Красные берега Палмер-Ривер

В те далёкие времена, когда тысячи диггеров, ослеплённые золотой лихорадкой, рвали кирками красные берега Палмер-Ривер, в Таунсвилл вполз обшарпанный почтовый пароход. Солёный ветер хлестал по щекам портовых бродяг, с любопытством глядевших на коптящую в небо развалюху.

Вечером в таверне «Святой Иаков» они судачили скрипучими пропитыми голосами:

– Посудина притащилась из Владивостока.

– Ошибаешься, Билли, её прибило к нашим берегам прямиком  из Сан-Франциско.

– Шутите? Я видал эту консерву в Кейптауне.

Ни флага на мачте, ни букв на борту – океан не выдаёт имён беглецов и утопленников.

– В гробу видал я это корыто! – громовым голосом гаркнул кто-то.

Обернувшись на вход в заведение, пропойцы замерли. Рыжий толстяк Билли разинул рот, уронив сигару.

В таверну, грохоча сапогами,  ввалился гигант с бородой цвета воронова крыла, густой, как сибирская тайга, и руками, способными одним движением свернуть шею кенгуру. На его груди, под распахнутой рубахой, изъеденной солью, красовались татуировки: якорь, вонзившийся в океанскую бездну, и медведь, рычащий на луну. Он курил махорку, от которой воздух вокруг желтел, как старая газета.

– Джек! – гаркнул он, указав на себя пальцем. – Дома меня звали Иваном. Или Яковом. Чёрт возьми, неважно! Под этим палящим солнцем имена тают, как дым в пасти тропических джунглей. Эй, человек! Налей мне!

Джек говорил с чудовищным акцентом, тяжёлым, словно мешки с мукой.

– Золото! – сказал он, промочив горло. ¬– Золото зовёт!

Палмер-Ривер была диким зверем: малярийные испарения поднимались над ней клубами, змеи шипели в траве, а китайцы рыли землю, как муравьи, и умирали от жажды, не успев толком вдохнуть австралийского воздуха.

Джек шёл один, с киркой на плече и флягой рома на поясе. Джунгли расступались перед ним. В лагере, где палатки трепетали под ударами муссонов, а ирландцы пели баллады о потерянных кладах, он стал королём в первую же ночь. Едва его лопата вонзилась в ил реки, как земля выплюнула  из недр своих самородок в двадцать с лишним килограммов, тяжёлый, как сердце мира, с прожилками, пульсирующими золотым светом.

Десять китайцев, проворных как дикие обезьяны, разом кинулись на гиганта, рассчитывая отбить добычу. Джек уложил их всех, даже не сбив дыхания. Потом огляделся, пересчитывая взглядом тех, кто стоял рядом. Желающих пойти в преисподнюю вслед за китайцами не нашлось.


Джек продал самородок в Куктауне и с этих денег купил чёрную лошадь по кличке Медведь, револьвер с рукоятью из слоновой кости и бочку рома, которой хватило бы на поминки целого полка.

А потом случился поворот, который Палмер-Ривер помнит до сих пор. Однажды, безлунной ночью, Джек ушёл в джунгли с остатками золота в седельных сумках, и… исчез.

Китайские триады хвалились, будто бы убили его, скормив тело огромному шестиметровому «солёному» крокодилу. Ирландцы клялись, что Русский медведь спасся, расстреляв в рептилию весь барабан револьвера, и отплыл в Россию, чтобы купить деревню и жениться на цыганке.

– Нет, братья, – качали головами аборигены. ¬– Джек не умер и не уплыл. Он сам стал солёным крокодилом и дремлет на дне Палмер-Ривер, охраняя своё проклятое золото.

И по сей день река несёт свои воды сквозь джунгли, пересказывая эту легенду диггерам, что приходят и уходят, ослеплённые тем же золотым миражом.