Мужики! по последней, нас окружают!

 
     Преодолевая свои сомнения, все-таки решился опубликовать данный текст. Живущее поколение сильно прежде всего воспоминаниями о делах, ушедших от нас людей, пусть и этот сюжет добавит свою малую толику в общую картину памяти.

     Мне реально повезло с соседом по даче. Юрий Феоктистович (далее Феоктистыч - разговорное) отстроился раньше всех, да еще к дому пристроил шикарную террасу с панорамными окнами, на которой было очень удобно дискутировать втроем по выходным. Поход на террасу вечером в пятницу – это как реабилитация изношенного урбанизацией мужского организма после суетной рабочей недели, побег от бытовых и житейских проблем, как маленькая награда самому себе. Одним из таких вечеров, когда мы уже изрядно наговорились и наобщались, а за окнами косил дождь, Феоктистыч с задумчивым видом молча указал рукой на поляну рядом со своим домом, он сидел к ней лицом. Мы с Федоровичем (еще один мой сосед) с изумлением опознали своих супружниц, которые косолапя под зонтиками, поддерживая друг-дружку, скользили между суглинистых грядок клубники в нашу сторону, ноги у них разъезжались, но намерения были очевидные - разрушить идиллию. В этот момент и была произнесена сакраментальная фраза: «Мужики! По последней, нас окружают!», произнесший ее Феоктистыч уже стоял с рюмкой, мы дисциплинированно, хотя и с трудом, тоже встали, успели выпить и тут под дверью зашебуршались трезвые женщины. На этом пятница и завершилась.

     На следующий день с утра в голове все время крутилась фраза «Мужики! По последней, …», зацепило. Поздняя весна – золотое время. Уже тепло, но еще нет вредоносных тварей: комаров, оводов, а из одежды можно себе позволить, как говорится «трусики и бусики». Увидев Феоктистыча, замершего на нещадном солнцепеке в образе грустной садовой скульптуры «Мужик с лопатой», не стал дожидаться вечера, подошел, отвлек от созерцания чахлого кустика земляники. Надо сказать, он с удовольствием, отвлекся, ударился в воспоминания и рассказал, как в его словарном багаже появился данный тост.

     История тянется с середины 60-х годов, тех самых, строительство Байконура, первый полет спутника. Молодые лейтенанты несли службу на строящемся космодроме в условиях резко континентального климата с температурой зимой (морозной и ветреной) до -40°С, летом (длительное и жаркое) до +40°С с малым количеством осадков, большим количеством солнечных дней, а еще в довесок суховеи и пыльные бури, которые поднимают в воздух песок и пыль. Молодежь месяцами, жившая в палатках и вагончиках, естественным образом стремилась в редкие увольнительные вернуться в цивилизацию, хотя бы на несколько дней. Ближайший культурный очаг находился в сотне км от будущего космодрома в районном центре Казахстана, а наиболее манящей точкой являлся местный ресторан, где они и организовывали себе досуг, поглощая человеческую еду, на время забыв о надоевшей тушенке и, даже позволяя себе коньяк, все равно деньги на будущем космодроме тратить было негде. Да, примитивно, но такова жизнь, о высоком не думалось, все более о насущном.

     Ресторан закрывался в 23-00, это всегда было внезапно, такой вот сюрприз! Отследить момент закрытия заведения, подвыпившей компании было чрезвычайно сложно, но зато стабильно в это время в зале разыгрывалась мизансцена - возникал патруль местного воинского гарнизона, гауптвахту которого, гуляющие офицеры, уже изучили до мельчайших подробностей и, обязательно, находился бдительный боец, который первым замечал неприятеля, вскакивал с рюмкой в руке и произносил, ну вы догадались, ту самую фразу.

     К моменту нашего с ним знакомства Феоктистыч был в генеральских чинах, лауреат Государственной премии, руководил огромным сектором на ракетно-космическом предприятии. Участие в строительстве космодрома на самой начальной стадии, послужило для него толчком по карьерной лестнице. Лично знал весь первый отряд космонавтов, включая Гагарина с Титовым, но особую симпатию мне показалось, он испытывал к Леонову, возможно потому, что очень они были похожи внешне. Общался и с Королевым, и с Пилюгиным, если двумя словами, то для меня, уже в зрелом возрасте, обозначился новый непререкаемый авторитет, причем рассказчик он был великолепный, его жизненные истории перемежались байками и анекдотами.

     Я добросовестно попытался отследить происхождение данного тоста, так не похожего на витиеватые кавказские или здравницы, имевшие хождение на Руси. Тост Феоктистыча скорее из разряда коротких, имеющих застольное хождение, типа: «За тех, кого нет с нами»; «В память дедов и их побед»; «За здоровье молодых»; «За прекрасных дам»; «За нас, за вас и за спецназ!»; «На посошок», но он отличается тем, что в зависимости от обстановки в которой произнесен, меняется и его смысловая нагрузка. Действительно, в моем случае прерывается застолье на террасе и тост переводит ситуацию в ироничную форму, а теперь представим, что тост действительно произносится в окопах, в кружке наркомовский разведенный спирт, а впереди последний бой. Совсем другие краски и ассоциации!

     Строили космодром, запускали ракеты, так называемые «дети войны», которые по возрасту не могли быть призваны в армию, но у которых на фронтах воевали и погибали отцы и старшие братья. Если тост действительно родился в боевых условиях – это гипотеза, то следующее молодое поколение вполне его могло подхватить, тем более армейская среда офицеров этому способствовала, они равнялись на ветеранов. Воспоминания (мемуары) известных фронтовиков не помогли, хотя в них и обсуждаются наркомовские, еще называли боевые или фронтовые 100 г. Юрий Никулин, участник Советско-Финской и Великой Отечественной войн, например, вспоминал, что «Как только началась война, нам ежедневно выдавали по сто граммов водки в день. Попробовал я как-то выпить, стало противно. К водке полагалось пятьдесят граммов сала, которое я любил, и поэтому порцию водки охотно менял на сало. Лишь 18 декабря 1939 года выпил положенные мне фронтовые сто граммов: в этот день мне исполнилось восемнадцать лет». Убежден, не мог русский человек молча проглатывать свою порцию спиртного, без тоста, поэтому какие-то короткие фразы, наверняка рождались, кроме предсказуемых: «За Родину! За Сталина!».

     Что касается меня лично, то я, конечно же, не удержался и пытался попугайничать. В разных веселых компаниях всегда наступало время, когда нужно было завершать этот затянувшийся праздник жизни, я вставал и произносил: «Мужики! По последней, нас окружают!». Сказать, что не действовало не могу, чаще получалось, но бывали и другие ситуации.

     Однажды, в разношерстной компании, что-то отмечали корпоративное в сауне. Неожиданное место, но застолье удалось, правда народец подобрался уж очень разномастный. Выделялся Миша, весь в озорных татуировках, пролетарского происхождения, он им (происхождением) явно гордился и Леша – типичный «ботаник», интеллигент. Нет с комплекцией тела у него все было нормально, не худосочный и не близорукий, но взгляд выдавал, какой-то не от мира сего, немного отсутствующий шизоидный паренек. Первый поход в сауну чуть не завершился трагедией, наш ботаник, то ли у него закружилась голова от жары, то ли потерял ориентацию, а может впервые после домашней ванны оказался в общественной сауне, но только он попытался присесть на раскаленную каменку вместо деревянных полатей, а возможно ему показалось, что валуны и булыжники из которых была сложена печка в этой жаре самое прохладное место. Миша, который видимо ожидал какой-то пакости от этого интеллигентного субъекта, проявил не дюжую реакцию, буквально одним резким толчком спас от жаровни причиндалы ботаника, а затем, специально для впечатлительного Леши ухнул ковш воды на ту самую каменку. Желание париться у нашего клиента естественно пропало, остаток вечера он просидел задумчиво за столом, потягивая пиво и не участвуя в общем разговоре.

     За окном сауны темнело, наступало, как говорят в армии - время «Ч», т.е. мой выход с «… окружают!». Как и положено, я встал, произнес тост, компания с энтузиазмом чокалась и вдруг, все время молчавший до этого Леша, внезапно привлек к себе внимание, задумчиво продекламировав: «Вещи и люди нас окружают. И те, и эти терзают глаз. Лучше жить в темноте». Татуированный Миша просто взбеленился от этих слов, что уж так затронуло его ранимую пролетарскую психику, останется тайной, но только он угрожающе завис над Лешей и со словами: «Испоганил весь тост, недоношенный!», собирался, по-видимому, казнить последнего, а тот уже писклявым речитативом, заканчивал: «Это Бродский написал, когда умирал в больнице». Разняли, конечно, остановили самосуд, но я загрустил.

     Во-первых, а если бы вместо меня тост произносил Феоктистыч, навряд ли кто-то посмел встрять, его авторитет был непререкаемый и беспрекословный, ну примерно, как на Кавказе отношение к старейшинам.

     Во-вторых, произнося этот тост, я сам ощущал некий дискомфорт, понимал, что пародирую, что произношу слова, на которые не имею прав, не заслужил, что ли. Да, есть древнейший диспут на тему соответствия формы и содержания, которые находятся между собой в диалектических взаимоотношениях. Какие наши ожидания от совершенной формы? Желательно, чтобы она была, все-таки: органичной; гармоничной; эстетичной; уместной. В моем случае ожидания не оправдались. Пришлось сделать вывод, что несмотря на то, что я и сам уже по возрасту и внешне превратился в аксакала, тем не менее моя форма не органична и не гармонична, как минимум, относительно данного содержания.

     В-третьих, известно, что лучшим критерием для проверки истины является опыт. Так вот, мои потуги на оригинальность, подтвердили – это не мое, живите спокойно дальше юноша и не тревожьте память классиков.

     Феоктистыча уже давно нет с нами, но осталась память о нем, внуки с правнуками и несколько обливных вишен, высаженных под окнами террасы, а со мной остались в памяти эти его слова, звучащие с непередаваемой интонацией.
     С некоторых пор, я перестал произносить, этот, по-прежнему замечательный тост. Попробуйте Вы, может быть, удача Вам улыбнется!