На борту Бегущей. 5. Карнавал

Поверхность воды не знает состояния покоя, причём даже тогда, когда на море стоит абсолютный штиль.
Напротив, именно штиль вынуждает океаническую стихию тратить все свои силы на обманчивое спокойствие, ибо нужно не только остановить движение тёмных морских глубин, но и разровнять мельчайшие складки воды так, чтобы на плоском зеркале усмирённых вод смогло отразиться подлинное величие ясного голубого неба.
Но я люблю морское безветрие, когда невесомая дымка зноя размывает далёкие горизонты и притихшее море незаметно переходит в чистое безмятежное небо. На душе становится тепло и уютно от вселенского умиротворения, и мне кажется, что нет ничего недостижимого там, на прояснившемся горизонте мечты.
Когда наш корабль подходил к берегу, на море царил совершенный штиль. Но в верхних слоях атмосферы всё-таки присутствовало какое-то лёгкое движение, поскольку по небу плыли редкие тающие облака, а бом-брамсели, венчавшие парусник, ощущали робкое прикосновение Зефира, витающего в небесной лазури.
Мы медленно приближались к небольшому портовому городку, где белоснежные здания, выстроившись по изогнутым улочкам, огибали широкую площадь, на которой, по-видимому, происходило праздничное гуляние, поскольку оттуда доносилась громкая музыка, слышался смех и раздавалось весёлое пение.
– Что там происходит, капитан?
– Обычное дело, Гарвей, – праздник.
– Отчего ж обычное, на то он и праздник, чтобы по всем статьям отличаться от будней.
– Как бы ни наоборот, – махнул рукой капитан.
Очевидно, капитан имел собственное представление относительно общепринятой поведенческой модели и не желал затевать спор по понятному для него вопросу. Конечно, он всецело был погружён в работу и ни на минуту не оставлял мыслей о своём корабле, отчего всех не обременённых грузом постоянной ответственности людей вполне мог считать праздными гуляками, колобродами и беспутными бездельниками. Но картины и книги, заполнявшие каюты его корабля, с изяществом и вкусом подобранная обстановка, а также диковинные предметы, её дополняющие, – всё это говорило о том, что на онтологические вопросы человеческого бытия он, скорее всего, смотрел гораздо серьёзнее и глубже, чем бы могло показаться. Возможно, капитан нехотя соглашался с теми, кто считал праздность «чудесным осколком богоподобного существования, который остался человеку от рая» или же «своего рода работой, тяжёлой и обязательной». Так, во всяком случае, определяли это состояние многие философы и поэты, оставившие нам свои суждения и мысли, которые воспринимали праздник либо как «передышку от труда, вменённого людскому роду», либо как естественный принцип жизни свободнорождённого человека.
Я же в непрерывном потоке времени видел исключительно физическое измерение – незыблемое и однородное, не имеющее никакого отношения к социальной жизни. Деление на будни и праздники представлялось мне закостенелой архаикой, данью прежним традициям и патриархальному способу жить. Возможно, в будущем, когда будут найдены более прогрессивные формы труда и отдыха, в календарях исчезнут все праздники, и останутся они только там, где им и положено быть – в памяти и человеческом сердце.
Мягкий удар парусника о причальные кранцы возвестил нам о прибытии в разгорающийся очаг приморского карнавала, в стихийную круговерть которого я намеревался влиться на сомнительных правах случайного гостя. Разумеется, у меня не было намерений стать его полноценным участником, я претендовал лишь на временный статус отчуждённого от происходящего внимательного наблюдателя.
«Давай к нам!» – окликнули меня беззаботные простаки в забавных головных уборах и причудливых масках. Я поприветствовал их и резко ускорился, растворившись в пёстрой толпе костюмированных горлохватов, которые никак не могли выстроиться в колонну для весёлого шествия. Там все кричали и громко смеялись, чему-то неудержимо радуясь, и каждый стремился как-нибудь выделить себя на фоне остальных крикунов и затейников.
Смешавшись с этой массовкой, я стал практически невидимым в силу идеального равенства её членов: между ряжеными не наблюдалось никакой связки, и каждый здесь представлял исключительно самого себя. Я бы не называл это толпой, толпа всё-таки управляема и проводима, тут же, напротив, наблюдалась полнейшая деструкция – любого, в зависимости от положения наблюдателя, можно было отнести как к центру, так и к периферии людского скопления. И если бы не шум, смех и гвалт, то я мог бы описать внутреннее состояние участников оживлённого сборища знакомой мне формулой неприкаянного одиночества.
Пожалуй, найдётся немало тех, кто попытается мне возразить, сославшись на то, что к такому количеству людей неприменимы формулы с асоциальными и некоммуникативными переменными, и было бы правильнее приискать нечто иное, с включениями элементов близости, дружества и согласия. Но мне сложно принять такое возражение, так как своё одиночество в этом мире я замечаю только тогда, когда оказываюсь среди назначенного веселья, где людей ничего не роднит и ничто не объединяет. Это, пожалуй, единственный случай, когда сумма всех собравшихся на праздник, независимо от их количества, равна наблюдающей единице, вопреки общеизвестному принципу, что целое всегда больше его составных частей.
Не без труда протиснувшись сквозь костюмированное столпотворение на окраину площади, я оказался лицом к лицу с тоненькой девушкой в жёлтом платье и карнавальной позолоченной полумаске.
– Почему вы без бауты и праздничного костюма? – остановила меня девушка вполне уместным вопросом.
– А разве необходимо что-нибудь навешивать на себя, чтобы оказаться неузнанным? Мы и без обманчивого антуража остаёмся загадкою не только для других, но и для самих себя.
– Это как-то невесело. Я не люблю загадки.
– Не любить загадки можно тогда, когда заранее знаешь на них отгадки.
– Вы это всё придумали. Сегодня праздник и лучше позабыть невесёлые мысли. Не так часто выпадает возможность получить в подарок такую беззаботную жизнь. Нельзя терять драгоценное время, и поэтому нужно спешить.
Пожалуй, всё, что меня окружало, действительно было похоже на некую беспечальную жизнь, удивительную и незнакомую, но которую я, тем не менее, в состоянии был представить. Где-то, совсем рядом, громко и не в такт простоватой мелодии гремел барабан, нестройно играли фальшивые трубы, слышались грубые голоса и вульгарное повизгивание, перемежающееся нагловатым смехом. Вся картина передо мной стала напоминать мельтешение цветных пятен, которые постепенно теряли свои очертания и плотность, пока окончательно не превратились в беспорядочно кружащихся крошечных мотыльков. Они порхали вокруг светового луча, и им неведом был насущный закон природы, принуждающий их слипаться и сталкиваться, гибельно приближаясь к притягательному огню. Они хлопотали крылышками и спешили, и им недосуг было понимать своих спутников и самоих себя. Вихрь мгновенного бытия увлекал их в бездумное движение по кругу, которое принималось ими как то единственное, к чему необходимо было стремиться и ради чего стоило жить. Я видел, как мою девушку в позолоченной полумаске ловко увлёк в беснующийся хоровод клетчатый арлекин, увешанный звенящими бубенцами, и как они потонули в праздничной суматохе бесшабашного танца легкомысленных мотыльков. В этот момент я невольно позавидовал клетчатому вертопраху, хотя никоим образом не мог представить себя на его месте, ибо был не в состоянии расстаться со своим будничным костюмом из сомнений и печального опыта, а также освободиться от невесёлых мыслей и груза прожитых лет.
– Прочь унынье и глухую печаль! Все обязаны радоваться на моём карнавале! – заявил мне появившийся словно бы ниоткуда розовощёкий толстяк в короне из папье-маше, между зубцов которой блестел маленький ключик из конфетной фольги.
– Но у меня нет даже подходящего костюма, чтобы включиться во всеобщее ликованье, – ответствовал я их карнавальному величеству.
– Это поправимо, – бодро произнёс король карнавала. – На нашем празднике принято замещать себя безответственным аватаром, ибо всякий стремится хотя бы на время подменить свою сущность. Но для гостей у нас принято делать исключения. Поэтому вопреки местным традициям, я не буду навязывать в качестве карнавального костюма обманчивые личины, а просто верну тебе юность. Надеюсь, такой подарок придётся по вкусу, и твоё перевоплощение внесёт положенную лепту веселья в буйство нашего карнавала. Но главное – это не даруемое тебе внешнее юношеское обличье, а то, что ты сможешь воскресить в себе множество призабытых чувств и будешь вновь в состоянии ощутить солнечную весну жизни!
Под смех и улюлюканье король окатил меня какой-то розовой жидкостью и исчез в шумной толпе своих верноподданных.
А подданные – в шутовских, вычурных и смешных масках, тотчас обступили меня, стараясь зайти сзади, окружить и вовлечь в свой неугомонный круг. Они приплясывали и несли несусветный вздор, и мне стоило невероятных усилий уклоняться от их захватов за руки, плечи и полы одежды. Стараясь отбиться, я невольно заметил в толпе девушку в жёлтом платье и позолоченной полумаске. Что-то дрогнуло в моей груди и отозвалось смутным тревожным чувством, я замешкался и в то же мгновение был подхвачен людским потоком и втянут в самую гущу безумствующего карнавала.
Воздух в эпицентре праздника был наполнен резким ароматом духов и тяжёлым запахом солёного пота. Повсюду наблюдалась нелепая толкотня, никто из танцоров не обращал внимания на гремящую музыку: одиночки суетились, оглядываясь по сторонам и выискивая партнёров, а пары же, напротив, никого вокруг не замечали и постепенно выкатывались из беспокойной людской сутолоки, уступая место новоприбывшим. Со стороны могло показаться, что здесь царит первозданный хаос, однако такое наблюдение мог сделать только непосвящённый. На самом деле у короля карнавала был ответственный распорядитель праздника, которому с лёгкостью удавалось вмешиваться во всё и вся, и король не мог ошибиться в своём выборе, поскольку в подручных у него был его превосходительство Случай. Вспомнив про меня, Случай решил не менять свих предпочтений и вновь свёл меня с девушкой в жёлтом платье и позолоченной полумаске.
На этот раз я сильно смутился, и у меня сильнее забилось сердце. Вскоре я почувствовал, что и у неё сердце бьётся так же сильно и часто, потому что девушка плотно прижалась к моей груди. Мне ещё ни разу не приходилось испытывать такое горячее прикосновение. Я всячески избегал весёлых посиделок с девушками из педкласса у моих друзей и обходил стороной все наши школьные вечера, с шумными играми и непременными танцами. В отличие от других ребят, мне нравилось бродить по лесу, вслушиваться в пение птиц и любоваться красотой природы. Я мог целый день просидеть в библиотеке, листать книги и погружаться в их заманчивые миры. В этих мирах мне нередко случалось встречать девушку в позолоченной полумаске, которая основательно скрывала лицо. Впрочем, моя предполагаемая избранница и не могла поступать иначе. А ещё она должна была появляться в изысканном жёлтом платье, поскольку мне представлялось, что жёлтый цвет более всего подходил к высшему духовному началу и каким-то особым образом соотносился с сияньем яркого южного солнца. Разумеется, и жёлтое платье, и позолоченная полумаска были всего лишь порождением моей юношеской фантазии, поскольку я никак не мог предположить, как могла выглядеть та, что занимала моё воображение и представала в сознании волнующим предчувствием, от которого начинало сильнее и чаще биться сердце. И чем больше я о ней думал, тем больше находил препятствий для нашей встречи, которые не позволили бы нам отыскать друг друга уже не в придуманном, а в сАмом настоящем, реальном мире. Она не походила ни на приветливую Дэзи Бенсон, ни на неприступную Биче Сениэль, поскольку была совершенно иная, и могла размышлять только так, как моя любимая поэтесса, книжки которой я неизменно носил в портфеле, наряду со своими тетрадками, учебниками и школьными принадлежностями:

Нам очень трудно будет повстречаться.
Пусть даже в предназначенном году –
Ты не пойдёшь искать меня на танцы,
Я, зная это, тоже не пойду.
 
И утром по дороге на работу
Во встречных нахожу твои черты,
Но если вдруг меня окликнет кто-то,
То это будет кто-то, а не ты.
 
И не сведёт с тобой нас летний вечер,
Я в сторону сверну, боязнь тая,
Что, если я сама шагну навстречу,
Ты не поверишь в то, что это я.
 
Нам очень трудно будет повстречаться.

Между тем, музыка играла всё громче, а атмосфера праздника становилась всё жарче и возбуждённей. В глазах моей спутницы появились лукавые огоньки, и мне почудилось, что через позолочённую полумаску я могу отчётливо видеть её лицо, и в ней нет ничего того, чем  наделила моя фантазия романтический образ девушки в жёлтом платье. Поравнявшись с оркестровым помостом, я высвободился из её объятий и скользнул в тень дощатого настила, на котором восседали играющие музыканты. Проскользнув мимо припозднившихся горожан, ещё не вкусивших всех прелестей карнавала, я бегом устремился вдоль белоснежных домиков по мостовой вверх, к нависающим над городком горам, покрытым густым кудреватым лесом и безразличным к развесёлой музыке бесшабашного человеческого торжества.
С годами мне удалось обрести психологическую устойчивость и адекватно реагировать на эмоционально насыщенные события, сохраняя спокойствие в самых неожиданных ситуациях. Но король карнавала лишил меня этой приобретённой привычки, возвратив мне юность, для которой любая мелочь вызывала сомнение и беспокойство, когда задевало каждое неосторожное слово и непрестанно множились неисполнимые мечты, опасливо заглядывая в реальный мир, где им было совершенно невозможно выжить.
Ну что, собственно, меня так смутило, что так обрушило мою мечту, позволив невольно уступить её звенящему и кривляющемуся арлекину? Ведь и нагловатая улыбка, и пустые бессмысленные глаза – это такие же фантомы воображения, как и возвышенная строгость, вкупе с глубокомысленным взглядом, проникающим в душу. Однако природа, сотворившая нас людьми, никак не желает мириться с тем, к чему ещё не успел прикоснуться её одухотворяющий перст, преображающий не только живую материю, но и всё то, что ей сопутствует – мечту и надежду, любовь и веру. Возможно, когда уляжется чувственная стихия, моя упрямая мечта снова воскреснет и ярко засветится вновь, украсив себя позолоченной полумаской и изысканным жёлтым платьем. Хотя не исключено, что время меня изменит, приобретённый опыт – остудит, а воображение сосредоточится совсем на другом, продиктованном насущной необходимостью и самою жизнью. Будущее непредсказуемо, и в этом его непреходящая ценность, оно способно воплощать несбывшееся и соединять судьбы, может подарить то, о чём некогда мечтал в юности или же заставить тебя упрямо идти за мечтой, постоянно отодвигающей свои горизонты. Прошлое – не столь многозначно, но и его нельзя объяснить и принять без осмысленного опыта, который не заменит ни прозорливость чувств, ни холодный и ясный ум. Пушкин писал, что опыт – «сын ошибок трудных», только обязательно ли их совершать? Может, достаточно взгляда на себя со стороны, и не абстрактного, умозрительного разделения, а растождествления почти физического, в полном соответствии с фундаментальным принципом неопределённости Гейзенберга, когда точку сознания не нужно будет соотносить с собственным телом.
Кто-нибудь может заметить, что это несложно сделать, но для такого мысленного отчуждения необходимо полное переосмысление всего сущего, на что неспособна юность, не умеющая делиться ни в каком смысле и сосредоточенная исключительно на самой себе.
Король карнавала лишил меня этой вынесенной точки опоры, благодаря которой я мог непредвзято соотносить масштабы и выделять главное, не придавать значения случайному и наносному, не поддаваться влияниям и без сожаления расставаться с мгновенным, полагающим, что на нём лежит неколебимая печать вечности.
Зато вернув себе близорукий взгляд юности, я мог с трепетом и волнением разглядывать травы и цветы, которые в огромном количестве рассыпали горы, встречая меня у своих пологих границ, внимать пению быстрых ручьёв и восхищаться величием скал, способных на одном языке говорить с небом. Всё это с волнением и внутренним трепетом можно наблюдать только в юности, когда ты чувствуешь сопричастность ко всему, тебя окружающему, и ты ещё не успел дать увиденному понятных и конкретных имён. И здесь, в горах, в цветущем безлюдье, я по-настоящему ощутил тот красочный и душевный праздник, что стремился устроить себе охочий до бездумных торжеств город. Этот карнавал дикой природы был несравним по размаху и красоте с расхожей городской придумкой, здесь легко и привольно дышалось, и всё было наполнено теплотой и приязнью. Не знаю, смог ли бы я напитаться этим волнующим торжеством, не имей при себе подарка весёлого карнавального короля. Но стоит, всё же, искренне поблагодарить его за это. Стоит сказать ему спасибо за моё сегодняшнее обличье и за то, что оно исчезнет, когда там, внизу, перестанут фальшивить трубы. И новый день начнётся завтра с неумолимого утра, в котором вновь восстановится привычный мотив времени, прочно сшивающий события прошлого с настоящим. И этот мотив не тщится казаться вечным, но, наверное, этого и не нужно, поскольку в нём есть все существующие в природе ноты – от самой высокой в пятой октаве, до крайне глухой и беззвучной – в его нижнем звуковом ряду.