Шаг

Посвящаю этот рассказ маме, вложившей в меня запад, и папе, подарившему восток


С первых дней в материнской утробе, с первых словесных опытов, с первой случайной вспышки, после которой обретается самосознание — это все есть путь обреченного поиска смыслов и того, что принято называть откровением.
В детстве нам дается намного легче общаться с Богом и мертвецами. Они, как живые аммониты, сидят где-то внутри наших голов, отвечают на любой вопрос, играют в куличики и прятки, хранят и рассказывают секреты. Нам легко притворяться ангелами или зверями, летать и ползать на четвереньках, не боясь боли.
Нашим непропорционально огромным глазам доступна подвижность вечерних теней и серые волки на детских площадках.
Кажется, что прямохождение все круто поменяло. Оно катализировало речь. Речь запустила мышление. Мы разучились грезить, мы получили взрослый пропуск в мир общих строгих имен. У нас болят колени, тянет поясницу, ноги покрываются фиолетовыми звездочками.
Порой хочется верить, что гармоничный человек — это тот, в котором задан общий плавный темп словам, мыслям и походке. В таком человеке принято видеть стан, размеренность, он так приятен.
Маленькой меня водили к каким-то именитым дефектологам, отоларингологам и логопедам, потому что мама увидела связь между торопливостью моих мыслей и речи и тем, как я косолапила. Возможно, если бы мне выправили осанку и западающее левое плечо — этого рассказа и не было.
Может, всего этого бы вообще не было,если бы мы не ходили таким образом. Нас заставляли стоять у опоры, нас учили сужать пространство, учили делать шаг тише и мельче. Нас учили делать паузы, чтобы заполнить диалог синтетическим смыслом. Нас отучали от хаотизма балетом и синхронным плаванием.
И все это было и будет узким и общим до тех пор, пока в ушах не задребезжит первая внутренняя фальшивая нота, пока не встретишь первого мертвеца на дороге. Всем будет так неловко оттого, что они торопятся, ходят, а он — лежит.
Нарушение темпа — вот это и будет началом истории про шаги.
•••
Это было несколько лет назад. Я помню, что на нервной почве у меня начало болеть где-то внизу живота справа. Я накрутила себя, что у меня лопнул аппендикс, и я упала от страха в обморок прямо на рабочем месте.
Помню, как перед всем этим мы сидели с Д. в заведении в центре города, стилизованном под русскую избу, ели борщ, пили самогон и отмечали его рукоположение в иереи. Глядя на Д., мне казалось, что я впервые встретила человека, находящегося в бесконечном состоянии полураспада. Он читал у нас в университете курс по эстетике, носил черную мужскую серьгу в ухе и был женат на своей аспирантке, причем брак ему в общем-то и не мешал вести противоречивую жизнь. Наоборот, он был весьма пикантным атрибутом и для Д, и для бакалавров-второкурсниц.
Я уже начала путаться в поводах и тостах, не понимала, зачем мы стали говорить о любовниках, автомобилях и еще черт знает о чем.
Я закусывала самогон скользкими груздями и декламировала свою свежую теорию о том, что люди по своей структуре похожи на куриные яйца, лучше бы мальчикам-галстучкам и девочкам-воротничкам не знать, что там внутри. Но есть те, которые раскололись, теперь у них весь желток и белок наружу, но именно такие люди и вызывают у нас неподдельный ужас и какое-то сумасшедшее, почти сакральное желание. Может, этим рассказом я хотела разозлить Д., ткнуть его в его же собственное нутро, может, сама хотела исповедаться за свою тоску и горячую обиду на все, что движется, а может, я просто ревновала его.
Помню, что внутри все комкалось. Я хотела уехать трудницей на Валаам летом, рисовала автопортрет, пахнущий кислым потом и капустой. Потом вновь и вновь корила себя за то, что эстетствую.
Почти каждое утро я заставляла себя ходить на утреннюю в Феодоровский, куда Д. пристроили служить, пока он ждал приглашения от прихода в Тосно. Он был почти похож на священника, но тогда еще слишком любовался собой. А я любовалась Д. и не могла дать определенного ответа, зачем я туда ходила.
Я заменяла и тасовала какие-то внутренние осколки и расставляла их в неведомом самой себе порядке, бегала от Пантелеймона к Чудотворцу, путалась, что у кого просить
Меня там не было, меня еще очень долго не будет.

•••
Потом треск земли, как у Пярта; для слабых сердцем, для бедных духом, для немощных телом. Я ехала домой, когда мне позвонил Женя и сказал, что Софико больше нет. Я молчала, пока Женя сыпал в трубку пепел и самодельные утешения. Почему-то я нисколько не удивилась, что такие люди, как Софико, могут устать жить к восемнадцати годам.
Дома я весь вечер смотрела видео, где она маленькая выступает на каком-то международном конкурсе талантов и поет романс «Кокаинетка». На записи она была очень сексуальной.
Я возвращала себя в те дни, когда мы с Д. приходили к ней в гости на Малую Морскую и курили самокрутки до тех пор, пока не пожелтеют губы. Она лежала перед нами на матрасе, как вакханка, и говорила без остановки с нарочитым шведским акцентом про все то, что смогла засунуть в свою короткую жизнь.
Софико похоронили только через полторы недели, ее нарядили как фарфоровую куклу, отпели в Ксении Петербургской, усыпали белыми лилиями и положили в насквозь промерзшую декабрьскую землю. На поминках собрался весь бомонд. Пили шампанское и ели канапе. Все были заняты обсуждением ее достояния, премией Аркадия Драгомощенко, ее успехами в древнегреческом и французском. Я много кого знала в квартире, но поговорила только с Беллой на какую-то совсем отвлеченную тему. Вроде про закрытие «ДК Розы».
Я почему-то захотела вспомнить нашу с Софико пешую прогулку. Она широко шагала в маминых каблуках по скользким от дождя дворам Петроградки. Мы шли с какого-то дурного иммерсивного спектакля, суть которого тогда я даже и не уловила. Софико тогда поделилась, что с главным актером этого балагана они спят и попутно готовят перфоманс. Она летела куда-то, запиналась молодыми пьяными ножками, насвистывала шведские песенки. И больше никогда этого не будет.

•••
Следующие полгода выскользнули из пространства памяти. Желание уловить это пространство выливалось в сны, которые стали крайне самодостаточными и последовательными, обрели натуральный историзм.
Я прекрасно уловила эту механику: сон ускоряет мир. Я спала, чтобы насильственно ускорить ход дней. Думаю, из-за снов все вокруг и пошло быстрее.
Выйдя с утренней, я прочитала новость, разогнавшую город и людей до какой-то совсем бессмысленной скорости. Брат пошел на брата, что-то вроде того. Горячечный мозг выдавал за правду только одну причинно-следственную связь: все случилось, потому что умерла Софико. Все остальное казалось дурацкой пристройкой и вообще каким-то общим астматическим кашлем и сплошным небытием.
•••
Тогда я начала писать заметки и совсем растеряла линейность повествования.
заметки с пира во время чумы. подслушано в Эрмитаже:
зал Малых Голландцев, детская экскурсия. экскурсовод рассказывает легенду о том, как появилась живопись.
э: один художник решил как-то нарисовать ягоды ежевики. и так он точно сумел передать их на холсте, что подлетевшая птичка начала клевать картину, подумала, что ягоды настоящие.
ребёнок в недоумении: это что, раньше были настолько глупые птицы?
28.09.22
заметки с пира во время чумы.
подслушано в автобусе №46.
молодой отец (25-30 лет) едет с петроградки до таврической со своим сыном (лет 5). объявляют чернышевскую.
сын спрашивает: вот пап, а ты знаешь почему чернышевская так называется?
папа: ну почему?
сын: потому что там живут одни только чёрные собаки.
1.10.22
«Эдем, Эдем, Эдем» (1970)
чем отличен опыт войны в Алжире от чеченской или афганской кампаний? все дело в том, что русская могучая пропаганда и заряженная ядерными боеголовками политтехнология кое-как сумели донести своим сынам: зачем, почему и с какой силой вхождения. во Франции 50х-60х дела обстояли куда хуже. солдат получал вопрос на вопрос, а «жало приказа» пробивало бритые светлые головы.
член моей семьи прошёл те нелепые войны. по большему счёту, рассказывал про то, как они ездили по выжженной земле и собирали там американские центы, на которые потом покупали спирт и подарки детям.
год назад он подвозил меня до работы. по русскому радио играло ДДТ «Не стреляй!». он с досадой говорил про пулю, которая прошла в миллиметре от головы и оставила лысую вмятину, про мусульман, которые в три рта сожрали недельный запас свиной тушенки и про то, что он не людей убивал, а духов убивал. (духи - афганские моджахеды).
он знает ответы на вопросы, которые бросал в сердцах. жена, дети, ГДР, джинсы levi’s, офицерское звание. он бы пошёл сейчас.
вот в чем коренное различие осмысления военного опыта. наверно, именно эта идея не будет до конца понятна в России.
«Солдаты в касках, напрягая мышцы и широко расставляя ноги, топчут завернутых в пурпурные, фиолетовые шали младенцев...»
15.10.22
грязные
кровавые
мальчики-солдаты
топчут
минное поле
и
рыщут путь.
общим глазом
видят
Рим туловища,
Мекку брюха.
направляют общий сапог
прямиком к
Назарету артерий.
в капиллярно-венозной
яме
солдаты обретут дом
с эпидермальной
крышей.
27.11.22
я всегда была уверена, что механизм в моей голове так же надёжен, как и механизм внутри советского винни-пуха. его толкнёшь слегка - он пойдёт. если его правильно подтолкнуть, то он может пройти от начала до конца весь кухонный стол.
а может он и не сломался, просто теперь некому толкать.
спустя пару месяцев инерционного движения я замедлилась. я ненавижу январь и февраль. мне кажется, что они ещё медленнее меня. все вечно мерзнут. я злюсь и мало выхожу на улицу. я смотрю, как у меня отрастают волосы, как у меня на подоконнике вянет капризный цветок.
год назад я испытала самое противоречивое состояние из всех возможных. когда я им с кем-то делюсь, то до сих пор делаю оговорку и прошу «не понять меня неправильно». тогда я почувствовала, что моя внутренняя и эта внешняя война имеют одинаковый темп, ритм. тогда впервые за двадцать лет я перестала резонировать и не попадать в ноты. я чувствовала восторг, когда провожала друзей в эмиграцию, когда собирала посылки, когда говорила на отвлечённые темы, когда слышала полярные мнения, когда плакала от беспомощности и одиночества.
после очередного расставания с юношей «одного со мной поля» у меня отбило аппетит к философской литературе и тем более к написанию философских текстов. читаю климову. она пишет, что любовь ***ня, а гениальность заключается в том, когда разговариваешь по телефону с бари алибасовым, а он признаётся, что сейчас срет.
хорошо, что этих игрушечных винни-пухов до сих пор продают на гостинке, напротив «тёплой трубы». женщина сидит и методично толкает их в спину. они никогда не падают и не ушибаются.
7.02.23
•••
Шаги снова двинули время куда-то лет на 20 назад. Там мы ходим по кругу в классе ритмической гимнастики в Доме детского творчества в одинаковых черных купальничках, у девочек на поясе белые резинки. На цыпочках как зайки, на пяточках как мишки. Детский мозг кололся надвое, а слов для этого не существовало. В отражении зеркала в танцевальном классе — мы ходим на пяточках и на цыпочках, а за отражением — мы вырастем и умрем. Мысль едко пульсировала внутри.

Все свободное и идущее казалось простым и здоровым. Сидящее и привязанное — вызывало детский эротический стыд.

После случившегося откровения в танцевальном классе я начала рисовать в альбомах ЗЭКов, а иногда играла в тюрьму, или военный плен: привязывала себя скакалкой к чугунной батарее на кухне и смотрела в окно, как на площадке носятся дети. Мне казалось, что тогда я нащупала какую-то страшную тайну, я поменяла темпоритм, ограничила подвижность, став взрослой, почти старой.

Вроде тогда же Римма начала читать со мной Евангелие и жития святых. В память врезалась строчка про то, что беда придет с Востока. Только тогда для меня этот восток был очень маленьким и глупым, потому что умещался в экран пузатого телевизора марки LG. Я сидела и наблюдала за этими игрушечными восточными войнами. Только казалось, что этим войнам тесно в таком сжатом пространстве.

Потом я узнала Адель. Узнала, что восток во мне. Узнала Берту, Рахель, Эстер-Рацце, Лейбе, Натана, Берке и Иоэля.

Д. называл меня «плодом войны востока и запада» и «крошечной синайской песчинкой».

•••

заметки с пира во время чумы. праздники.

сегодня, в Рош ха-шану, вышла после пар, закурила. мимо танцующим шагом проплывет какой-то авангардный тип, останавливается передо мной и торжественно произносит:

«сигареты-вино-пиво,
мы — фанаты Тель-Авива»!

еду в автобусе до дома, читаю бесконечно жестокие новости, думаю, жив ли Арик, живы ли все знакомые из старой жизни. в новостной ленте предательски мелькает пост от АдМаргинем о книжке «961 час в Бейруте» и цитата Агамбена: «Изгнание — это сама форма существования евреев на земле, и вся еврейская традиция, от Мишны до Талмуда, от архитектуры синагоги до памяти о библейских событиях, была задумана и прожита из перспективы изгнания».

Шанах Това, блять!
2.10.24

•••

Боль была, меня снова не было.

Несовпадение «двух ран, двух разрывов». Надо топтать город тяжелыми черными ботинками, чтобы все это закончилось.

Осенний промокший город исчезал за нашими с А. спинами и появлялся вновь, когда мы забирались на крышу дома по Большому Казачьему переулку. Я порвала свои колготки в горошек. А. работал промышленным альпинистом, болтал что-то про группу Bonaparte, Париж и воздухоплавание. Говорил, что я дура, потому что медлю с гражданством и фиктивным браком на Кипре, влепил мне пощечину и уехал. В следующий раз мы встретились только в Ереване.

В армянской церквушке, похожей на грязную коммунальную комнату, я просила Бога вразумить меня. Я хотела, чтобы все это закончилось.

Таксистка армянка, подвозившая меня до аэропорта, пожелала удачного полета и скорейшего возвращения. Потом добавила: а себе желаю, чтобы Армения была от моря до моря и от запада до востока.

Кажется, что эти слова стали универсальными: видны отовсюду, как Арарат, забиваются в сандали, как песок с побережья Бат-яма.
С тех пор я больше не видела ни юг, ни восток, забросила мысли об эмиграции, обросла нелепой бытовой суетой и обязала себя написанием дипломной работы про насилие.

•••

В город я вернулась с таким ощущением, с которым возвращаются из затяжных командировок. Только меня в городе больше никто не ждал.

Улицы заполнились очень подходящими и соответствующими духу времени персонажами. Город стал совсем постным и старым, доски объявлений пестрили агитом и тем, что отечественные дизайнеры называют русским кодом.

В один из таких пустых вечеров я поняла, что среди моих знакомых и коллег совсем не осталось движимых катастрофой. Все вокруг как будто без подсказки узнали, как следует говорить, двигаться и молчать.

Было тесно и скучно. Я повторяла одинаковые слова, не видела больше никаких различий между миром и его отсутствием.

От большой всей этой усталости я решила попробовать себя в амплуа хранительницы очага и поселила у себя в квартире истеричного подонка. Весь этот роман случился лишь по причине кратковременной потери вкуса к движению. Сейчас же мне кажется, что это была отчаянная попытка пересидеть дурное время дома.

Ю. заставлял меня слушать с ним Стравинского перед сном и плохо чистил зубы. Он был аскетом почти во всем, кроме книжного коллекционирования. Как-то он взял выходной, чтобы поехать к Намыву и вживую увидеть три развивающихся флага: имперский, советский и российский. Он говорил, что это как единичное, особенное и всеобщее.

Ю. упрекал меня за фанатичную любовь к стучащим каблукам, блузам с вырезом и за нежелание собирать ему контейнеры с домашней едой на работу. Он был мерзавцем, но не дураком, поэтому быстро смекнул, что мое домоседство — совершенно временное решение, и все его мечты о совместном чтении пыльных книг из букинистического, из которого он периодически подворовывал, накрылись медным тазом.

Я начала задерживаться после работы или выходить на пару автобусных остановок раньше, чтобы выиграть немного времени для ходьбы.

шаги и психогеография Шапира.

сегодня в городе был критический пасмур, даже заката не было. зато был дождь из цветов яблонь, вишен и черемухи. поняла сегодня две вещи. первая — с понятиями и концептами нужно обращаться так же аккуратно, как со стеклянными препаратами в анатомической лаборатории, а вторая — коньяк лучше всего на свете сочетается с шоколадом.
вышла на две остановки раньше, чтобы пройти мимо той вонючей круглосуточной булочной, в которой тупыми глазами считала тараканов на кофе-машине в ночь на 24 сентября и думала, что через полтора дня мир лопнет как мыльный пузырь.
шаги все-таки влияют на силу упругости,
поэтому сегодня приехал Митя.
17.05.23

Иногда я теряла веру в подвижность пространства и много плакала до натуральной тошноты. Плакала оттого, что меня загоняли с прогулки домой не узкие неудобные сандали, а кто-то внешний, а потом придумывал мне наказание молчанием.

Я до последнего искала радости в уже чуждой старинной музыке и, в ставшей уже какой-то гетерогенной, религиозности. Я не знала у кого на этот раз просить помощи. Могла ли я помочь себе сама? Была ли я? Было ли что-то кроме заметок, исковерканной фамилии и одержимости шагами? Была ли война внутри или снаружи?

Потом и это закончилось. Город снова толкнулся под каблуком.

Асана всем идущим, бегущим и летающим. Меня нет, но я пойду дальше.