Вуду. Кольцо антилопы

Позже мне довелось столкнуться с явлением, которое известно как вуду, еще раз. К тому времени я уже закончил кафедру африканистики восточного факультета СПбГУ и несколько лет сотрудничал с институтом антропологии и этнографии в Санкт-Петербурге. Я подолгу разбирал артефакты и предметы культа, привезенные из многочисленных экспедиций, а также читал французских и европейских этнографов об обрядах и верованиях народов Африки. Особый интерес у меня вызывали традиционные религиозные системы Западной Африки, а именно водун, культы предков, охотничьи братства, сакральная роль кузнецов.

В 1997 году мне удалось попасть в научную этнографическую экспедицию в Бенин не туристом и не любителем экзотики, а как африканист — с тетрадями, диктофоном, рекомендационными письмами, хорошим французским и самоуверенностью человека, который слишком долго смотрел на живую культуру через библиографию. Тогда мне казалось, что я понимаю, куда еду, но на самом деле я понимал только слова.

До деревни мы добирались почти целый день. Сначала из Параку на старом пикапе, потом на мотоциклах, потом пешком. Дорога уходила между низкими деревьями, где пыль оседала на листьях так густо, что они казались вырезанными из красной кожи. Мой проводник, молодой учитель по имени Салифу, шёл впереди и время от времени оборачивался:

— Сa va, professeur? (Всё в порядке, профессор?)

Он называл меня профессором, хотя я каждый раз смущался.

— Я не профессор, Салифу. И не знаю, буду ли им когда-нибудь.

— Ici, если человек много пишет, он уже профессор, — смеялся он.

В деревне к нам тут же подбежала стайка детей и пошла рядом. Они громко переговаривались на баатонум, явно обсуждали меня, даже показывали пальцем и трогали за одежду. Я остановился, открыл рюкзак и вынул пригоршню леденцов. Дети, расталкивая друг друга, хватали их у меня из рук. Я погрозил пальцем и улыбнулся.

— Без драки или не дам, — сказал я на французском.

Получив вознаграждение, дети побежали куда-то в сторону хижин, шумно переговариваясь между собой. «Наверное, хвастаться», — подумал я.

Мы пошли дальше. Женщины у ступок толкли зерно, не прекращая работы, только поднимали глаза, улыбались и что-то обсуждали. Мужчины сидели в тени дерева. Один из них — высокий, сухой, в синей выцветшей рубахе — поднялся нам навстречу.

Он представился на французском. Это был Яру Бако, старший охотник. Рядом с ним стоял невысокий пожилой человек с белой бородой и внимательными глазами. Его звали Коссу. В деревне его не называли шаманом. Это слово вообще было слишком грубым, слишком внешним. Он был бокон; — человек, знающий порядок обращений, имена духов, способы говорить с тем, что не отвечает обычным голосом.

Коссу долго смотрел на меня, потом сказал по-французски:

— Вы приехали записывать?

— Да, — ответил я. — Но не только. Еще я хочу понять.

Он улыбнулся, и от этой улыбки мне стало немного неловко.

— Понять — это хорошо. Но сначала надо перестать думать, что понимание находится только здесь.

Он коснулся пальцем своего лба.

Потом — груди.

— Иногда оно здесь.

Я не нашёлся, что ответить, и просто почтительно кивнул в знак согласия.

2.

Вечером начался праздник.

Я знал, что на юге Бенина, особенно в Уиде, день водун празднуется ярко. Проводятся шествия, посвящённые дням водун, танцы, улицы городов и деревень заполнены масками духов-хранителей. Но здесь, на севере, всё было тише, как будто это был не публичный праздник, а семейное торжество. Никто ничего не «показывал» мне. Люди просто делали то, что делали всегда.

Тамтамы начали говорить ещё до темноты.

Сначала зазвучал один. Его звук был глухим, медленным, похожим на раскаты грома. Потом второй, чуть выше. Потом третий. Ритм не возник сразу; он собирался, как собирается гроза за горизонтом. Первыми вышли танцевать женщины. Их ткани — жёлтые, зелёные, красные — двигались в пыли, как огонь. Мужчины хлопали в ладони, дети визжали, собаки лаяли, и над всем этим стоял запах дыма, пальмового масла, пота и земли, разогретой за день до каменной твёрдости.

Коссу подвёл меня к кругу.

— Смотри, но не смотри, как белый человек, — сказал он.

— А как мне смотреть? — удивился я.

— Как человек, которому тоже есть что терять.

Позже я записал эту фразу в блокнот, но в тот момент я просто кивнул.

Рядом со мной оказался Яру Бако. Он тоже был охотником. Я понял это не по древнему, почти музейному ружью, которое он зачем-то везде носил с собой, а по тому, как он стоял. Неподвижно, но и не расслабленно. Как куст, который знает ветер раньше, чем тот приходит.

— Ты хорошо говоришь по-французски, — сказал он.

— Спасибо. Думаю, что достаточно, чтобы задавать вопросы и понимать ответы.

— Тогда спрашивай.

— Расскажи мне про сегодняшний праздник.

Он посмотрел на круг, где все танцевали.

— Мы благодарим тех, кто держит дорогу открытой.

— Духов?

— Духов. Предков. Землю. Силы. Мы не разделяем их, как вы.

Коссу, услышав это, тихо засмеялся.

— Запиши в блокнот, к вечеру забудешь, а это лучше, чем то, что я скажу.

Я действительно полез за блокнотом, и оба рассмеялись уже громче.

Позже стало заметно темнее, и огонь у костров сделался единственным светом мира. Мы сидели на каком-то бревне и смотрели на двигающихся в такт барабанам людей. Коссу чертил палкой на земле круги и линии.

— Водун — это не зло, — сказал он. — И не добро. Это порядок отношений. Это религия, это путь, это гармония и баланс. Человек не один. Он стоит между теми, кто был до него, теми, кто рядом с ним, и теми, кто сильнее него.

Я вспомнил о том, как представляют себе вуду в западных странах. Про все эти страшилки, подпитываемые Голливудом. И не мог не спросить его:

— А если человек использует эти знания во вред?

Коссу поднял глаза.

— Тогда он нарушает равновесие.

— Его как-нибудь наказывают?

— Иногда. Но не так, как вы думаете. Иногда его просто оставляют одного с тем, что он позвал.

«Оставляют одного с тем, что он позвал». Мне стало не по себе от этих слов, и я их запомнил.

Тем временем праздник продолжался. Несколько раз женщины подходили и приглашали меня к танцу. Сначала я смущался, но потом, забыв о собственной неловкости, поддался на уговоры и начал двигаться вместе с ними. Салифу хлопал в ладоши и кричал:

— Voil;! Notre professeur devient Baatonu! (Вот. Наш профессор становится баатону!)

Я отвечал ему двумя-тремя словами на баатонум, которые успел выучить в самолёте, и все вокруг одобрительно шумели и хлопали.

Всё было тёплым. Живым. Человеческим.

И именно поэтому то, что произошло потом, показалось мне не просто страшным, а чем-то неправильным.

3.

Ближе к полуночи мы всё ещё сидели у костра. Праздник уже не гремел, а тлел. Барабаны давно стихли, и остались только разговоры, потрескивание дров и редкий смех. Яру Бако рассказывал историю о буйволе, который якобы три дня водил охотников кругами, пока старый охотник не понял, что это был не буйвол, а дух места. Я слушал, пытаясь понять, где в рассказе правда, а где красивая история. И вдруг Яру замолчал. Он даже не закончил фразу, а просто остановился.

Я поднял голову. Сначала я ничего не увидел. Только край света от костра, а за ним плотную темноту, в которой угадывались стволы деревьев. Но в следующую секунду мне стало холодно. Не снаружи, а где-то внутри.

По границе света прошёл человек. Он был высокий, очень тёмный, худой, в старой чёрной рубахе. В этом не было ничего необычного. В деревне ходили люди, ночь ещё не закончилась. Но этот человек двигался так, будто не принадлежал шуму, огню, празднику. Он не смотрел на других. Он ни с кем не здоровался. Даже собаки, которые до этого лениво перелаивались, вдруг стихли.

Внезапно он остановился и внимательно посмотрел на меня. Я не знаю, сколько длился этот взгляд. Но мне показалось, что он успел увидеть во мне всё: усталость, любопытство, гордыню исследователя, страх, который я ещё не признал.

Я видел его лицо в свете костра. Его глаза были не злыми в обычном смысле. В них не было ярости, но это была какая-то холодная неприязнь. Как у человека, который обнаружил препятствие и прикидывает, каким инструментом его убрать.

Я хотел спросить, кто это, но Коссу тихо сказал:

— Ne parle pas. (Не говори.)

Человек снова двинулся и исчез за домами. Только тогда мои новые приятели выдохнули.

— Кто это? — спросил я.

Салифу сделал вид, что не понял вопроса. Коссу бросил в костёр сухую ветку.

— Кто это? — не отставал я.

— Его зовут Мавули, — ответил Коссу.

— Он из вашей деревни?

— Нет.

— Но вы его знаете?

— Знать имя человека — не значит знать человека.

Яру Бако сплюнул в пыль.

— Он ходит там, где не должен.

Коссу посмотрел на него резко, и охотник замолчал. Я понял, что больше они мне сегодня ничего не скажут.

Ночевать меня положили в небольшом глинобитном доме рядом с жилищем Салифу. Внутри было невыносимо душно. Я лёг на циновку, положил рядом блокнот, фонарь, флягу с противной, тёплой водой. Снаружи ещё слышались голоса, потом они стали реже, дальше и тише, пока наконец совсем не стихли.

Я почти заснул, когда услышал шаги. Медленные. Осторожные.

Сначала я решил, что это Салифу или что кто-то идёт проверить козу. Но вскоре я понял, что кто-то ходит вокруг моего дома.

Не мимо, а именно вокруг. Один круг. Второй. Третий.

Я лежал неподвижно и смотрел в темноту. Сердце билось так громко, что я боялся, что тот, кто снаружи, услышит его через стену.

Шаги остановились у входа. Полог не шевельнулся. Но я вдруг почувствовал, что с той стороны кто-то стоит и слушает моё дыхание. Я потянулся к фонарю, но пальцы не слушались. Ладонь стала влажной. В голове, как назло, проснулся рациональный голос: «Ты устал. Перегрелся. Это деревня. Ночью ходят люди. Не превращай полевые заметки в готический роман».

В этот момент кто-то провёл ногтем — или веткой — по наружной стене. Медленно. Сухой звук прошёл по глине, как по коже. Я сел.

— Qui est l;? (Кто там?) — спросил я.

Ответа не было. Я помедлил минуту, вспомнил о трёх ночах, которые мне пришлось когда-то пережить в Вышнем Волочке, поднял фонарь и вышел.

Снаружи стояла такая ночь, какая бывает только вдали от городов: с тяжёлым небом и неподвижными звёздами. Костры почти погасли. От домов тянуло теплом. Где-то далеко кашлянул ребёнок.

Передо мной никого не было. Я уже хотел вернуться, когда увидел её. Тень. Она стояла между двумя деревьями.

Я говорю «тень», потому что другого слова не нахожу. Но это была не тень от человека и не игра лунного света. Она была темнее темноты, словно в ночи вырезали дыру человеческой формы. У неё не было лица, но я знал, что она смотрит на меня.

И ещё я знал: она хочет приблизиться. Не просто напугать или наблюдать, а именно приблизиться. Но не может. Между нами было что-то. Какая-то невидимая граница. Тень как будто упиралась в неё, и не могла преодолеть. Я стоял босиком на горячей ещё земле, с фонарём в руке, и не мог ни крикнуть, ни отступить. В этот момент на моей правой руке стало горячо.

Кольцо.

Старое бронзовое кольцо с маленькой антилопой, которое много лет назад подарил мне мой преподаватель, Валерий Серафимович. Когда-то оно спасло ему жизнь. Он тогда сказал: «Возьми. Тебе оно может пригодиться. В Африке вещи иногда знают больше, чем люди».

Сейчас это кольцо жгло палец так, будто его только что вынули из углей.

Тень дрогнула. И исчезла. Она не ушла, не растворилась, а просто перестала быть.

Я вернулся в дом и до утра просидел на циновке, держа руку у груди и постоянно теребя кольцо на пальце.

4.

На рассвете пришёл Салифу. Он увидел меня и сразу перестал улыбаться.

— Ты что, не спал?

— Нет.

— Что случилось?

— Отведи меня к Коссу.

Коссу выслушал молча. Рядом сидели Яру Бако и ещё двое охотников — Н’Дали и Соро. Я рассказывал подробно, почти протокольно, как привык в экспедиции: время, место, последовательность. Но чем точнее я говорил, тем нелепее звучало происходящее.

Когда я дошёл до кольца, Коссу попросил:

— Покажи.

Я снял кольцо.

Он взял его осторожно, с каким-то уважением и долго смотрел на изображение антилопы. Потом передал его остальным. Охотники тоже брали его осторожно, как будто оно могло их обжечь. Наконец они так же уважительно вернули его мне.

— Где ты это взял? — спросил Коссу.

— Мне подарил его преподаватель. Очень давно. Я рассказал им историю про сына вождя, Валерия Серафимовича, его загадочную болезнь и не менее загадочное исцеление.

— Он жив?

— Конечно. Жив и здоров.

Коссу кивнул так, будто этот ответ был ожидаем.

Яру Бако наклонился ближе.

— Это работа кузнецов Боргу, — сказал он. — Кольцо очень старое.

Коссу поднял на меня глаза и заговорил медленно, подбирая французские слова:

— Антилопа — это не только животное. Это скорость, слух, уход от опасности. Она чувствует охотника раньше, чем охотник видит её. Такой предмет не дают случайно.

Соро, до этого молчавший, сказал на баатонум что-то резкое. Салифу перевёл не сразу.

— Он говорит, что Мавули не должен был подходить к тебе.

— Мавули — тот человек у костра?

Коссу кивнул.

— Он знает слова. Но слова без сердца становятся ножом.

— Он колдун?

Коссу поморщился.

— Не говори так. Это плохое слово, слишком простое. Он человек, который взял силу и забыл про ответственность.

— И что ему от меня нужно?

— Иногда приходят не за человеком, — сказал Коссу. — А за тем, что он носит.

Никто больше ничего не добавил. Вместо этого Салифу неожиданно сказал:

— Его надо обновить.

— Что значит обновить?

— Вещи устают. Особенно если долго защищают.

— И как я могу это сделать?

— У кузнецов.

Яру Бако неожиданно включился в наш разговор и добавил:

— В деревне Тинре. Там есть старик Абику. Если это работа его рода, он знает, что надо делать.

4.

До Тинре надо было ехать на местном автобусе, и эта дорога стала отдельным испытанием.

Автобус появился около полудня, хотя обещали утром. Он был старый, зелёный, с треснувшим лобовым стеклом и дверью, которая закрывалась только после пинка ногой. Внутри уже сидело столько людей, что я решил: больше никто не войдёт. Но вошли ещё шестеро, потом женщина с двумя детьми, потом мужчина с козой.

Коза упиралась, как будто понимая, куда её везут.

На крыше закрепили мешки, канистры, связки хвороста и клетки с курами. Куры возмущались всю дорогу. В салоне пахло потом, пылью, бензином, пальмовым маслом и чем-то тухлым — кажется, рыбой, завёрнутой в листья и забытой под сиденьем.

Меня как единственного иностранца посадили рядом с водителем. Я сидел боком, прижатый к окну, которое не открывалось. Напротив меня женщина в ярко-фиолетовой ткани кормила грудью младенца и смотрела на меня с таким спокойствием, будто белый человек, трясущийся в автобусе с козой, был самым обычным явлением в мире.

К вечеру автобус доехал до Тинре.

Деревня кузнецов отличалась от первой уже звуком. Там всё звенело. Не громко, но постоянно: металл о металл, мехи, короткие удары, детские голоса, лай собак. Возле нескольких домов стояли низкие навесы, под ними — горны, наковальни, инструменты, чёрные от копоти.

Я спросил у первой попавшейся женщины об Абику. Она долго и молча смотрела на меня, так что я даже начал думать, что она не понимает по-французски, но потом показала мне на один из домов, стоящий ближе к краю деревни.

Абику оказался широкоплечим стариком с руками, похожими на корни дерева. Один глаз у него был мутный, а другой быстрый и насмешливый. Я сказал, что меня направили сюда Коссо и Салифа и также вкратце рассказал ему про наш с ними разговор. Он взял кольцо, повертел его, поднёс к уху, будто металл мог что-то сказать. Потом произнёс:

— Это делал не мой отец, а его брат.

— У каждого мастера своя рука. У моего дяди антилопа всегда будто готова прыгнуть.

— Вы можете его обновить? — спросил я.

— Могу.

— Сколько времени?

— Несколько часов.

— А мне где быть?

Старик посмотрел на меня так, будто ждал этого вопроса.

— В доме духов.

При этих словах мне стало немного не по себе.

— Если вещь защищает тебя, духи должны увидеть, кого она защищает.

Дом духов стоял за кузницами. Низкий, без окон, с тяжёлой дверью. Когда Абику открыл её, изнутри пахнуло пылью, старым дымом и чем-то горьким — травами или высохшей кровью, я не понял.

Внутри было тесно. У стен лежали черепа животных, связки перьев, железные предметы, фигурки, сосуды с пробками из ткани. В углу стояли два человеческих черепа — или мне показалось, что человеческих. Я не стал уточнять.

В центре находилась чёрная фигура.

Почти в человеческий рост. Грубая, тяжёлая, с вытянутым лицом и руками, прижатыми к телу. От неё исходило неприятное ощущение присутствия, хотя я понимал, что это просто дерево, масло, копоть, годы прикосновений.

— Кто это? — спросил я.

Абику сказал совершенно серьёзно:

— Предок.

— Статуя предка?

Он посмотрел на меня как бы изучая.

— Это не только статуя.

Он отвернулся, и мне показалось, что он прячет улыбку. Но я был слишком напряжён, чтобы заметить это как следует.

— Он будет меня защищать? — спросил я.

— Если ты ему понравишься.

— А если нет?

Абику пожал плечами.

— Тогда ночь будет длинной.

5.

Он оставил меня одного и почему-то не запер дверь, но выходить мне совсем не хотелось. Я лёг на циновку, положил рядом фонарь, но почти сразу выключил. При свете всё выглядело напряженно. Черепа отбрасывали острые тени. Железные предметы казались живыми. А чёрная фигура в центре казалось, смотрит ко мне прямо в душу.

Я пытался отвлечься от мистики и думать как исследователь. Вспоминал статьи о сакральной роли кузнецов, о связи железа, огня и преобразования, о том, что кузнец во многих западноафриканских обществах — не просто ремесленник, а человек границы: он берёт землю, огонь и воздух и создаёт предмет, который потом входит в жизнь людей как сила.

Сначала это помогало, но минут через десять мне показалось, что статуя в темноте повернула голову. Я сел и включил фонарик. Темнота была почти полной, но фигуру я различал. Она стояла там же. Разумеется, там же. Я лёг снова.

Через некоторое время снаружи поднялся ветер. Дверь тихо скрипнула. Где-то в крыше зашуршало. Я сказал себе: возможно это крыса, ящерица, ветка. Что угодно. Потом из угла послышался вздох.

Не громкий. Почти человеческий. Я перестал дышать.

Я снова встал и включил свет. Чёрная фигура стояла неподвижно, но теперь мне казалось, что её лицо обращено прямо ко мне. Не вообще в мою сторону, а именно ко мне. Как будто она ждала, когда я перестану притворяться смелым.

Я не знаю, сколько прошло времени.

В какой-то момент я начал шептать по-французски, сам не понимая зачем:

— Je suis venu avec respect. Je ne suis pas venu voler. Je ne suis pas venu rire. Je suis venu apprendre. (Я пришёл с уважением. Я не пришёл красть. Не пришёл смеяться. Я пришёл учиться.)

Слова звучали глупо, но после них стало немного легче. Под утро я всё-таки задремал — и проснулся от того, что кто-то смеётся. Надо мной стоял Абику. Он смеялся так, что у него тряслись плечи.

— Ты жив, профессор?

Я сел, злой, измученный, мокрый от пота.

— Очень смешно.

— Да, — сказал он. — Очень.

Он подошёл к чёрной фигуре и хлопнул её ладонью по плечу.

— Это не мумия. Не дух, который ходит ночью. Это дерево. Хорошее дерево, старое дерево. Мой дед его сделал.

— Вы меня разыграли?

— Нет, — сказал Абику. — Я проверил, умеешь ли ты разговаривать с тем, чего боишься.

Он протянул мне кольцо. Я взял его и сразу понял: оно изменилось. Не внешне, а по ощущениям. Оно лежало в руке иначе. Тяжелее. Теплее.

— И что теперь? — спросил я.

Абику перестал смеяться.

— Теперь пусть тот человек сам решает, хочет ли он к тебе подходить.

6.

Обратно я ехал с племянником Абику, молчаливым парнем по имени Бони. Потом я пересел в другой автобус, ещё более старый, ещё более переполненный, а он поехал в другую сторону. К вечеру добрался до дороги на столицу.

И там я снова увидел Мавули.

Он сидел у придорожного навеса, где продавали воду в пластиковых пакетах и жареные бананы. Сначала я не узнал его. Он был слишком худой и осунувшийся. Рубаха висела на нём, как на жерди. Лицо стало серым, глаза провалились. Но когда он поднял голову, я понял, что это был он.

Мавули смотрел на меня долго. Только теперь в его взгляде не было прежней холодной оценки. Не было той уверенности, с которой он смотрел на меня у костра и уже считал своей добычей. Теперь там были осторожность и страх.

Он медленно опустил глаза. Потом склонил голову. Не театрально, не покорно, а скорее так, как один знающий человек признаёт присутствие силы, с которой лучше не спорить.

Я прошёл мимо, чувствуя тяжесть кольца на пальце. И впервые за много дней мне стало не страшно.

Когда автобус тронулся и красная пыль закрыла дорогу, я вдруг вспомнил Валерия Серафимовича, как он когда-то сказал мне: «В Африке вещи иногда знают больше, чем люди».

Тогда я решил, что это красивая фраза ученного. Теперь я уже не был в этом уверен.