Тяготы армейской службы

     У Ивана заболело плечо. Ну - заболело и заболело, бывает; продуло где-нибудь, - пройдёт. А оно болит и болит. И разболелось так, что хоть на стену лезь. Пришлось обращаться к врачам. После МРТ выяснилось: воспалился застарелый перелом, вернее, трещина в головке плечевой кости - след какой-то давней травмы, что для Ивана оказалось полнейшей новостью. «Вот это да! - думал Иван, - Где? Когда? Как меня угораздило? Не может же перелом плеча остаться для его владельца незамеченным?»  Стал вспоминать, перебирать в уме факты жизни. Перебирал, перебирал и вспомнил!
    
     Дело было так: Иван служил когда-то давно в Советской Армии, в стройбате. Служил себе, служил, и вот однажды отправили их человек шесть солдатиков разгружать вагоны на домостроительный комбинат, к соседям, что через забор с частью. Послали, как водится, на ночь глядя, после отбоя. Иван и товарищи его пребывали в то время в статусе салаг, что подразумевало полнейшую бесправность. Дозволялось только стойко переносить тяготы армейской службы.

     Итак, ДСК. Пакгауз, перрон и одинокий товарный вагон на путях у перрона. Под козырьком лампочка вполнакала. Откатили вагонную дверь – проём досками забран, за ними карбид россыпью от пола до потолка – маленькие серые камушки, источающие едкую, зловонную пыль. Начали сверху, оторвав доску, выгребать лопатами, в пакгаузе в кучу складывать. Середину вагона выгребли, в бока стали зарываться. Через пару часов, когда осталось совсем немного, силы Ивана покинули. В лёгкие набилось ядовитой пыли, в глазах - слёзы и зелёные звёзды плывут, ноги подгибаются. Нагрёб Иван лопату карбида, побрёл, собрав последние силы, шагнул сослепу неточно и рухнул в щель между вагоном и перроном и повис на плечах, как гимнаст на брусьях. Падая, отбил бок и, судя по нестерпимой боли, сломал рёбра. Ребята кинулись, вытащили, посадили Ивана к стенке.  Посидел, отдышался, а тут и закончили. И побрели в роту… Так Иван и сломал своё плечико любимое и даже не заметил.

     Почему посылали их на этот злосчастный комбинат? Да потому, что батальон имел с комбинатом общий забор. И если какому-нибудь старшине залетала в голову мысль отделать, предположим, ленинскую комнату вагонкой, ну, не покупать же ему эту вагонку в магазине, честное слово? После отбоя отправил за забор пару бойцов - и ленинская комната сияет, как палехская шкатулка. Одним словом, не повезло комбинату с соседями, тащила наша часть с комбината всё подряд. Естественно, комбинат звонил руководству батальона и возмущался, руководство обещало разобраться и принять меры. И принимало, как могло, вот Ивана с сотоварищи на отработку послали. Но помогало мало, воровство продолжалось своим чередом, в чём командир батальона вскорости убедился лично.

     На дежурство по роте в то воскресенье заступил лейтенант Пичугин. Это равносильно, как если бы на дежурство заступил имярек, никто, пустое место. На офицера Пичугин не походил ни в каком виде, ни в фас, ни в профиль, - типичный студент с военной кафедры, кисель в фуражке. Брови хмурит, а лицо доброе, отдает приказ, и сам не верит, что его выполнят. Одно слово - Пичугин.

     Он, на свою беду, затеял с самого утра уборку, сравнимую по грандиозности с переселением народов. Приказал вынести матрасы, подушки и двухярусные железные кровати на улицу. И пыль из матрасов и одеял выколотить. Особенно всех возмутили кровати, кому они мешали в роте? После того, как всё вынесли, развесили барахлишко по кустам и заборам и пока дежурные мыли казарму, обиженная рота разбрелась и попряталась по закоулкам, которые умеет находит в любом месте каждый мало-мальски сообразительный солдат. А кровати остались, как стадо коров, пастись на плацу. Пичугин метался, пытаясь выловить кого-нибудь затаскивать кровати, но рота как сгинула.

     Стемнело, время отбоя прошло, ярко освещённая казарма стояла пустая, как танцплощадка после танцев. Бойцы прятались по кустам. Всем интересно, чем же дело кончиться, что предпримет Пичугин? Пичугин прибег к самой убойной, самой радикальной мере.

     - Всё, звоню Бате! – вскричал он и кинулся в кабинет к телефону. Батя – командир батальона, полковник Рябов, бравый вояка, грозный, как волжская туча, в бойцов одно его имя вселяло ужас.

     Через полчаса в ночной тишине на КПП откатились ворота, послышался звук въезжающего автомобиля, хлопнула дверца и тут же раздался могучий рык – Батя сходу отчитал дежурных. Здание КПП стояло далеко, отделённое от плаца зданием казармы, но этот рык долетел до самых отдалённых уголков территории и произвёл невероятный эффект. Тихий и безлюдный плац ожил – со всех сторон замелькали торопливые тени, через забор прыгали и спешили к казарме, огибая   кровати, самовольщики. Пичугин, спотыкаясь, кинулся встречать командира.  По усилившемуся рыку стало понятно - встретились. Рычание приближалось, и вот из-за угла появился Батя.  На фоне субтильного Пичугина он в своих сапогах, галифе и кителе с квадратными плечами напоминал шифоньер. Оглядев заставленный кроватями плац, приказал:

     - Построить роту!

     Через десять секунд рота стояла на плацу. Выслушав доклад Пичугина, комбат оглядел строй, помедлил, словно раздумывая, что делать.

     - Командиры взводов, ко мне! – как выстрел.

     Сержанты четвернёй кинулись к командиру. Батя оглядел взводных, не скрывая досады. И обратился к первым рядам строя, как бы ища сочувствия:
- Вот ведь, палку кинь - в сержанта попадёшь! А скомандовать некому! Ну, братцы, раз командовать не научились, значит вам кровати и таскать. Вперёд!

     Бойцы, стоя в строю, злорадствовали. Сержанты – подхалимы и прихвостни - естественно, их презирали. А тут – такой аттракцион: сержанты, топоча сапожищами по ступеням крыльца, таскают кровати, как тянитолкаи.

     Батя тяжко поднялся на крыльцо, осмотрел с высоты роту, красное, обветренное лицо смягчилось.

     - Ну, что, знамя-то сшили? – спросил он миролюбиво.

     Никто не понял, о чём это он.

     - Ну, как же, у вас ведь революция сегодня, как же без знамени, - засмеялся командир.

     Силуэты сержантов метались за окнами казармы – они уже застилали кровати, дело шло к концу. Батя устало облокотился на перила крыльца, свесил тяжелую голову и ждал. Рота стояла тихо, не шелохнувшись, ковш Большой Медведицы покачивался над головами, за забором в автобусном парке проурчал и замолк автобус.

     И в этой тишине в дальнем конце плаца из-за угла клуба показалась пара солдат со стопкой вагонки на плечах. Следом за первой парой появилась вторая. Мерно покачиваясь, они двигались через плац к зданию пятой роты. Эх, если бы они только могли видеть, что происходит в левой части плаца, разве бы сунулись они в эту западню. Но в том то и дело, что стопка вагонки на плечах, как шоры, позволяла смотреть только вперёд и вправо. 

     Батя так резко выпрямился, что чуть не уронил с головы фуражку:

     - Это ещё что?!

     Услыхав командирский рык, караван, не останавливаясь, развернулся и двинулся в обратную сторону.

    - Что?! Стоять! Ко мне! Бегом!

     Разбирательство происходило в стороне, солдатики хлопали глазами и лопотали что-то невразумительное. И без того красное лицо Бати побагровело. До нас долетали отдельные фразы: «Кто приказал?!», «Бардак!», «Старшину ко мне!».

     Из пятой роты прибежал перепуганный старшина, тоже моргал, тоже лопотал, оправдывался, разводил руками. И уж на нём-то Батя отыгрался за все свои телефонные разговоры с комбинатом. Но наша рота этого уже не услышала - Пичугин, грозно хмуря брови, объявил отбой.