные лавочки детской площадки.

— Добрый вечер, Софья... Николаевна? Если я не ошибаюсь.

В темноте женщина с трудом узнала в сидящем на лавке человеке соседа с верхнего этажа, интеллигентного мужчину лет на пять-десять её старше.

— Здравствуйте. А что случилось, почему не дома? Собачку выгуливаете что ли?

— Нет, знаете, как-то всё пока не сподобился завести собак. Погода сегодня замечательная. Звёзды. Видите, сколько?

Софья присела рядом, поправляя так и убегающий при каждом удобном случае вверх подол платья. Ей было неловко: с одной стороны, мужчина наверняка видел, как она только что обжималась с Олегом, причём ладно бы просто обжималась — так ведь ещё и настолько постыдно-безуспешно. С другой стороны, ей было прекрасно слышно, как соседи регулярно скандалят между собой на повышенных тонах по какому угодно поводу. Вот, видимо, и сегодня... А ещё Софья просто не могла вспомнить, как же его зовут.

— Что, так и будете здесь сидеть, считать звёзды?

— Увы, Софья Николаевна, в своё, так сказать, гнёздышко идти совсем не хочется. Не хотите подышать немного, ночными воздухами?

— Извините, устала... Вы как считаете... совсем глупо выглядела со стороны, да? Не подумайте, что... хотя, не важно... — она махнула рукой, всё было понятно и так.

— Я здесь уже почти час сижу. Не очень удобная скамейка, конечно, сам уже отсидел себе все места. А насчёт этого... жизнь берёт своё, это прекрасно. Правда-правда. Живые отношения между людьми... Что ж, спокойной ночи, Софья Николаевна, не буду Вас задерживать.

Софья встала и ойкнула — вязаное платье зацепилось за торчавший из деревяшки гвоздь и, распускаясь, с треском выпустило наружу свою витую макаронину. Сосед рефлекторно схватил её за бёдра, не давая уйти вперёд, вытягивая нить.

— Извините, конфуз вышел. Секундочку, отцепляю Вас.

— Да что же за вечер такой сегодня... Брендовое платье...

Софья была довольно откровенна в мыслях и разговорах сама с собой; пока губы её бормотали что-то про платье, в голове крутилось ощущение крепкого мужского прикосновения и чьё-то бессловесное требование — «хочу ещё!» — она даже на миг подумала, что могла бы случайно дать слабину, оступиться и присесть на соседские колени, чтобы хоть чем-то ярким исправить этот неловкий тупиковый вечер. Но, конечно, это были только оторванные от жизни фантазии.

Через несколько минут Софья поднялась в квартиру и зашла в спальню, где из окна действительно была видна река, если присмотреться в щель между домами напротив. Не включая света, глянула на пустынный двор — сосед всё так же сидел на лавке, едва заметный в ночной темноте.

Женщина подумала, что это уже было бы слишком вульгарно — но всё-таки аккуратно стянула с себя испорченное платье, как выползающая из старой кожи змея. Скатала с ног чулки, щёлкнула застёжкой чёрного кружевного бюстгальтера. И только потом отступила от окна вглубь комнаты, уверенная, что её не было видно снаружи, но так до конца и не разобравшись, что же именно при этом было увиденно и почувствованно ей самой изнутри.

Прямо перед сном она снова проверила — соседа во дворе уже не было. Улетел голубок в своё шумное семейное гнёздышко. Софья с лёгкой душой — переживала же — легла в кровать и немножко пофантазировала, как могло бы быть, если симпатичная женщина вроде неё начнёт меньше рефлексировать и чаще чем никогда присаживаться при случае на колени к соседям. Ещё даже не лысым, а к тому же таким... рукастым, хватким.

Софья заснула, окончательно перестав беспокоиться о своих перспективах с одноклассниками, у которых и без неё всё в жизни устроилось хорошо.

Степенный и размеренный Олег Васильевич в ту ночь тоже засыпал беспокойно, с ощущением теплоты в ладонях, того самого жара, которым зевал горячий и плотоядный львиный низ живота девушки, к которой он ни за что не решился бы подкатить в школе: только и оставалось, что придумывать той смешные прозвища, надеясь как-то обратить на себя внимание. А сейчас-то уже было поздно, попросту не вовремя, запоздало, некстати. Досадно, но... что ж поделать.



3.2. Кружок по интересам

— Вы только посмотрите, Пётр Михайлович, какая теперь у нас здесь красота. Довольны? Будет теперь чем девок пугать. Только обязательно доведите курс хегечеш-ш-шки до конца, расшевеливайте полностью своё хозяйство. Там осталось-то три или четыре дня. И помните: не переохлаждать, больше двигаться, чаще проветривать, ну, и вести календарь, чтобы через день, через два, регулярно. Можете одеваться...

«Если хотите», чуть было не добавила Софья, для которой постоянный пациент Нежданцев уже давно превратился в своего рода приятеля — или, может, какое-то другое, более подходящее для постоянного, но с нюансами, партнёра лучшей подруги слово, которого Софья в любом случае не знала. Да и слово точнее, чем «пихалыч», подобрать будет не так-то просто. Самому Петру уже не было так стыдно перед Софьей, как в первый раз, и её слова, как и само присутствие женщины, скорее, непривычно льстили его самооценке, давно забывшей, что можно услышать в свой адрес настолько пикантный комплимент.

— Вашими руками творятся настоящие чудеса, Софья Николаевна. Мне даже немного жаль, что из-за этого я теперь не буду Вас видеть. О стольком хотелось бы ещё поговорить с умным и симпатичным человеком... о жизни, так сказать, вообще.

— Насколько мне известно, Вам всё-таки есть, с кем поговорить. Скорее уж мне в пору сожалеть, что теряю перспективного собеседника. Впрочем, как знать, возможно, мы ещё пересечёмся в более неформальной обстановке. Одевайтесь уже, Пётр Михайлович, неприлично в таком виде сидеть перед незамужней девушкой.

Софья Николаевна в это время подумала, что и сама бы была не против пообщаться с Нежданцевым в качестве того самого философа и резонёра из рассказов подруг. Всё-таки не совсем чужие, получается, друг другу люди. Да и вообще страшно подумать, сколько всего таких Нежданцевых за свою карьеру она навсегда оставила за пределами возможности нормальных человеческих отношений, будучи знакомыми с ними исключительно в качестве лечащего врача. Необходимая профессиональная деформация. Пока Пётр переодевался, Софья вспоминала первые месяцы работы, когда ещё не знала, куда девать глаза от всех своих пациентов, совсем не торопившихся прикрывать от молодого доктора свою проблему. Блаженные были времена, всё лучшее впереди, а ещё плюс десять килограммов веса, плюс десять лет возраста... сплошные плюсы.

«Передавайте привет Екатерине Сергеевне», снова не сказала Софья.

* * *

Сама Екатерина Сергеевна чувствовала себя нехорошо. То ли встреча выпускников выжала из неё чуть больше, чем планировалось, то ли на неё тогда просто слишком накашляли; теперь она лежала на кровати, пила тёплую воду с лимоном, сморкалась в салфетку и гнусаво разговаривала по телефону.

— А я ведь тебе говорила, что ты зря разрушаешь липидную оболочку, — повторила ей какую-то только им двоим понятную шутку Софья.

— Ну, позязюньки, Сонь, я ему обещала, а как я такая пойду. А он просил, чтобы не пустой зал, чтобы потом фоточки выложить. Сходишь за меня?

— Просто представь себе лицо Михалыча. У меня же контекст. Может, лучше твоя Лидочка там... хвостом повиляет?

Екатерина громко чихнула.

— У Лиды планы с Андреем. Я могу на тебя рассчитывать? Всё, спасибо тебе большое, отключаюсь. Напиши потом или созвонимся. Пока.

Софья покрутила в руках телефон, не зная, что и думать. Получается, уже пора собираться. И не забыть как следует уложить волосы, для фоточек-то.

* * *

Афишка рядом со входом в ДК гласила: «Дискуссионный клуб — и сверху от руки дописано — одиноких сердец св. Пеппы-Потс — такое-то число, 20:00, встреча со священником Нектарием Камарским; вход свободный». Мультикультурная вставка, если приглядеться, была изначально напечатана на объявлении, специальным «рукописным» шрифтом. Пошла бы Софья Николаевна на такую встречу по своей воле? Комментарии совершенно излишни, комментировать — только портить. Тем не менее, Соня на встречу таки пришла и даже выглядела настолько ярко, будто бы встречать здесь должны были именно её. Как ту самую Пеппу-Потс.

Члены клуба, который, насколько можно было сделать вывод, стал новым лицом кружка по рисованию кружка, для пущей торжественности собирались прямо на большой сцене ДК, куда перетащили десятка полтора старых деревянных стульев. Аудитория довольно чётко разделилась на две группы: фриковатые юноши-художники, за год достаточно сдружившиеся между собой, чтобы выползти из своих аутистических раковин на свет просто ради привычной тусовки, и обладавшие достаточным количеством свободного времени незамужние женщины в одинаковых бусах-камушках, нацеленные в первую очередь на любого рода духовность, будь это эстетика рисунка, культурология разговорного жанра или настоящий живой священник. И ещё два мужчины — хорошо нам знакомый Пётр Михайлович, который по мнению Софьи мог бы уделить её здесь появлению и побольше внимания, и другой, с равной вероятностью похожий на преподавателя живописи, упоминавшийся Лидией обычно в сравнении с каким-нибудь стушевавшимся во время урока юношей, на вышеупомянутого священника или на случайно забредшего на шум немолодого байкера, в пользу чего говорили его джинсы, майка с принтом и тяжёлая кожаная куртка, стоящая на полу за спинкой стула. Софья хотела сесть рядом с Петром, но места не было, поэтому она в итоге села между косухой и длинноволосым юношей с чахлой бородкой, который, в принципе, тоже мог оказаться тем самым Нектарием — никто же не обещал, что тот обязательно должен быть в возрасте.

Пётр встал, откашлялся.

— Давайте начнём. Рад видеть на сегодняшней встрече новые лица, мы ещё представим их друг другу, конечно... Но тема сегодняшнего разговора у нас будет всё же другая. Сегодня мы поговорим о музыке, послушаем мнение нашего гостя из Камарска, отца, соответственно, Нектария Камарского.

Нежданцев показал на второго мужчину, тот тоже встал и довольно приятным голосом продолжил разговор. Софья благополучно пропустила большую часть сказанного мимо ушей, наблюдая за лицами противоположной стороны кружка из стульев. Она «включилась», услышав что-то про хиппи, но через минуту снова потеряла нить выступления.

Нектарий сравнивал музыку с литературой. Дескать, для людей — особенно, конечно, подростков — характерно строить свою идентичность вокруг той или иной контркультуры, как у хиппующей молодёжи 60-х, «металлистов» и так далее. Люди готовы одушевлять музыку, говорить о ней, как об аспекте жизни, живом существе и символе искусства вообще, особенно в противопоставлении неискусству. При этом вы вряд ли найдёте подростка, который бы определял сам себя как читателя научной фантастики, или вслед Ницше писал на заборе «без новеллистики жизнь была бы ошибкой».

Это, конечно, была не самая тривиальная мысль, но немного оторванная от всего того, чем жила Софья до этого, поэтому за неё сложно было как-либо зацепиться, особенно после слов о сакральности и т.п. А вот молодым художникам, похоже, тема зашла — или просто в клубе остались только самые стойкие любители словоблудия.

— Можно ли сказать, что жанр литературы выступает в качестве квинтэссенции доступной после появления письменности коммуникативной способности, а музыка является наследницей древних мистерий, внерационального, если так можно сказать, осмысления феноменов жизни вокруг? Выстроить цепочку от музыки через литературу к математике? Давайте обменяемся мнениями.

«Странный какой-то священник», подумала Софья. Ни разу не упомянул ничего такого... священнического. Интересно, у него какие-то каникулы в этом смысле, отпуск или, может, сейчас пост? А ещё — можно ли в пост посещать женщину-андролога? Например, в плане пробы секрета простаты, или после такого, наоборот, епитимья и всякого рода покаяние, высылка в самые дальние Сибирские монастыри?

Софья пришла в себя тогда, когда люди сгрудились вокруг неё, а длинноволосый юноша сделал несколько незатейливых снимков прямо на смартфон. Волосы оказались уложены не зря. Впрочем, на качественные снимки всё равно рассчитывать было бы с её стороны довольно наивно. Хотя, кто знает эти молодые таланты...

Суета покружила женщину минуту-другую, а потом все резко засобирались на выход, унося со сцены стулья.

Они с Нектарием вышли из ДК практически одновременно. Он открыл перед женщиной дверь, а потом спросил.

— Вы тоже первый раз попали на вечеринку к этим одиноким сердцам? Или мне показалось?

— Совершенно случайно здесь оказалась, если честно. Я сюда не знакомиться пришла, конечно, но, если что, я Софья.

— Очень приятно, Александр. Ну, или Нектарий — но это больше по службе... Знаете, есть такие профессии, психиатр, например, когда невозможно общаться с людьми по-человечески, если уже вступил с ними в рабочие отношения. Иногда хочется побыть и просто Александром. Вы не будете против?

«Знали бы Вы, Саша, в какую точку сейчас попали!» — подумала Софья.

— В точку, Александр. А разве бывают священники, которые относятся к своей вере только как к работе?

— Да уж. Но я немного не это имею в виду. Если хотите, присядем, я отвечу подробно, но хочется чем-то промочить горло. Будете кофе?

Софья кивнула, выдавив из себя только невнятное «угу». А что она при этом подумала, пожалуй, мы оставим за скобками — мысль была здоровой, но слишком уж откровенной.



3.3. Саша

Через два дня Екатерина Сергеевна чувствовала себя чуть получше. Главным образом потому, что вчера Михалыч первый раз появился у неё дома, принёс с собой лимоны с апельсином и несмотря на противную простуду они очень нежно и чувственно пообжимались в комфортной обстановке учительской спальни. Некоторые места даже показались излишне чувствительными, возможно, потому, что она спала на животе? А ещё потом было немного жалко, что Пётр не смог остаться до утра. Она даже самую малость всплакнула от нахлынувшей нежности, которую невозможно держать в себе, и отчётливого ощущения отсутствия собственной целостности.

— Сонь, привет. Ты как себя чувствуешь, в порядке? Я что звоню, тебе фотки нужны со встречи? Если ты, конечно, сама не пойдёшь на кружок. Он в четверг.

Спустя небольшую паузу брови Екатерины поползли вверх.

— Не поняла, ты будешь... ты собралась в Камарск? Одна? Зачем?

Катя села в кровати, подвернув под себя ногу, не выпуская телефона.

— Офигеть. Вот это мы обсудили вас с Нектарином! Слушай, а ты уверена?

— Я как раз могу тебе сказать, что когда... ну, вот это всё, то была готова получить от ворот поворот. Поэтому... ну, да, если что-то пойдёт не по плану. Да, да. Ладно, давай, только оставайся на связи.

Несколько минут назад ты смотрела в интернете дурацкие ролики — только для того, чтобы понимать контекст, в котором ежедневно болтаются твои ученики — хорошо, не только, но в основном — и немного завидовала тамошним симпатичным глупышкам, не стесняющимся провоцировать случайного зрителя собственной наивностью, недалёкостью, а лучше сказать — какой-то щенячьей нетребовательностью к жизни, умением радоваться или радовать других невообразимой чепухой. И вот эта микромодель девичьего существования вдруг внезапно воплощается в Софье, той самой, которая... ну просто нет слов!

Самые разные эмоции окончательно перестали слушаться учителя и через минуту вынесли Екатерину с телефоном в туалет, где та смогла от всей души вернуть природе запросившуюся наружу тёплую цитрусовую струю.

* * *

Александр заказал два кофе и с прищуром — Екатерина, да и все члены кружка непременно сказали бы «с Ленинским» — попивал, довольно прямолинейно глядя на Софью, которая не то, чтобы от этого таяла, но чувствовала себя непривычно.

— Я подумал над ответом. Ещё актуально?

— Да, мне действительно интересно, как это может быть устроено в вашем случае.

— Скажу две вещи, с которыми не надо спорить, а надо понять, что я имею в виду. Хорошо? Так вот, первая. Все мы во что-то верим, некоторые называют это Верой в Бога, а другие — верой в доброту, во врачебную этику, в возможность продолжать участвовать в жизни после своей смерти, в симуляцию... То есть всерьёз рассматривают некоторое иррациональное допущение, влияющее на поступки. Так?

— Да, наверное, в таком общем виде... да, так.

— Второе. Все, кто говорит о вере в Бога называют этим словом довольно-таки разные вещи. Практически, то же самое: вселенскую Любовь, автора симуляции, сверхразум... и так далее. То есть мы все «что-то такое чувствуем», но не можем договориться, что именно. Вот на таком фоне существует некая традиция, которой даже больше, чем две тысячи лет, оперирующая терминами, которые были выбраны где-то в семитском Междуречье, потом заново переопределёнными пророками, Мессией, переведены на латынь и греческий, потом на церковнославянский, а сейчас используемые нами только потому, что ничего другого общего у нас с предками нет, а хочется говорить с ними хоть сколько-то на одном языке.

— Поэтому..?

— Поэтому у меня как у всех есть собственная «вера в добро», а есть официальная работа — говорить об этой вере в добро на языке довольно специфических терминов, которые так и норовят заслонить собой суть понятий, которые призваны обозначать. Вы, Софья, верите в добро? Или в судьбу? Или верите в ценность каждой человеческой жизни? Давайте, наконец, познакомимся, не всё же только обо мне.

— Софья Николаевна, без вредных привычек, сорок лет, не замужем, детей нет. Знаете, не так уж много получается о чём рассказывать. Это, наверное, плохо?

— Почему?

— Можно сделать некоторые выводы, наверное. Слишком капризная, завышенные требования к людям... или даже с головой что-то не в порядке. Или не с головой, а другим важным местом. Я вот говорю, а мне на самом деле немного неловко от мысли, что Вам, Александр, должно быть нельзя какие-то такие вещи затрагивать... по работе?

— Мы же договорились, что я не на работе. Знаете, Софья, люди довольно часто считают, что живут какой-то особенно греховной жизнью... в том смысле, что для священника их поступки кажутся грязными и постыдными. А они не кажутся, если вкратце. Тем более, что я не на службе, а разговариваю исключительно по личному интересу. Если разрешите такой канцелярит. Видите, как нам мешают корявые слова? И это даже когда разговор о людях.

Софья немного помолчала. Тогда Александр неожиданно сказал в рифму.

— Хотите мы для простоты перейдём сейчас на «ты»?

— Ой. Саш. Вы... ты... Стихами тоже балуешься?

— Мне кажется, все балуются, кто-то чуть реже, а кто-то так редко, что жизни не хватает написать первое. Не надо паники, стихи читать я сейчас не буду. Но потом — не исключено.

— Я позавчера шампанское пила... Не знаю, зачем я это сейчас. А, ну да. Просто хотела узнать, какое может быть «потом». Ты когда уезжаешь?

— Сегодня уже надо быть, утром... дела.

— Дома ждут.

— Не в этом смысле. Служба, довольно жёсткий распорядок, как в любой системе. Я и сегодня-то вырвался по случаю. Слушай, Софья, а если... Вот прямо, в лоб. Что если нам продолжить разговор, то есть вообще наше знакомство, в Камарске, будет ли время в ближайшие дни?

Софья Николаевна никак не могла поверить своим ушам, что сейчас происходит такое. Даже не сам разговор, положим, она в свой адрес уже слышала самое разное. А что происходит в данный момент с ней самой, что уши не просто реагируют на звуки, они почему-то с каждой минутой становятся всё теплее и это даже приятно.

— Саш, дай мне немного подумать. Хорошо? Не обидишься?

— Давай я тебе сейчас наберу, а ты уже решай. Без обид, если что-то не так — но я... как бы это сказать, опять все слова какие-то не те, как на грех. В общем, я, наверное, уже сейчас побегу, поезд ждать не будет. Но ты обязательно звони или пиши. Не как Нектарию, как Александру, буду ждать.

Мужчина встал, накинул на плечи куртку. Софья взяла его за руку, немного подержала свои пальцы в его ладони, не зная, как правильно сказать, что чувствует, как готова на всё.

— До встречи, Саш, увидимся.

— Конечно. До встречно!

Александр чуть сжал пальцы и ушёл. Софья снова села за столик, пытаясь понять, кто она теперь, где и с кем. В общем, разобраться в себе, а точнее — во внезапно проснувшейся внутри себя студентке, готовой по первому слову ехать за едва знакомым человеком чуть ли не на край света, в соседнюю область.

* * *

— Давай, рассказывай. Меня Катя прислала. Мне тоже интересно. Ну?

Лидочка перехватила Софью часа через два после её разговора с её сестрой. Видимо, им было действительно интересно вот прям настолько.

— Лида, давай поговорим как... Мне совет нужен, точнее, мнение со стороны.

— Ты тоже заметила?

— Что я должна была заметить? У меня какая-то непонятная история начинается, послушай.

Лидочка с удовольствием послушала про Александра. Про сомнения, чем она ему приглянулась, про перспективы. И с не меньшим удовольствием потом пообсуждала, чем же именно друг другу нравятся мужчины и женщины вообще.

У неё в блокноте была даже закладка на эту тему, разумеется, из высказываний Михалыча. Секретная формула женской привлекательности как произведение доступности особи на её привлекательность и моральную устойчивость. Он объяснял её так: женский мозг сначала эволюционировал в сторону оценки совокупного достоинства мужчины, на которую потом наложилась оценка мужского постоянства, вероятности остаться с самкой на период воспитания потомства. Т.е. женщина устроена так, чтобы выбирать максимум произведения привлекательности на мораль, именно это обеспечивает наилучшее выживание потомства. Мужчина же, дескать, эволюционно заточен и, таким образом, подсознательно оценивает ещё и доступность, вероятность вступить в результативную связь, которую древние праматери считали для себя равной ста процентам. Именно поэтому женщины до сих пор плохо понимают, почему некоторые дурнушки настолько популярны.

— Лида! Я не понимаю, ты меня совсем в утиль что ли списала? Получается, я интересна мужчине потому, что... я дешёвка?

— Ну, нет. Смотри по формуле. Ты женщина привлекательная: здоровая, так? Даже не здоровая, а местами здоровенная, где надо. Экземпляр морально устойчивый — без прицепов, всего такого. И, главное, ты для него не доктор, а он для тебя — не батюшка. Поняла?

— Знала бы ты, сколько я наслушалась за свою жизнь про «здоровенность», лет с пятнадцати. Ладно, то есть ты считаешь, что действительно может быть так, что Александр приехал в другой город в поисках партнёра?

— Вообще-то, Сонь, это ты собралась в другой город в поисках партнёра, а не он.

— Блин, ну ты поняла же. Я вообще не понимаю, как это работает. Не смотри в блокнот, скажи своими словами, что нам в них нравится?

— Вы с Екатериной вроде биологическое образование получали, а такие вопросы иногда задаёте странные. В мужчине нравится мужественность. Что ж ещё? А вообще я вот что подумала, он же священник. Может, ему по должности просто положена жена, а у него до сих пор нет? А в Камарске просто невесты кончились? Всё-таки ему заметно за сорок, да, товар-то не первой свежести?

Софья увидела, что её подруга слишком долго углублялась в теоретические построения Михалыча, устала и постепенно потеряла способность или желание рассуждать серьёзно. Хорошо ей рассуждать о свежести в свои-то тридцать.

— Лид, а что я должна была заметить-то?

— Приедешь — расскажу. Может, тогда ещё заметнее будет, а может... ты ведь вернёшься?

Софья подумала, что вернётся. А вот к счастью это или к сожалению — никто не знает.


3.4. 5 часов 45 минут

— Идентичность. Вокруг контркультуры, — с чувством произнесла Софья, втискиваясь в свою самую эффектную юбку, которая только и подходила под распущенные волосы и фенечки.

Утром она первый раз в жизни сходила в церковь, чтобы побеседовать со священником. То, что она там услышала, ей не понравилось — впрочем, иеромонах тоже не остался в восторге от категорического нежелания женщины принять участие в церковной жизни — в итоге запланированная поездка стала выглядеть ещё более авантюрно, даже учитывая, что она уже выглядела достаточно несерьёзно с самого начала. Но остановить себя Софья просто не могла. Так сказать, потеряла способность или желание, но не потеряла ни процента своего импульса. Даже, быть может, всё более отчаянно разгоняя покрывшийся паутиной времени, но всё ещё способный на долгое неутомимое вращение природный маховик целеполагания, магнетического влечения женского полюса к мужскому.

— Добро, судьба... я иногда себе самой до конца не верю. Вот что я сейчас делаю, скажи, Сонь? Совсем что ли дура? — Софья Николаевна приехала на вокзал за 20 минут до отправления поезда налегке, с одним рюкзаком, она выглядела откровенно напуганной, обречённой и одновременно с этим помолодевшей на несколько лет.

Самое нелепое, что можно было бы сейчас сделать — нафантазировать себе идеальную поездку. Быстрое развитие отношений, предложение, свадьбу — и жили они долго и счастливо. Пусть Софью уже просветили, что никакой свадьбы со священником быть не может. Пусть она понимала, что ни брак, ни нормальные отношения технически невозможно поддерживать на расстоянии трёхсот пятидесяти километров. Пусть. Наивная девушка внутри Софьи всё равно чего-то ждала и верила, что всё будет как надо.

За следующие шесть часов с ней не произошло ровным счётом ничего интересного кроме того, что она до мяса сгрызла свои некогда красивые и ухоженные ногти.
Хорошо, что на железнодорожном вокзале Камарска Александр уже ждал её заранее и спас этим добрую пригоршню нервных клеток Софьи Николаевны. Можно просто — Софьи.
Когда они увидели друг друга, на лицах синхронно отразилось нескрываемое облегчение.

— Софья Николаевна.

— Саша. Скажи мне, что происходит?

Они двинулись к выходу в город, а потом дальше — пешком, в сторону набережной.

— Сонь, мы ведь никуда не торопимся, чудесная погода... На самом деле, не могу до конца выбросить из головы, что чертовски жалею, что не встретились лет на 20 раньше. При этом же — как хорошо, что сейчас, а не ещё десятка через два...

— Разве я такая особенная? Саш, давай честно. Не беспокойся, что заденешь, говори, как есть.

Александр усмехнулся.

— Знаешь, Софья, если совсем отключить голову... Есть одно особенное место в том, что, кажется, мы разговариваем на одном языке. Без этого невозможно быть понятным даже если говоришь, что думаешь. А ты что думаешь, к слову?

— Я что-то совсем не думаю, кажется. Нарядилась, как девчонка, приехала. Подружки просто в шоке. Может быть, ты меня просто загипнотизировал? Или я сама себя загипнотизировала. Так сильно захотелось сказки... Нет, не сказки, просто пожить по-человечески хотя бы день или два. Я могу рассчитывать на два? Или...

— Софья.

— Да, Александр?

Страшно ведь не то, что тебя обманут, а страшно показать другим свою наивность, слабое место, которое жаждет возможности обмануться. Страшно показать, что под слоем кожи и жира прячется слабый и уязвимый человек. Не как результат размышлений, не на словах страшно, страшно по животной сути своей.

Солнце жемчужиной вдавилось в розовую мякоть горизонта. Софья и Александр вышли на самую кромку старой набережной, к старому чугунному заборчику, и прислонились к нему вплотную друг к другу, смотря на общую тень на асфальте.

— У тебя было раньше ощущение, что каждый день даёт тебе новый шанс отыграться за все предыдущие?

— Как будто каждый день — это новая жизнь, да?

— А потом оказывается, что в жизни всё бывает только один раз, просто потому, что невозможно вернуться назад и переиграть.

— Так мы взрослеем, Саш, когда понимаем, что живём не черновик, а сразу пишем начисто, без ластика, без корректора.

— Сонь...

— Да, Саш?

Женская тень повернулась профилем к мужской, заползая в её силуэт.

— Если... Давай так, я скажу, а ты сразу не отвечай. Даже про кризис среднего возраста, хорошо? Это понятно и так, но это не объяснение, и уж тем более не похоже на ответ.

Соня кивнула.

— Мне сорок шесть. Нет вредных привычек, семьи и детей. И сейчас — не прямо сейчас, конечно, но пусть для простоты будет так — я чувствую, что созрел радикально поменять свою жизнь, пока ещё есть какое-то время. Не на раскачку, время просто жить. Потому что отношения с вечностью — это, конечно, великая вещь, но, если честно...

Пятый десяток — вот у них общая вредная привычка, от неё буквально люди умирают. И каким бы золотым ни был человек, как всё строить с нуля в таком возрасте? Звучит, конечно, заманчиво, «просто жить», но ведь жили же они как-то до сих пор.
Соня долго смотрела молча, а потом очень тихо сказала, почти прошептала: — Я согласна.

Тени на асфальте ошарашенно застыли, не веря, что именно происходит у них на глазах. А потом вроде бы стали ещё длиннее, чуть краснее и соединились своими вершинами где-то там, в нескольких метрах от старых чугунных перил ограждения разогретой тёплым августом недлинной, но уютной камарской набережной.

We are motorheads, we play rock’n’roll.