Времена не выбирают

   
  Начало трудовой деятельности.
   Еще кожа остывала от южного солнца, еще живы были переживания от моря, гор, рыб и встреченных диких животных, а впереди был еще месяц с лишним ожидания  начала учебы. Я валялся перед телевизором, программы были те еще, дореформенные, скучные, с редкими нормальными фильмами. Я бы тот час же помчался в институт, но он был пуст. Пуст был двор, город, весь мир. И как нельзя кстати мать спросила, не собираюсь ли я лежать целый месяц. Может пойти подзаработать копеечку на расходы в будущем году? И я подумал, а почему бы и не подзаработать? Уже на следующий день я ехал через пол города на шахту Румянцева, где размещалась Центральная обогатительная фабрика.
   - Кем хочешь?
   - Да все равно, на месяц куда-нибудь.
   - Пойдешь электрослесарем, раз на электрика учишься. Иди по мосту, найдешь электроцех, а там Ефим Борисыча, спросишь, когда выходить.
   Выходить надо было уже завтра, а сегодня я бегал по фабрике и получал все, что положено для работы. А положено было много чего. Костюм рабочий, фуфайка стеганая(зачем она мне, лето на дворе) рабочие ботинки, каску, плоскогубцы, отвертки большие и маленькие, "плюс" и "минус". Мне показали место в бане, дорогу в прачечную, где по пятницам сдавали спецовку в стирку, дорогу в столовую и короткую дорогу на остановку.
   На следующий день я с непривычки еле встал рано утром, кое-как поел, дошел до остановки и окончательно проснулся только возле фабрики. Как водится я опоздал на наряд, но к студентам здесь было особое отношение, многое прощалось.
   Когда после перебранок рабочий люд разошелся по фабрике мне было велено работать в электроцеху вместе с опытным рабочим на сборке электродвигателей. Их только что перемотали  и привезли на сборку, пахнущих новой краской и лаком. Все было в диковинку. Я хватался за ключи, кувалду, отвертки. К этому времени начальник отправился на ритуальную встречу, так называемый селектор. Мой учитель спокойно урезонивал меня:
   -Сядь, студент, посиди, до пенсии еще далеко. Сядь, расскажи, откуда ты, надолго к нам?
   После знакомства мои отвертки плавно перекочевали в ящик к Николаю Петровичу, как звали наставника, с условием, что когда они мне понадобятся для работы, я смогу взять. А так, резонно, зачем их таскать в карманах, только карманы порвешь. Я пытался наброситься на очередной двигатель, а меня усаживали на лавку и приговаривали:
   -Не будет из тебя хорошего пенсионера, сядь, посиди, успеешь еще.
   Понемногу я знакомился с рабочими цеха. Все они делились на ряд категорий. Пожилые, хмурые, постоянно курящие папиросы были отнесены к категории победителей. Бугров поругивал начальника, глядя на него свысока, впрочем, как и на остальных работников, уважительно говоря лишь с такими же победителями, ветеранами. Несколько ветеранов почему-то не входили в круг победителей. Они держались особняком, изредка переговариваясь с подобными себе. Позже выяснилось, что они хлебнули плен, лагеря немецкие и свои и понимали только себе подобных, не сближаясь с победителями и с другими, из категории побежденных. Я с интересом наблюдал за отношением к бывшему полицаю токарю Иосифу и бывшему бандеровцу Василию Ивановичу. Эти уже отсидели положенное и теперь работали на строительстве социализма.
   Подавляющее большинство остальных рабочих были взяты из разбитых войной  сел и местечек в подростковом возрасте. На фронт им было рано, оставлять на развалинах, значит бросить умирать голодной смертью, и их поголовно загоняли в ФЗУ и отправляли на восстановление Донбасса. Надо ли говорить, что учеба в ФЗУ их интересовала постольку, поскольку там кормили. Наука давалась далеко не всем. Эти кадры были мало квалифицированы, и годились только в качестве грубой физической силы. Условное название "электрослесарь" было так далеко от истины, что их использование было возможно только в пристежке с опытным электриком, более молодым, "послевоенным". Многие из них панически боялись электричества.
    Однажды нас кинули на обслуживание подстанции. Пришло время протереть шины от осевшей на них пыли. Электромонтер Ходарев отключил секцию шин, поставил заземление, приставил лестницу, поднялся и демонстративно дотронулся до шины, показывая, насколько безопасно можно с ними обращаться. Рыженко, который электричество на дух не переносил, с опаской взял сухую тряпку и стал нехотя подниматься по лестнице. Под ней находился звонок и лампа, которые срабатывали в случае аварии где-нибудь в системе Донбассэнерго. Это для дежурного персонала, чтобы те знали, что что-то не так. И вот, Рыженко со страхом медленно тянет руку к шине, а в это время, под ним, звонит звонок и загорается контрольная лампа. Рыженко сползает по лестнице и падает замертво. Ни дыхания, ни пульса. Поднялась страшная паника, сбежались все конторские. Вызвали "скорую". Рыженко лежал, вынесенный на воздух и не подавал признаков жизни. Инженер по ТБ о чем-то шушукалась с главным инженером. Еще и еще раз слушали рассказ монтера подстанции, как он отключил электричество, поставил заземление, прикоснулся к токоведущим частям и допустил к работе электрика.
- Почему же его убило?
- Не могло его убить, может сердце, он же всегда электричества боялся.
   Приехала "скорая", санитары посматривали из дали на труп, как бы соотнося его габариты с носилками, тяжело ли будет загружать его в машину. Фельдшер сверху взглянул, осведомился насчет пульса и тут же потерял интерес к потерпевшему. Водитель скорой суетливо терся у круга начальников, жалуясь, что бензина совсем нет. Получил почти полную канистру со словами "давай, может еще что-то можно сделать", махнул рукой, мол, что тут уже делать и не торопясь подрулил поближе.
- Студент,- неожиданно услышал я, - поедешь с Афанасьевной, поможешь.
   И мы отправились в путь. Инженер по ТБ, Лидия Афанасьевна, с участием смотрела на простыню поверх Рыженко и задумчиво повторяла:
- Да, вот так живешь, живешь...
   В приемном покое нас приняли без энтузиазма. Доктор возился со старухой в позе зю и ковыряясь в анальном отверстии пальцем спрашивал, давно ли кровоточит, что ела утром и прочую муру. Я было хотел привлечь внимание, но доктор искоса посмотрел, мол, никуда теперь не денется, продолжил исследование бабки.
   Наконец, пришел наш черед. Носилки оказались неимоверно тяжелы, хотя Рыженко был сухощав. Первое, что было сделано, это ножницами срезана спецовка, еще не очень старая. В угол полетели ботинки и носки. Рыженко безучастно лежал закрыв глаза. дальше нас попросили выйти и мы сидели в коридоре, пока санитары вошли в покой и вынесли Рыженко за угол, где была лестница.
- Ну, что, по домам.- Лидия Афанасьевна что-то дописала в бланк, поднялась и вышла.
   Я ехал чумазый, в спецовке, без денег, с одной мыслью, как завтра ехать на работу, если в чистом, куда девать два комплекта одежды, если в грязном, пустят ли меня утром в автобус. Ну, и еще, о смысле жизни, и ее быстротечности.
   Утром на наряде как ни в чем не бывало сидел Рыженко и доказывал, что его ударило током.
- Я только тряпкой к шине прикоснулся, меня ударило, я даже искру видел!
- Да не могло тебя ударить, заземление стояло, Ходарев сам прикасался.
- Ну, вот, не могло, а меня ударило.
   Спорить было бесполезно. Отлежавшись и придя в себя, Рыженко открыл глаза и увидел белизну больничной палаты. Вспомнив что к чему, он снял с вешалки чей-то халат и побрел на улицу. Сначала хотел просто покурить, но пока вышел, размышлял, хорошо бы сегодня пораньше домой и тяпнуть стаканчик за здравие, ведь с утра на работу.
   Вот такие горе-электрики составляли большинство персонала электроцеха. Правда, были и настоящие специалисты, один даже с довоенным стажем. Он смело экспериментировал, находя разные схемы в многочисленных журналах для энтузиастов. Однажды, он построил большую антенну, которая давала неплохие результаты. беда только, что она была слишком большая, и при малейшем ветре расшатывала всю хату.  Супруга запротестовала и антенну пришлось снять.
   Были и другие сорта людей. Особую роль играл Борис Ефимович Френкель. Сын каких-то убитых войной местечковых евреев каким-то образом уцелел от погромов, отступления, жизни в оккупации, наступления, послевоенного голода и угодил в ФЗУ. За какие таланты он был поднят до положения начальника электроцеха, история умалчивает. Он был профессионально далек от электричества и вообще всего железного, но как он был полезен в житейских делах!
   Если у вас заболел ребенок, или, скажем, жена, стоило только ему узнать об этом и ваше дело было обречено на успех. Устроить в садик, школу, ВУЗ, решить проблему с любыми организациями, было для него плевым делом. Однажды у Володи Сулицкого случилось короткое замыкание и автомат буквально взорвался перед лицом, вызвав омеднение роговицы глаз. Диагноз прозвучал как приговор навсегда остаться слепым. Его переводили из районной в городскую, из городской в областную, но дело на поправку не шло. Наконец Борис Ефимович воссел на свой стул у волшебного телефона и сделал несколько звонков по межгороду за счет заведения. После этого он позвонил на квартиру Володе и спросил, найдется ли кто-то съездить в Харьков к профессору за лекарством. Нашлось и он дал самые полные инструкции, как добраться, кого найти, от кого передать привет, сколько нужно взять с собой денег. Спустя пару недель Володя вернулся на работу.
   Как получилось, что третья часть города была отдана Френкелю на откуп? Но все банки, конторы, детсады, школы, вокзалы и прочее обслуживалось исключительно работниками электроцеха.
- Коля, Сафронов, возьми там ящик какой-нибудь и иди сюда. Ложи десяток ламп, рулон изоленты, розеток пару, выключателей. Посмотришь что там со светом в больнице, надо помочь. А ящик главврачу отдашь, понял?
 
  Утром народ спешит на работу. Над проходной их встречает лозунг: «Под знаменем марксизма-ленинизма вперед, к победе социализма» Через несколько метров перед галереей моста их останавливает предупреждение: «Стой! Проход закрыт!». Так вперед или стой, вертится в невыспавшемся мозгу.  Большая часть идет по длинному мосту над железнодорожным парком со стоящими партиями вагонов с углем и составами порожняка. Некоторые катят на велосипедах. У монтера подстанции велосипед хранится у теплого работающего трансформатора. Очень надежно. 6000 вольт, знаете ли, у любого отобъет охоту брать чужое. У сатураторщика велосипед в отдельном кайбаше, тоже надежно. В электроцех набилось уже четыре бригады электриков, бригада слесарей, технологи и дежурный персонал. Идет шумное распределение ресурсов. Технологи настаивают на скором ремонте оборудования, электрики парируют отсутствием материалов, между ними и слесарями продолжается перманентный спор о том, кто должен центрировать пару двигатель-насос. Если меняют электродвигатель, тут все понятно, электрики и центрируют. Но вот меняют улитку насоса, и   слесаря зовут электриков, мол, вещь электрическая, не имеем права. Электрики возражают, что по  штату и те и эти числятся электрослесарями. Вроде логично, но никак конценсус не вытанцовывается.
   Ближе к концу наряда откуда-то сбоку неслышно пробирается Мелихов. У него особая роль. Он ремонтирует радиаторы автолюбителям района, даже города, а если учесть, что делает он это не один год, поневоле масштаб расширяется до области, а то и больше. Его худая фигура в синем рабочем костюме движется неестественно прямо, а его длинные ноги почему-то запаздывают. От этого его облик видится каким-то переломанным пополам. Не так ли выглядит шаркающая кавалерийская походка, воспетая классиком? Впрочем, единой точки зрения, как выглядит такая походка, пока нет.
   Начальник цеха, Ефим Борисович Френкель, споткнулся взглядом о его гладковыбритое лицо-маску, мелькнула мысль, что надо бы нечто назидательно воспитательное сказать, еще же вчера собирался, но производственные дела вернули в суровую действительность и перенесли в мир проводов, контакторов и пускателей.
   Наряд, как всегда, запаздывал, не решая всех насущных дел. Все заторопились, кто куда. Френкель - на планёрку к главному механику, а потом на директорский селектор, поэтому в цеху его не будет минимум полтора часа и когда гвалт улегся, у верстаков остались, так называемые, блатные. Мелихов чинил радиаторы, Скафенко собирал электродвигатели, Лагутин перематывал двигатели многочисленных пылесосов, соковыжималок, полотеров и прочей бытовой техники со всей окрестности. Его брат, Буратино, разбирал, собирал светильники. Буратино его называли потому, что когда он поднимался крыльцом цеха, то норовил выяснить на месте ли начальник. От этого сначала из ворот показывался его длинный нос, потом внимательный глаз, и только после небольшой паузы, достаточной для рекогносцировки, появлялся он сам.
   Деды Лагутин и Мелихов умудрялись чинить, вертеть и участвовать в общем разговоре. Скафенко с Буратино остановив свою деятельность чинно восседали у своих верстаков, обратив лица к окну, за которым виднелся мост. Лениво беседуя, они всматривались в пешеходов, не появится ли Иванов. Ивановым в цеху нарекли Френкеля, и при его появлении на мосту следовал сигнал: «Иванов идет по мосту», что означало, пора прекращать безделицу, прятать шабашки, если таковые были и готовить молотки и кувалды, дабы при входе Иванова, то есть Френкеля, могучими ударами обозначить свою бурную деятельность. Но, пока беседа велась о вчерашней игре в домино, в рабочего козла, типа, если бы ты зашел с двойки, ты же видел у меня двойки были, ну, и что, что у тебя, я же ставщик, ты должен на меня играть, а ты играл на Берию. Накал страстей время от времени затухал по причине вошедших  гостей, за каким-нибудь инструментом или похожим вопросом. А как только посетитель уходил, спор вспыхивал с новой силой. Когда надоедала тема домино, переходили на кулинарию. Скафенко поразительно точно пересказывает, как он готовит домашнюю колбаску, как томит её в духовке, как берет кусок с поджаристой корочкой, хрустит челюстями и по цеху распространяется запах свежей поджаренной колбаски и кадыкам не хватает места в воротниках рабочих рубах.
   Мелихов как всегда двумя, тремя словами обозначал свое понимание момента, в то время как в дыму канифоли оживал очередной радиатор. Чаще, увлекшись ремонтом, мастер еле слышно бубнил себе под нос:
« Пойди к соседу моему, Захарке,
Он по свободе мне должен семь рублей.
На три рубля купи ты мне махорки,
На остальное черных сухарей».
   Мелихов представлял определенную загадку. Были в коллективе ветераны, один даже участник парада победы. Был один полицай, отсидевший свои двадцать пять. Был бандеровец. Были сидельцы, отмотавшие свои срока. Несколько бывших врагов народа. Мелихов ни к кому из них не относился. Тихо паял изо дня в день свои радиаторы и особенно ни во что не вникал.
   Да, меня, чтобы не балбесничал на каникулах, определили в помощники к Скафенко. Моего приятеля, Этштейна, сына директора, отдали в науку к Буратино. Иногда и меня присоединяли к Буратино, это когда очередной счастливый обладатель дачи в шесть соток остро нуждался в бочке. Тогда Френкель говорил, обращаясь к Буратино:
- Костя, там у нас бочка солидола есть?
- Осталось две,- отвечал Буратино.
- Возьми студента, покажи, где костер разжечь, ну, ты знаешь, пусть вытопит.
   Тогда мне показывали кострище, вместе мы выкатывали бочку солидола, вскрывали, я лопатой выковыривал жирную массу и под конец этой операции разводил костер, чтобы остатки вытопились, бочка очисщалась и становилась замечательным дачным душем.
   Время близилось в обеду, когда сигнал «Иванов идет по мосту» мобилизовал личный состав на трудовые подвиги. Скафенко, вооружившись балдой, принимался забивать крышку подшипника, а я пытался ему подражать, но в итоге только мешал, путаясь под ногами. В общем, цех встречал начальника вполне приличным салютом и какофонией  металлических звуков. Все билось, пилилось, точилось, перемещалось с ужасающим грохотом вдоль или поперек цеха. А Френкель усаживался у телефона и принимался за работу, где же еще работать начальнику, как не у телефона.
   Дело в том, что Ефим Борисович вошел в профессию не то, чтобы случайно, а просто иного выбора и не было. В разбитом, сгоревшем в войну селе небольшой еврейский подросток остался совсем один и, пожалуй, вообще бы не выжил. На его счастье через  село пролегал путь  агитатора фабрично-заводского училища. Посланный рекрутировать положенное по плану число учащихся, агитатор заглянул мимоходом на руины села и взгляд его зацепился за  маленького, пучеглазого не то цыганёнка, не то еврейчика.  Худой, зубы торчат наружу. Выжил как-то в оккупацию, подумал агитатор, и в ФЗУ сохранится.
- Поедешь в ФЗУ?
- Дяденька, это лагерь такой?
- Это училище такое, профессию будешь получать. Там тебя приоденут, в общежитие определят, кормить будут.
   При слове «кормить» Фима готов был распрощаться с погребом в своем селе и мчаться на край света. Понятно, что в училище мысли заняты были одним вопросом, когда уже пожрать дадут? От такой учёбы, набранные на восстановление Донбасса электрики панически боялись этого самого электричества. И Фима не был исключением. Что уж говорить о законах Ома или, скажем, Кирхгофа, фамилии которых и выговорить трудно, не то, что суть усвоить. Но генетическая предрасположенность или превратности судьбы выдвинули Фиму в Ефим Борисовичи, а спустя тридцать лет он сносно руководил электроцехом, при этом ни черта в электричестве не смысля. Но коньком его был не электроцех. Не смотря на наличие нескольких шахт, машиностроительного завода и прочих производственных мощностей добрая половина всей инфраструктуры города покрывалась его шефской заботой. В его вотчине были:  железнодорожный узел, несколько станций, больницы, банки, школы, детские сады, и прочая, прочая, прочая. Поэтому не было такого вопроса, который Ефим Борисович не решил бы в два счета. Билеты на юг в разгар сезона? Пожалуйста. Дочку в «Артек»? Да хоть на три очереди. Звёзды кремлевские? Да раз плюнуть, вон их в Константиновке делают.  Случилось как-то Володе Сулицкому ремонтировать пускатель в киоске на поселке. Он табличку «Не включать, работают люди» повесил и работает. Но, на то и поселок рабочий, чтобы нашелся там специалист, мол, футбол идет, а они свет выключили, взял и включил. А у Володи дуга короткого замыкания да по глазам! И тут началось! Мало того, человек инвалидом остается, поселок официально чужая территория. Начнется разбирательство, пострадают многие. А врачи в один голос, омеднение роговицы, медицина тут бессильна, слепота неотвратима. Френкель тогда с телефона не слезал, знакомых обзванивал. И что этот телефон волшебный делает? Бери, говорит, адрес клиники, вот, профессор такой-то, даст мазь и посмотрим потом, может, не все потеряно. Родня сгоняла в Киев, а хоть во Владивосток, такие дела. Привезли мазь, через две недели больничный закрыли, Володя на работу вышел. Поэтому многим было очевидно, что незнание законов физики с лихвой перекрывалось умением работать в телефонном режиме. И только Френкель садился у телефона в цеху все замирало.
- Не стучи, видишь, начальник по телефону разговаривает - останавливали нарушителя спокойствия.
   Летом на фабрике работала сатураторная, где самодельная установка выдавала газированную воду. Но, либо особенность самодельной конструкции, либо хитрость сатураторщика, мешала наслаждаться простым напитком. Аппарат выдавал теплую с небольшим количеством пузырьков газа, или холодную до зубной боли воду совсем без газа.
   Ближе к обеду Мелихов доставал из-под верстака пустую бутылку зеленого стекла с этикеткой «Три топора», то есть портвейн «Три семерки» и отправлялся в сатураторную.
- Сходишь, скажешь, как там водичка сегодня, с газом или без - напутствовал его Скафенко.
   Перед обедом уже можно было не стучать, не греметь, а тихо крутить гайки или протирать инструмент.
   Мелихов входил своей карлючной походкой, становился напротив стола Френкеля и пил, останавливая пальцем вопросы, мол, холодная, или с газом. Вся жидкость из бутылки 0,7 литров переливалась в его желудок. Затем следовал возглас: «А-а-а-а».
- Ну, не тяни, холодная?
 - Теплая, но без газу!- заверял Мелихов и садился перекусить.
- Ефим Борисович, ну как-то надо повлиять, жара, а вода теплая. Может, через профсоюз попробовать?- Скафенко пытался использовать талант начальника в личных целях.
- Поговорим, поговорим. Сатураторщик газ тырит, дома газировку пьет, наверное.
- Так давайте его поменяем! Что же это такое!
- Ладно, ладно. Да, завтра дай студенту ящик ламп и изоленту, мотка три.
- Синей или черной?
- Черной, обойдутся. Пусть в гинекологию отнесет, Лене.
- Хорошо, а с газом…
- Ладно, поговорим.
   Возвращались с цехов бригады, разгорался турнир на высадку в домино, пролетал обеденный перерыв, снова спешили на рабочие места.
   Мелихов дымил канифолью, только теперь радиатор никак не хотел запаиваться. Лицо Мелихова становилось веселым, глубокие морщины придавали ему некую мужественную привлекательность. А  голос громче обычного твердил новую мантру:
«Паровоз по рельсам мчится,
На пути котенок спит.
Паровоз остановился,
И котенку говорит,,.
   Через пару куплетов Френкель начинает что-то подозревать.
«Ты, котенок, убирайся,
Очищай машине путь».
А котенок отвечает:
«Ты проедешь как-нибудь».
   Что он мелет? Опять нализался? Где? Я тут все время сижу, когда успел? Мысли у начальника электроцеха роились, мешая решать важнейшие задачи.
Паровоз не удержался –
Отдавил котенку хвост;
А котенок рассердился,
Поцарапал паровоз.
   Эта строчка вызывала у Мелихова приступ смеха. Он искал участия у окружающих, но, увы, все оставались сдержанными, лишь слегка посмеиваясь. Но четверостишие застревало, рефреном вилась последняя строка.
- Поцарапал паровоз.
   Радиатор всё не покорялся, ни клубы канифольного дыма, ни кислота не помогали. Френкель морщился, но оставить телефон не мог.
- Серёжа, Мелихов, угомонись уже, отравил совсем, не продохнуть. Дай подышать.
  Но Мелихова было не остановить.
- Паровоз лежит в больнице,
Ему делают укол;
А котенок спит на крыше
С перевязанным хвостом.
Это же надо, паровоз поцарапал.
   Сидит кошка на окошке,
Зашивает коту хвост,
А сама его ругает,
Чтоб не лез под паровоз.
- Да хватит уже, ну Сережа, давай, прекращай.
  Сережу развозило на глазах. Улыбка сменялась гримасой по серьезней, из глаз лились, не переставая, слезы. Из облака дыма доносилась клятая строчка.
- Паровоз оцарапал…
- Так, прекращай, ну что ты набрался так!
- Сережа, ну, все, давай прекращай, директор сейчас зайдет и что тогда? Давай, иди домой.
   Нехотя Мелихов плелся, оборачиваясь, бросал фразы, суть которых знали лишь посвященные.
- Иж-49…  оцарапал… хвост .
- Да уже прошло, давай, до завтра, не попадись нигде, давай.
- Зашивает коту хвост…
-  Ну, давай, котенок, проводить тебя? Костя выведи его, помоги, попадет на глаза еще кому-нибудь.
- А сама его ругает…
- Ну, все, давай, до завтра. Под паровоз не лезь.
- Ну, Костя, как так…
- Ну, бывает, пошли потихоньку.
   Поддерживая Мелихова, Буратино провожал его с территории, препятствуя попыткам вернуться для выяснения главного вопроса.
   Шаги удалялись, и Ефим Борисович решает завтра утром провести воспитательную беседу.
-Ну, что с ним делать, специалист хороший, а как выпьет, вот такое вот. И где он берет, выходил же трезвый, сидел тут со всеми и на тебе, нажрался опять. Надо расставаться, не будет дела.
- Сын у него под паровоз попал, что ли.
- Да нет, сын у него сидит.
- Сам он на мотоцикле, вроде. У него Иж был, старый, с ручкой на баке еще.
- Да нет, мотоцикл у него на ходу.
- Чего гадать? Вот где он пойло берет? Вроде трезвый весь день.
   Все помолчали, размышляя кто о чем.
   На следующий день всё повторялось. И производственные вопросы как всегда мешали воспитательным мерам. 
И снова вода была теплая,  без газа.
 И снова котенок царапал паровоз.
   Месяц пролетал быстро, на следующий год я снова работал электриком и также бысто летело время. Так я и не узнал, какую роль в судьбе Мелихова играл паровоз.
 Еще один интересный субъект носил громкое имя Буратино. Нет, не за золотой ключик, и не за схожесть с фамилией, как это часто бывает. Просто, когда он заглядывал в цех, желая убедиться, на месте ли Иванов, сначала показывался его длинный нос, а потом остальное лицо.
   Френкель реагировал на это неизменной фразой:
- Костя, ну что ты заглядываешь, как собака в мясную лавку?
А если Иванова на месте не было, эту фразу с удовольствием произносили рабочие.
   Костя Лагутин попал в плен в финскую войну, еще в 1939 году. Потом путешествовал по лагерям и странам и репатриирован был в 1946 году. Естественно, родная страна не могла простить столь долгое отсутствие, и вручила кайло еще на десять лет. А там еще добавила пяток, так что до пенсии ему было в самом деле далеко. Брат из плеяды победителей, получивший ранение в первый месяц войны, а затем участвовавший в оккупации Ирана, пристроил его в электроцех, где Костя Буратино тянул лямку. Казалось, Буратино по прежнему сидит, просто домой каждый день отпускают и денег дают.
-  А как немцы, сильно злые были?
- Как, как, да никак. Пивом поили.
  И всем становилось ясно, что это была закрытая тема для разговоров.
  Специалистом от которого зависило очень многое был Виктор Неволин. Этот кумекал в электричестве и знал подходец на три шага вперед. С ним советовались директор, главный инженер и главный механик. Что тут сказать о Френкеле? Неволин мог дожечь пробитый кабель, найти отсутствующий контакт в щитовой, поменять электродвигатель и многое другое.
   Насосная отстояла от фабрики на 5 километров. Мощные шестикиловольтные двигатели гоняли пульпу из басейна в басейн. Вот, однажды, понадобилось поменять на насосной масляный выключатель. Неволин ни в какую не согласился идти пешком. Ладно, отставили другие дела и дали Зис-5, на который погрузили инструмент, приспособы и прочее майно. Приехали на место и прежде всего присели по обычаю перекурить. За перекуром поговорили о том, о сем. Прошло часа два, как примчался Иванов.
- Что вы все сидите? Фабрика стоит, а они сидят болтают! Виктор, где твоя совесть?
- Еще никак нельзя работать.
- Почему? Напругу сняли два часа назад!
- Напругу сняли, а напряжение осталось.
   Все затаив дыхание смотрели, чем кончится дело.
- Ефим Борисович, если уверяете, что работать можно, коснитесь проводов и мы сразу начнем.
   Френкель заподозрил неладное. Неспроста Неволин предлагает ему коснуться проводов, что-то тут не так. Что, не известно, но только что-то такое есть, ведь с такой уверенностью говорит, основательно.
  Видя, что начальник не спешит прикасаться к проводам, Неволин берет кусок арматуры и ловко подбросив, попадает ей между землей и одним из концов кабеля. Грохочет гром, сверкает молния, начальник с опаской пятится назад.
- Ну, как, можно работать?
- Так он же уверял, что снял напряжение...
- Снять-то снял, а на такой длине кабеля распределенная емкость собирает заряды...
- Ладно, ладно, не засоряй мне мозги, нельзя, так нельзя. Когда можно будет, надо успеть, чтобы запуск фабрики не задержать.
- Не задержим!
- Ну, я надеюсь. Ты видел, как бахнуло? Ну его к такой матери!
 И Иванов бодро зашагал к фабрике, а Неволин сел спокойно перекурить.
   Ясно, что в его бригаде собраны были вполне нормальные профессионалы. Например, Коля Пекарский. Он работал на шахте рядом с фабрикой, так же электриком, но, однажды при работе на стволе, сорвался  и улетел на несколько десятков метров. Дело было зимой, Николай был одет в ватник, поскольку на стволе сильно сквозило. Ему несказанно повезло, что рядом висел подъемный канат такой старый, что распушенные пряди оборванных нитей начали рвать ватник и выдергивать вату из него, что слегка замедлило падение, до такой скорости, что Николай увидел канат, хотя летел вниз головой, и умудрился схватить его руками. Так, вниз головой, он вместе с канатом и спускался, пока достиг рабочего горизонта 760 метров. Понимая, что у ствола может быть кто-то из обслуги, он заорал не своим голосом, пытаясь найти спасение. Оказалось, у ствола находился стволовой. Стволовой это особый разговор, это сторож, никого не подпускающий к стволу, регулирующий посадку в клеть, выезд отдельных групп шахтеров и фиксирующий ранние выезда. Длительное время он спит, сидя на скамье, но верхом профессии считается сон с открытыми глазами. Подойдешь к такому спящему стволовому, вроде смотрит на тебя, помашеш рукой у лица, нет реакции, спит значит. И вот, проснувшись от крика Пекарского, стволовой подходит на звук, видит опускающийся канат и висящего на нем головой вниз Николая, и падает в обморок. Николай продолжает орать, но клеть летит вниз и только на следующем горизонте 840 метров его замечает другой стволовой и поднимает тревогу. Спасенного Пекарского везут в больницу, а оттуда он уходит на расчет и больше на шахту не возвращается. После таких приключений у Николая осталась некая сумасшествинка в глазах, но такие взгляды не редкость, к сожалению. А как электрик, он был очень даже нормальным. Мог многое сделать по работе, практически все, а кроме того успевал сделать всякую шабашку, для дополнительной копейки.
   Как-то раз объявили, что на выходные можно поехать по путевке выходного дня в Севастополь. Стоило удовольствие всего 3 рубля. практически даром, так что желающих было много. А на дурыку и уксус сладкий, потянулись, как мухи на мед любители дармовщинки. Поехал и бывший полицай Иосиф. А дело было накануне Дня Победы. Всякие музеи природы и прочее посетили без запинки, а потом пошли диарамы и прочее по войне. И тут началось.
- Смотри, Йося, не ты лежишь?- спрашивают Йосю у муляжа трупа немецкого солдата.
   Дальше- больше. Пошли на Графскую пристань. Жара, теплынь, а тут море рядом. Не думали даже, но почему не искупаться? Начали стеснительно, а потом все смелее раздеваться и прыгать в воду с пристани. После продолжительных походов по городу это было самое то. Иося стоял у кромки причала и его как бы невзначай кто-то столкнул в воду. Только его и видели, руки ушли под воду вслед за головой. Люди всполошились, человек, мол, тонет. И тут народ наш заявляет, это, мол, не человек, а полицай. Бывший, но все же полицай. Да, отсидел давно, но полицай. И люди в нерешительности смотрели на ушедшего под воду Йосю и не знали, спасать его, или повременить.
- Черт его дернул в Севастополь приехать! Город-герой все же! Да вы не берите его с собой больше! От греха подальше.
   Но утонуть Йосе не пришлось, как-то вынырнул погодя. Замерз только.
   В общем, поход в производство мне понравился. На следующий год я опять работал в электроцехе. И на следующий тоже.

   Кажется, в школе нас пытались первый раз научить писать автобиографию. Серьезней к этому вопросу мы подошли в годы учебы в институте. Но это никак нельзя сравнивать с заполнением “Листка по учёту кадров” форма номер такая-то. Но и это не предел. Некоторые организации требуют от вас более углубленного знания родственников и побуждают волей-неволей вспоминать рассказы дедушек, бабушек. Сами же эти организации знают о ваших родственниках много больше вашего, знают где, при каких обстоятельствах, когда, чем подтверждается то или иное событие из их жизни. Некоторые такие организации располагаются в самом центре вашего города, но так, чтобы при этом оставаться в тени.
   В нашем городе рядом с одним из центральных проспектов вбок отходит тихая узкая улочка  с невзрачными двухэтажными домиками с одной стороны и одноэтажными флигелями на два хозяина с другой.
Серенькое, неприметное здание на углу. Две минуты до центрального проспекта, три до многолюдного рынка вечно гудящего как пчелы в улье. Всё под боком, все в шаговой доступности. Шаг - и ты в центре, транспортные развязки, офисы крупнейших предприятий, библиотека, парк отдыха, торговые центры. Еще шаг - и тебя нет, ты затерялся в многоголосой толпе, она поглотила тебя чтобы выпустить в другой стороне.
   В это неприметное здание я был однажды приглашен.
   После института я получил, ну конечно же, по блату, направление в свой город на одно из угольных предприятий. Ознакомившись с моими документами и вспомнив, что я три года приезжал сюда на практику, меня взяли старшим инженером конструктором. Работа не была связана с проектированием новых машин, систем управления, чего-то еще интересного. Главная задача состояла в отыскивании в архиве чертежей узлов и деталей механизмов чтобы впоследствии заказывать на отраслевом механическом заводе запчасти на замену. Надо ли говорить, что через месяц эта работа надоела  до желудочной колики. Хотелось чего-то большего, масштабного, чего-то настоящего. Вот только что я посещал спортивную секцию, заседал в клубе самодеятельной песни, снимал мультфильм на киностудии, а тут жизнь
скукожилась до рамок примитивизма. Подъем, завтрак,  дорога на работу, сидение положенное время, дорога домой, ужин, телевизор, сон. Казалось, вся жизнь пролетит незамеченной, напрасной. Будет такой, как у мужиков во дворе, стучащих костяшками домино. Сколько-то лет трудового стажа сменятся пенсией, а потом останется только холмик на местном кладбище. И ВСЁ!
   Я начал думать, как это преодолеть, как разорвать круг, выскочить на другую, наполненную смыслом жизнь. Ставка столь велика, что никакое преступление не было поводом отказаться от другой перспективы.
   Я стал помалу, а потом всё настойчивей просить перевести меня на работу по специальности. Однако должностей на производстве не так-то   много и все заняты опытными специалистами. И тут на мою сторону стали обстоятельства, связанные с человеческими пороками. Дело в том, что местный главный энергетик пил. Только позже я узнал, что не пить на этой должности нельзя, а тогда я зловеще ждал, когда его уволят, а меня поставят на сдвинувшуюся цепочку.  Наконец, меня перевели мастером цеха контрольно-измерительных приборов и связи.
   Новые впечатления, новые задачи, всяческие безделушки на миллионы рублей и ответственность за выполнение плана. “Даёшь стране угля!”
    Уголь доставался дорого, в приборах контроля были золотые и платиновые нити. При перегорании термопар в драку разбирались нержавеющие трубки   корпуса из которых со временем собиралась домашняя водопроводная вечная сеть. А полутораметровые куски платиновой проволоки  валялись по цеху. Валя, единственная женщина в бригаде, заботливо мотала их на клубок. Проволока годилась для пришивания пуговиц, вместо шнурков. Один предприимчивый слесарь огородил часть огорода у тещи.
    И вот, в один прекрасный момент, неизвестный гражданин посетил контору фабрики и открывая по очереди двери раздавал указания:
- Вы кто?
- Я главный инженер! Что вы хотите?
                5
- Вам 300 рублей штраф!
Никаких объяснений, закрывалась одна дверь и всё повторялось снова:  Штрафы получили главный механик, главный энергетик, главный бухгалтер и, конечно, директор.
Странный человек представлял государственный комитет вторичных драгоценных металлов. Собрав всех главных он пояснил, что фабрика получила а последний год столько-то платины, столько-то золота и столько-то серебра. Теперь же предстоит изыскать всё до последнего грамма и сдать обратно государству. В противном случае всех ожидает срок за разбазаривание драгоценных материалов.
   Кто-то полез за валидолом, кто-то умудрился позвонить непосредственным контактерам в цеха, кто-то непроницаемо смотрел на вещи по философски. В самом деле, если всех посадить, кто будет угля стране давать? Не так просто заменить руководство фабрики, не те времена. А в цехах сдирали пуговицы с ватников, вынимали шнурки из ботинок, собирали кусочки проволоки и всё это богатство отправляли с породой на террикон. Тяжелее всех пришлось слесар, оградившему платиной огород. Далековато бежать было.
   После разгрома в кабинете директора ревизор пошел по цехам, но оперативное вмешательство и сознательность граждан не оставили ему ни одного шанса.  Всё улеглось, больше фабрика не получала термопары  платиной, гори она огнем, Подозрительно относились к заявленным транзисторам, и прочему, в паспорте которого значилось “в изделии содержится 0,0003 грамма золота 900 пробы” . Остался план сдачи серебра, извините, без реле и контакторов оборудование никак не могло работать. Я стал ответственным за сбор, хранение и отправку около 300 грамм серебра в год. Выглядело это комично. К приближающейся дате Валя вооружалась молотком и зубилом и срубывала контакты с выгоревших устройств. Время от времени процесс прерывался контрольным взвешиванием.
- У меня 325 грамм уже, что делать?
- А план 297! Отложи для плана, остальное на террикон!
- Может, на тот год оставим? Я же уже собрала.
- Ты хочешь мне беды? На террикон!
   Так дальше и жили. Пришла зима а с ней и новые проблемы. Здание цеха старое, продуваемое, обливаемое, с кривыми полами и с треснувшей черепицей. На полках приборы, самописцы, регуляторы, датчики. Все это мокнет под дождем и тающим снегом. Бесхозяйственность, а тут еще недавний визит ревизора. Бригадир еще масла в огонь подлил. Ему что? Участник парада победы, член районной парткомиссии. В общем подбил он меня на бунт. Следующим днем после наряда бригада стала сносить прибора в кабинет главного механика. Конечно, заварился конфликт, с одной стороны бесхозяйственность и требование ремонта, а с другой объективная реальность с постоянной нехваткой рук и материалов. как начальник службы я выглядел главным бунтовщиком.
   Ремонт обещан на лето, приборы вернулись под капель, бунтовщикам обещана встряска. Время шло, а ничего не происходило. Как вдруг в середине дня меня нашла Валя и позвала к телефону. И что-то в её словах и взгляде показалось тревожным. Но, нам бунтарям, не привыкать.
- Алло, это вас беспокоят из КГБ. Меня зовут Ал… Але…. Знаете где мы располагаемся?
- На улице Горького?
- Да, можете на 15:00 прибыть?
- Постараюсь.
- Жду. Скажете дежурному кто вызывал, он пригласит.
На том и остановились. Положив в трубку, я осмотрелся и увидел сочувствующие взгляды,  как-будто разговор был по громкой связи.
   Уйдя с работы несколько раньше, я добрался до остановки и сел в автобус. Признаться, я всегда был спорщиком и всегда не вовремя открывал рот. Вот, обсуждаются материалы очередного съезда партии и преподаватель с душевным подъемом заявляет о количестве квадратных километров жилья запланированных на следующую пятилетку. Километры мне ничего не говорят и дождавшись паузы я спросил, на сколько уменьшится или на сколько увеличится очередь на жильё к концу пятилетки. Простое любопытство вызвало бурю негодования с полным набором  «калёным железом!» и «таким не место».
За воспоминаниями и размышлениями я проехал свою остановку. Пришлось переходить на другую сторону и ждать автобус. Возникала опасность опоздать, но, как выяснилось позже  пять – десять минут ничего не решали.
   Дежурил какой-то старый чекист в засаленном пиджаке, который узнав причину моего появления велел ждать. Спустя несколько минут, как показалось из подвала, поднялся улыбающийся  молодой человек и пригласил за собой.
   Комната для подобных бесед к беседам не располагала. Пыльная мебель, разномастные стулья, шкаф и вовсе повернут задом наперед. Разговор был туманным, без конкретных целей, в общем, о том, о сём. О бунте на фабрике не упоминалось. Единственная мысль об отношении к контрразведке в целом  казалась целью беседы ни о чем. На том и разошлись. Пару раз  А А  приглашал на встречу по пути с работы. Туманные разговоры о причинах аварий.  А позже все и началось.
   Рядом с одним из проспектов теперь уже областного города находится малоприметная улочка имени героя гражданской войны.
За кустами и голубыми елями, сразу за головой Феликса Эдмундовича справа и головой солдата времен Второй мировой в каске, застекленный фасад приемной. Дежурный в форме в комплекте с суровым лицом вместо ветерана движения. Широкая лестница, уходящая вверх. Только попав во внутренний дворик узнаешь, что  и здания  слева, справа и с тыла, тоже входят в этот комплекс. Да и здание напротив, с мраморной вывеской типа ВНИМИНИИ, тоже этого же поля ягодка, здесь кандидаты проходят первичную медкомиссию. Основная будет позже, в столице, а пока прикидка, не инвалид ли, родители пьющи ли, а сам не сумасшедший ли. Впрочем, психиатра мы проходим в другом здании, за пару кварталов отсюда. В ещё одном здании, в просторном зале на последнем этаже мы пишем автобиографии. Каждый сам за себя, один в пустом зале со множеством столов, покрытых ледерином,  на простых стульях. Борис Львович в штатском костюме выдает бумагу и ручки. Сквозь толстые очки в приличной оправе он пристально рассматривает очередного пациента и от этого взгляда он сразу переключается на написание
биографии. Как только  очередной писатель опускает голову, Борис Львович неслышно покидает зал.
   В большом зале, похожем то ли на библиотеку, то ли на институтскую аудиторию,  я сижу, сначала усердно записывая даты событий, но событий в этом возрасте было не так много. Родился , учился, женился, поступил на работу. Но экзаменатора нет, а писать больше нечего и я осторожно поднимаюсь с места и иду к окну. Уши, как у кота, повернуты в сторону двери, но в коридоре пусто, шагов не слышно и я продолжаю рассматривать двор. Это единственное доступное развлечение  почти на целый день.
  Шаги в пустом коридоре возвращают к столу с полупустым листком. Входит строгий Борис Львович, усаживается напротив и взглянув на лист, начинает речь.
 - Как , по-вашему, должен выглядеть вооруженный авангард компартии? Иванов, родства не помнящих, мы не берем. Люди с высшим образованием выглядят довольно странно, если не знают своих родственников. У каждого есть отец и мать, два дедушки и две бабушки, четыре прадедушки и четыре прабабушки. Не похоже, что человек снимающий мультфильм на киностудии, посещающий собрания клуба самодеятельной песни, не интересовался своими родными, кто, где, как жил, чем занимался, в каких событиях участвовал.
   Я насторожился. Знают подробности, где был, что делал, вот и писали бы сами автобиографию, мою. И ведь пишут!
- Важно не просто знать, а иметь своё суждение на прошедшие события, пусть и виденное глазами своих родных и близких людей.
Это, как белый свет, он какой? Просто свет, бесцветный. А пропустить его через призму, вот вам уже целая радуга. В семьях события проходят через разум  домочадцев, делятся на разные мнения, вызывают разные реакции и решения по разным событиям. Человек, который не хочет знать о том, как реагировали родственники на увиденное в своей жизни, нам не интересен. Лопат на всех хватит! Или приборов каких-то. Самое интересное – люди. Их боль, надежды, устремления, их жизнь и творчество. Время есть, подумайте, перепишите, если что-то вспомните. Это будет неплохая характеристика, показывающая, что вы за человек.
  Только теперь он оторвал немигающий взгляд и  добавил стопку чистых листов.  Ну, конечно, я что-то знаю. Не в лесу рос. Любил рассказы слушать, особенно про войну, революцию. Перепишу, конечно перепишу! Если добавить родню, а она у меня не малая, то хватило бы бумаги. Что вы там будете делать дальше, я не знаю, но перепишу.
   Борис Львович снова вышел, а я стал вспоминать  Ну, конечно, я помню блестящую табличку на внутренней двери тамбура бабушкиной квартиры, «Кошевой Сергей Ионович» выведено каллиграфическим шрифтом. Помню бронзовую ступу с пестиком, там была надпись – «Кошевой Иона Арсеньевич». Там еще дата была, да кто же запоминает даты в нежном возрасте? И замок, добродушно отданный мне на разборку. Когда-то он играл мелодию, прежде чем открыться.  А комод и теперь стоит на веранде. А еще вырезки из газет, грамоты, фотографии, открытые письма от царя до последнего времени, бережно сберегавшиеся в картонных коробках. И странные марки на конвертах - «3 копейки золотом»  И черные полосы в треугольных письмах с фронта и штампом «Проверено военной цензурой». Странно, как разные предметы пережили  войны и революции, счастливую жизнь и вдовство. Хрустальная сахарница с щипчиками для сахара, банка из-под халвы с позолоченной крышкой времен НЭПа, банка из-под кофе со смешным толстяком с одной стороны, «Я пью кофе «Здоровье», и тщедушным туберкулезного вида заморыша с другой стороны - «Я тоже буду пить кофе «Здоровье!» .
   Ладно, пора начинать, начинать писать и думать, о чем писать не стоит, знаю я ваши интересы.

    Орловская губерния, деревня Легостаево. Сава. 
   Вторая половина ХIX века, патриархальная крестьянская жизнь. Деревня Легостаево Орловской губернии тянется вдоль берегов небольшой речки Гнилой Плоты. Патриархальность заключалась в ответственности главы семьи за жизнь и быт своей жены и детей. Люди в селе были свободны, не знавшие крепостничества. Зато земли было так мало, что любая ошибка в хозяйственной жизни грозила тяжелыми последствиями вплоть до гибели. Замкнутый круг работы на земле, воспитания детей, работы по дому и редкие выезды на ярмарку. В круге этом многое, даже очень многое, зависило от хозяина, отца, кормильца. Все домочадцы понимали, что их жизнь, расписанная на долгие годы вперед, всецело зависит от отца, его решений, его усердия в работе. Потому поголовно члены семьи глубоко уважали и беспрекословно слушались отца. Он даст хлеб на каждый день, научит крестьянскому труду, соберет не хитрое приданное дочерям, благословит сыновей на самостоятельную жизнь в круге мало отличающемся от того, что они видели дома.
   Егорий, или Георгий, получил воспитание в такой же семье и с привычным упорством  повторял шаг за шагом путь по кругу жизни,  мало чем отличавшейся от жизни предыдущих поколений, и эта приверженность старым порядкам делала его крепким хозяином, способным противостоять тяготам и лишениям крестьянского труда.
   Поля у деревни перемежались лесами, в которых можно было поохотиться, и ниспадали к реке. В реке была еще рыба, которой лакомились домашние. Все было циклично и привычно, и по сути, мало чем отличалось от жизни австралийских аборигенов, жизни масаев, диких племен Амазонских лесов и инуитов крайнего севера. Все было просто и ясно. Детей было столько, сколько Бог давал, и даже при немалой детской смертности, семьи были большие. Все знали свою родню, двоюродных и троюродных братьев и сестер, дядей и племянников. И на всех была одна фамилия. Если каким-то чудом комуто удавалось вырваться из означеного круга, он получал документ, определявший его как крестьянина деревни Легостаево по фамилии Легостаев.
   Все бы так и тянулось из века в век, только изредка вплеталась в привычное война или голод, эпидемия или еще какой-нибудь катаклизм. Событие запечатлялось в памяти и передавалось из уст в уста, становясь легендой, сказкой, притчей, охотно рассказываемой по просьбе "бабушка, расскажи".   
   В Легостаево шел дождь, и дождь шел вовремя. Было это весьма кстати, поскольку год обещал быть урожайным, хлебным. Сбудутся многие чаяния сельчан. Не всех, конечно, соседям трудно даже в урожайный год прожить, много спят, много пьют. Детишек, мал, мала меньше, по всей хате. Скотины никакой нет, совсем. И дождь им не в радость. Ну, и правильно, только грязь развезет, из дому не выйти. Голодно, холодно. А у их соседей, сытно. Тоже деток полно, но работящие все, копеечка к копеечке живут. И скотины полно, лошадей, коров, свиней, птицы. Но, не вырваться никак. Привычка, хуже натуры, держит. Труда много надо, чтобы подняться, обзавестись хорошим хозяйством. Но, всё что-то мешает. И остается только пить.
   После косовицы староста стал собирать народ на сходку. Важное дело требовалось решать всем миром. И не обидно чтобы никому, как всегда в таких случаях, жребий бросили. А случай был такой – одного парня из деревни в армию надо отдать. Отдать, что выбросить. Когда еще вернется, и вернется ли. От этого мужики сидят, потупившись, молчат, избегают глядеть прямо, вдруг беда обойдет. Считают, почем проводы выйдут, и как без пары рук обходиться. Мечтают, не обойдет ли стороной их семью кривая судьба? И вот, шапка  с жребиями  неспешно по кругу пошла. Нехотя мужики опускают руку, докуривают самосад и после глядят что там. С опаской глядят, другие не мешают, всем придется тащить, если прежде кто не нарушит мерный ход шапки по кругу. Кто уже испытал свою долю, тихо радуются, крестятся, от уважения к сельчанам  не шумят, смотрят, как дальше дело пойдет, кто вытянет тот жребий.
  А тот жребий выпал семье Георгия. И сразу всем полегчало, ясно ведь, хозяин, что надо,  справится и без солдатика, выстоит. Только бабы заголосили, заметушились, забегали по хозяйству. Старый Егорий, Георгий,  долго молчит, прикидывает, курит и думает. Как ни крути, Саву посылать надо. По годам ему в самый раз. Только больно не хочется. А, что тут поделаешь? Другой никто не пойдет, так и придется. Хотя, для иной семьи лишний рот в тягость, вон, как у соседа. Из них пусть и двое пойдут, ничего не изменится. Всё равно, что есть они, что нет, работы никакой, пьют, да спят. Надо идти, предложить, вдруг согласятся, а там, как повезет.    
   Соседи  выслушали и задумались. По их оживленным переглядам видно было, что их вариант устроил бы вполне, но боятся продешевить. Для многодетной голодной семьи отправка лишнего рта на казенный харч вполне чудесная перспектива. Вот, не продешевить бы?
  После длительных переговоров решили, что от соседей сын пойдет в солдаты,  Иван, за корову и лошадь. И деньгами пять рублей. На том и порешили.
  Тут в самый раз стали набирать на шахты и  Сава, не желая быть должным семье, махнул на заработки. Ловко тогда набирали на строительство  железки, да на копи Азово-Черноморского общества.


Имение Кременное. Кошевой Иона Арсеньевич.
  Куликовы давали балл. Приехавший из Самары поручик Кошевой был приглашен  другом к Куликовым. Был он молод и весел и походил на всех поручиков, у которых служба – как у медного котелка – вся впереди, служи и служи. Ехал он по назначению на Кавказ, да заехал к другу, имение которого было в пятнадцати верстах от Куликовых.   На балу он и увидел Татьяну. Высокая и стройная девушка хорошего воспитания и образования пленила сердце молодого человека.
. А его рассказы о событиях на Кавказе пленили сердце девушки. Вальс,мазурка, полька и смелый офицер предложил:
- Поедемте со мной на Кавказ?
- Да вы в своем ли уме? Как можно?
- Утром я уеду, решайтесь, попа найдем сейчас же и обвенчаемся. Утром в путь.
- А родители как же? Какой конфуз будет!
- Мне ждать нельзя. Поживи я, пусть самую малость,  у вас в имении, батенька ваш заметил бы мои достоинства, но завтра, уж и лошади готовы,  ехать на службу надо непременно.  Решайтесь! Там-то одни черкески басурманские, на ком же прикажете жениться?
   Так, слово за слово, уговорил Иона Кошевой  Татьяну Куликову выйти за него замуж. Друг помог  незаметно уехать из имения и обвенчаться в  церкви соседнего прихода.

Никитовка. Рудник №5. Савелий.
  Донбасс встретил Саву не вполне приветливо. Станция Никитовка утопала в болотах. на возвышенных местах стояли немногие домики жилого и хозяйственного назначения.
   
   На шахте, куда приехал Савелий, его  определили в саночники, поскольку никакой профессией тот не обладал. Поселили в землянку, по обеим сторонам которой были земляные же ступени с тряпьём. Есть можно было в трактире.
   Первый день чуть не пошел насмарку, просто Сава не знал, куда надо идти, но примкнул к веселой ватаге шахтеров и попал таки на штрек, который выглядел длинной норой, в которой пахло погребом и цвелью. Все было в диковинку и шахтерский свет, и грубые окрики товарищей, и ощущение полного одиночества среди чужих непонятных людей. Пять дней в неделю Сава опускался в бадье в шахту.  Шел на участок и впрягался в сани, груженные то углем, то породой, и на четвереньках тянул по штреку до ствола. Суббота была промежуточным финишщем, работали пол дня. Вскоре освоил не хитрую работенку. Приспособил на колени  куски бересты, приматывая их всякими тряпками, и просто тряпки на руки. Стал успевать  в движении по маршруту и заметил новое отношение к себе со стороны опытных шахтеров. Их "давай, давай" воспринималось, как если не похвала, то уж во всяком случае, как поощрение.  По субботам работали до обеда и шли в контору, где каждый получал свои деньги за неделю и прямиком шел в трактир. Да, еще каждый день давали стойку на баню. Хочешь - мойся, хочешь печь топи, без разницы.  В трактире можно было сносно поесть. Но, большинство пило горькую. Пило, пока  деньги были. Потом, пока трактирщик или половой писал «на карандаш». Потом, пока друзья поили. Потом друзья при встрече  били, а в трактир переставали пускать.  Потом, шли обратно в шахту на работу. Однако, Сава был совестливый парнишка, долг помнил, имел на то правильное воспитание. Сколько можно было выходить на работу, столько он и выходил. И вскоре снял угол в бараке, где и столовался за немногие копейки. В бараке было намного удобней, чем в землянке.
   Как-то в привычной суете рабочего дня в темноте штрека что-то загрохотало. Все живое застыло прислушиваясь. Выдержав паузу, вернулись к труду, но с какой-то оглядкой на таинственню пустоту. Сава поинтересовался, что там шумело. Да Шубин это, поясняли рабочие. И он выслушал историю Шубина и опасности газа в горных выработках. Бывалые горняки делились впечатлением, как ни с того ни с сего мутилось в голове и наступал обморок. После долго болела голова.  А ещё, едва не единственной возможностью дегазировать участок, оказывался труд "шубина", который поджигал газ и спасался в канавке с водой. Риск был большой и много желающих быстро заработать, окончило свою жизнь в шахте. Кому дыхалки не хватило, у кого газ взорвавшись отнимал душу, отбрасывая "шубина" далеко от места. Но немалые деньги манили по молодости и Сава стал ходить на участок «шубиным». Газ, скапливаясь в горных  выработках, мешал работе, люди быстро изнемогали, лампы тухли, а иные шахтеры могли  и вовсе умереть, резко впав в беспамятство. Бороться можно  было  только выжигая газ в выработках. Но это было крайне опасно, газ мог долго гореть, кто знает,  сколько его там скоплено, а мог и взорваться, погребая лихача  под  толщей породы и угля. Чтобы не обожгло огнем, одевали кожух мехом наружу, и выбирали место, где в почве была яма побольше, или канавка.  Благо, на поверхности было сплошное, почти,  болото, и воды в шахте было с избытком. И еще опыт нужен был, смекалка, чтобы определить, где газ мог скапливаться больше всего. А там, зажигался факел и «шубин»,  перекрестясь,  бросал его  в сторону выработки с газом. Пока факел долетит – бросайся в яму с водой и жди, пока прогорит. Если не занялось с первого раза, повторяй снова. А занялось, лежи, молись, чтобы пронесло. Вот, когда ухнуло и прогудело над водой, когда сквозь закрытые веки свет проник в самую душу и потух, и ты живым остался, поднимайся нагора и иди смело в контору. За такую работу очень даже неплохо платили. Так неплохо, что Савелий снял комнату у бабки, что вязала лапти шахтерам. А ещё, приноровился Савелий в лаве уголь ковырять и вскоре перешел в забойщики. Скоро с долгом  семье  было покончено. И не только с долгом. Сава щедро слал подарки в деревню. Новый быт сулил неплохую жизнь, можно было думать о семье.

Полтавская губерния. Имение Шейдемана. Баштовой Леонтий.
   Шейдеман каждое лето приезжал в свое имение и развенчивал миф о злых барах и несчастных крестьянах. Служащую по дому девчушку принимали за внучку, а когда та подросла подыскали ей хорошую пару, работящего и доброго   парубока Леонтия Лучшей пары было не найти, сыграли свадьбу, дали богатое приданное. Вскоре появился на свет сын, которого записали Баштовым Леонтием.   Из многодетной семьи  Леонтия  Баштового дочь  Марфа была отдана во служение к Шейдеманам. Хотя ее не обижали, она при первой возможности бежала на дорогу и спрашивала проходящих по ней незнакомцев:
- А вы маму мою не видели?
- А как звать её? Из какого села? Откуда ты родом?
- Звать Ксения, а откуда не знаю. Меня привезли сюда, да и оставили.
   И так повторялось снова и снова.
  Однажды, вытирая светильник тонкой работы, позолоченный, она его уронила да и разбила на мелкие кусочки. Отчаянию не было предела. Она уверяла, что насобирает денег и купит взамен другой, а её утешали, чтобы не волновалась, что таких светильников еще куча осталась, ничего.
   Время шло, девчушка росла и вскоре была отпущена к родителям. Взойдя на ближний пригорок, она увидела свое село, которое оказалось весьма близко. 


Никитовка. Рудник №5. Савелий.
    Рассчитавшись с долгами, Савелий стал помогать семье. Вызвал брата, нашел ему место и поселил у себя в доме, который  снимал теперь уже полностью,  имея  лишние деньги. Зарабатывая забойщиком большие средства, Савелий подумывал построиться, да и жениться. Всё к тому шло. Каждую субботу, он приносил в картузе золотые червонцы. Брат пошел в  учреждение по спасению шахтеров, как теперь их называют, в горноспасатели. Дело было новое, только что решенное на съезде горнопромышленников. Поскольку опыта еще не было,  все приходилось проверять впервые, на себе. И брат вскоре полысел, и лишился зубов. Говорят, сгорели от кислорода, коим дышали в горных выработках первые горноспасатели, спасаясь от газа.
  Чуть позже, был вызван из деревни Легостаево следующий брат. Посетив шахту, он наотрез отказался от предложения стать горняком. Ужас от того, что люди опускаются на сорок метров под землю, стал непреодолимым препятствием. Но и ему нашлось дело. Он поселился в поселке старателей и ковырял шурфы в степи, отыскивая киноварь, серебро, уголь. Тоже добывал ископаемое, но уже с поверхности земли. Особенно ему нравилось смотреть на кристаллы кварца, пирита и прочих красот геологии. Со временем, в его доме появились рубины, топазы, изумруд и аметисты. Даже детишкам позволялось играть с ними. Ничего, думал хозяин, пусть привыкают к красоте, скоро сами ковырять будут, так пусть приучаются к хорошим камням. 
   За все время Савелий не пропустил ни одного рабочего дня, которых приходилось в месяц по тринадцать  и от силы по четырнадцать выходов. Остальные дни были приурочены к святопрестольным и иным праздникам. То почитали святых, то годовщину имянаречения, то восшествие на престол, то Рождество, то Пасха. Но, уж если можно было работать, Савелий непременно выходил, чем заслужил внимание и уважение  конторских и держателей акций, которые стали  зимой и летом при встрече снимать  шляпу  и приветствовать: «Здравствуйте, Савелий Егорович».

Полтавская губерния. Абазовка.
   Шел 1864 год. Полтавская губерния лучше других исполняла Высочайший манифест Александра 11 по освобождению крестьян. Получив отпускную,  семья Баштового переехала на свою землю в  село Абазовку.  Там  Марфа попалась на глаза Сашку Мягкоголовому, такому же крестьянину, начинающему  собственное земельное дело. Четверо  братьев уговаривали его продать паи, доставшиеся в наследство,  и поделить деньги. Что взять с пятой части? А целый кусок можно дорого продать. Но, Сашко никак не соглашался. Увидев Марфу, Сашко заходился прислать сватов. Это стало известно всем, и Леонтьевна сказала матери:
- Что мне делать, я не хочу замуж, я его боюсь.
- Да, что особенного, как спросит, «пойдешь за меня замуж?», а ты и скажи «не пойду».
   Сваты пришли нарядные, развеселые, а среди них и жених, скромный, с черными усами, симпатичный. И, на вопрос, «пойдешь за меня замуж?» неожиданно для себя, Марфа сказала «пойду». 
 - Так, что ж ты голову морочила,- накинулись родители? 
- Так, он красивый какой и усы черные. 
   На свадьбу от господ Шейдеманов прибыл небольшой обоз, на котором барыня прислала приданое. Мебель, домашняя утварь разного рода, одежда, постельное белье.
   Так и стали жить на небольшом кусочке своей земли. По статусу семьи, Мягкоголовые женились кто на поповской дочке, кто на дочке шинкаря, кто на дочке писаря. От крестьянского труда они были далеки, их участки не давали урожая. А Марфа, привычная к труду, вместе с Сашком пропадали на поле. Год за годом были сытные и плодотворные на урожай и на прибавление семейства.
.
 
Горловка.Легостаевы.
   Маня с сестрами и всеми домочадцами, которые подросли до сомостоятельного возраста, ходила в церковь. Детям давали мелкие деньги на пожертвование, как было заведено. В церкви обычно было людно, а посреди этого людского моря плыл слепой служка с бельмами на глазах. Жители почтительно расступались и клали монетки на большое блюдо в руках у служки. Подстрекая друг дружку, детвора удостоверившись, что это и правда слепой, норовила положить копейку, а взять с блюда сдачу более крупными монетками. Иногда, довольно редко, это удавалось, в большинстве же случаев слепец ухитрялся перехватить блюдо в одну руку, другой треснуть хитрецов по голове. Детвора с шумным смехом  разбегалась, взрослые шипели на них, обзывая антихристами , но вскоре все возвращались к службе и снова наступала почтительная тишина.
   К церкви в семье было двойсивенное отношение. С одной стороны в воспитании применялся метод "вот Бог увидит, накажет", с другой если не увидит, то можно и сотворить нечто запретное. Двойственная мораль усваивалась с детства и толкала на разные романтические подвиги, а после грызла(в случае неудачи) раскаянием. Суеверие заменяло истинную любовь к Богу, а в отсутствие интересных событий, становилось своебразным развлечением. Редко когда обходилось без страшных росказней перед сном, персонажами которых были домовые и ведьмы. Поскольку с этим была связана женская половина семьи, мужская посмеивалась над небылицами, но в работе сталкиваясь с опасностью, или с чем-то непонятным, проявляла суеверный страх не хуже девчат.   
Кавказ. Кошевые Иона и Татьяна.
   Иона и Татьяна жили обычной гарнизонной жизнью. Переезды, обустройство на новом месте, снова переезды. Иона Арсеньевич пропадал на службе. Татьяна Никитична  справлялась по хозяйству.
   Однажды, денщика Ивана требовалось знатно отблагодарить. Иона Арсеньевич, придя на кухню, пошарил, чтобы такого предложить, увидел бутылку коньяку.
- А, что, братец, пил ли ты когда коньяк?
- Никак нет, ваше благородие.
- Ну, так я тебя , братец, угощу.
  Достав бутылку и взяв стакан, Иона Арсеньевич налил до краев. Конечно, следовало пить из специальной хрустальной посуды, понемногу, грея коньячишко рукой и наслаждаясь  букетом. Но Иван  то был солдат, не ведавший  штампов. Посему, налил Иона Арсеньевич даже не по Марусин поясок, а именно до краев стакана.
- Ну, как, братец, понравилось?
- Не распробовал, ваше благородие, мы к такому не приучены.
   Чуть посомневавшись, не вышло бы беды с денщиком в жарком климате Кавказа, Иона Арсеньевич налил второй стакан, едва не до краев. По Марусин поясок.
Выпив, денщик крякнул, закусил  предложенным  провиантом и вытянулся во фрунт.
- Ну, ступай, братец, отдыхай, до завтра ты свободен полностью.
   Татьяна Никитична, зайдя на кухню по делам спустя какое-то время, увидела едва не пустую бутылку из-под коньяка, и заинтересовалась, куда могло деться постное масло в таком количестве?
   Никто из домашних ничего об этом не знал. Дошло до Ионы Арсеньевича, и догадка погнала его в комнату денщика.
- А, что братец, как себя чувствуешь?
- Умираю, ваше благородие, дизентерия или того хуже, холера. Весь водой изошел.
- Что ж ты не сказал ничего? Разве ты не понял, что пил масло?
- Я, ваше благородие, никогда коньяка не употреблял, думал, может, так и надо, такой вкус.
- Эх, Иван, экий ты  дурень, надо было сказать сразу, а ты еще два стакана проглотил!
  Послали за гарнизонным лекарем, а когда Иван выдюжил, ему были пожалованы три бутылки коньяка, чтобы распробовал и более не попадал  впросак.
  Как все денщики, Иван был страшно ленив. Видимо, служба к тому располагала.
Однажды, он, лежа в своей комнате в послеобеденное время тяжело вздыхал:
- Ой, пить хочу, ой, не могу терпеть, так пить хочу. Ну, если бы сейчас ведро холодной воды, выпил бы залпом! Ой, попить бы…
   Иона Арсеньевич слушал, слушал, да и зовет к себе.
- Иван, подай воды большую кружку!
    Иван нехотя поднялся и поплелся на кухню за водой.
- Будьте любезны, ваше благородие!
- Пей, дурень, ибо из-за своей лени от жажды помрешь!

    Абазовка. Мягкоголовые.
    На участке Мягкоголовых пошла вода. Её было столько, что хватало  на полив всей земли и полив соседних участков. Вскоре, Александр и Марфа послушали совет соседа, Гейльмана, и стали продавать воду на окрестные поля. Всюду пошли небывалые урожаи, земля подорожала, а воды становилось все больше и больше. Была она слегка минеральная, с превосходными качествами. Стали её купорить в бутылки и продавать  в разных магазинах. Было предложено сдать скважину в аренду за большую цену, и Мягкоголовые согласились. А сосед  Гейльман, чей сын расписывался на деньгах в качестве кассира Госбанка, надоумил положить деньги в один из банков Санкт-Петербурга, под хорошие проценты. Так и сделали, и всё удивлялись, что работать можно и не работать, а деньги сами растут. Сотни, а затем тысячи скопились на счету. Восемь тысяч золотом дала вода и аренда земли, прежде, чем всё пошло прахом. Построили хороший дом. Купили того, сего по хозяйству. Собственно, хотя денег было и много, крестьянский уклад жизни мало изменился. Не надеясь особенно на те тысячи работали своими руками. Посевная, забота о плодородных нивах, уборка урожая с полей,  уборка огородов.  Ярмарки. И за скотиной приглядывать надо. И за детьми. И за домом. Вот и вся жизнь.
   Братья Александра соединили паи, да и продали землю. Все равно с их поповнами и шинкарками урожаев не видать. А продав, уехали кто куда в надежде на лучшую жизнь.
    В семье Мягкоголовых подрастали Иван, Леонид, Антонина, Михаил, Роман.  Сестры Марфы Прися и Калина пошли в штундисты за праведной жизнью. Радость их была в добродетельных качествах, какие можно было явить  не обзаводясь семьей. Правда Калина успела родить сына, крещенного как  Венедикт.
- А, как же ласково называть, батюшка? И Веник несуразно, и Эдикт не промолвишь.
- На сегодня такое имя по книгам, а как звать величать в семье будете, дело ваше.
   Так и жили в сытости и достатке. Крестьянский труд был единственным увлечением, даже таких богатых хуторян, как Мягкоголовые.                               

Никитовка. Рудник №5. Савелий Егорович.
    Савелий Егорович построился, женился, завел кучу детворы. К  дому сделал большую пристройку, в которой помещались  трактир, магазин и ночлежка для шахтеров. С годами много денег не требовалось и Савелий Егорович  перешел на работу слесарем. Накопленные сбережения  он благоразумно вложил в акции  акционерного общества Корсунские копи. Семья разрасталась. Женский пол был занят работой по дому, воспитанием детей, многочисленной скотиной и огородами, ну и работой в магазине, трактире, ночлежке.
   Ежедневно на обед приходили то пристав, то настоятель местной церкви, то кто-либо из чинов поселка или шахты. После обеда пили чай, а затем садились играть в карты или лото. И так время летело до вечера. Часто приезжали на совет, как взять уголь в таком-то месте. Бывало, увозили на несколько дней на пролетке куда-то рядом на копи и после привозили назад с деньгами и подарками.
   На обед стали подавать изысканные блюда. Щуку по-польски, судака по-еврейски, научились  готовить фаршмак и штрудель, печь пироги с вязигой и делать разного рода колбасы. Трактир с магазином давали хороший доход. Проценты с акций тоже. 
  Фекла, Мария, Иван, Анна, Петр, Александр, Михаил, Николай, Татьяна подросли и стали присматривать за меньшими детьми, которых было не счесть сколько.
Закаспийская область. Кошевые.
   Развлекались  охотой и скачками. Служба шла своим чередом.  Переезды от баталий к баталиям. Росли дети, чудные Ефросинья, а за ней Вера, Надежда, Любовь и Сергей.  За успехи в службе Иона Арсеньевича отметили многими наградами. Всё было, как нельзя лучше. И тут, как-то на скачках, Татьяну Никитичну  увидал начальник  Закаспийской области генерал-лейтенант  Куропаткин Алексей Николаевич. Увидал, да и ладно, но старый ловелас велел сплести сети, чтобы заполучить очередную жертву. Все знали его повадки, но герою многих сражений все сходило с рук. Увидев для себя возможные последствия, Иона Арсеньевич в один день уволился из армии и выехал в родные места. Когда генерал узнал об отставке Кошевого, страшно расстроился, но было уже поздно, не дотянуться.
   Со службой всё было покончено. Да и хватит уже мотаться по гарнизонам, покорять  азиатские племена и блистать победами в некогда всесильных древних государствах. Мундиры, парады, баталии – всё отрезано. Теперь все время  - семье. Обеспечить детям приличествующее образование, помочь обустроиться в мире, а там, что-нибудь для себя найдется, какое-то  хобби.
   Не сказать, что гарнизонная жизнь так уж сильно тяготила семью. Напротив, среди офицеров было немало мыслящих людей, одаренных многими добродетелями и талантами. Поэты  по двое из каждых трех, на троих один художник, каждый пятый пишет романы,  каждый десятый – пьесы для театра. Сюжеты тем и другим подбрасывала сама жизнь. Где тому Шекспиру, до него только сюжет  Ромео и Джульеты  трижды описали в предыдущие триста лет. А тут, такие коллизии, такие образы, драмы, а характеры какие, где там вашим  Шекспирам, на всякого мудреца и драм, и комедий, и трагедий, да, всего, чего душа желает! И это, представьте, через день, а то и по два случая на день!
   А вот   воссоединиться с семьей надо. Сколько лет по Кавказам, Азиям, дома ни разу не были, как сбежали под венец, так до сих пор одни письма. Ну, вот и здорово, теперь увидимся. 
   
Станица Белая Калитва. Каратун.
     На рубеже веков в семье старого, но обедневшего атаманского рода появился мальчик, которого назвали Павел. У казака одна дорога, станичная жизнь, ну и война, если что. Детвора бегала огородами и буераками, играя в войну, удила рыбу, приучалась хозяйствовать на земле. Как во многих станицах дома были разделены рекой. С одной стороны здешние казаки жили, хозяева земли. А за рекой  пришлые безземельные батраки. Чужие. Павел рос на казачьей стороне. В семье было десять сыновей. Старшие уже работали с отцом в поле и по хозяйству. Младшие пользовались вольностью  и играли в войну. Любимая игра была в пластунов. Полагалось подсматривать за заречной ребятней, которая неизменно была вражеской силой.
   Поставят сеть – разорить! Сидят с удочкой – бросить камень, распугивая рыбу. Павлу больше других сопутствовала удача в игре. Если спрячется, не скоро отыщут, если камень бросит – точно попадет в цель. В мелких пакостях нарабатывался ценный опыт. Ну, а если на одном берегу придется оказаться, тот час случится драка. Часто драку начинали мальцы, потом вступали парни повзрослей, мол, зачем наших мальцов обижаете, а после выходили  казаки и насмерть дрались с мужиками. Атаманские старшины неизменно были на стороне казаков, а у мужиков защиты законной и не было.
  Павел сызмальства щеголял в шароварах с лампасами и кепке с красным околышем на военный манер. Из ветвей прибрежной  ивы мастерили шашки и гоняли днями друг за другом, устраивая баталии переходящие в купание или ловлю рыбы. Словом, обычная детская возня, не без тренировки к будущей большой жизни.
  Детство переходило в отрочество, отрочество в юность, юность во взрослую жизнь. И так было с дедов – прадедов и не было этому, казалось, конца.
               
Имение Кременное. Кошевые.
    Кошевые вернулись  в дом к Татьяне Никитичне. Прошлые неприятности, связанные с побегом из дома, уже не помнились. Куликовы приняли семью Кошевого  и простили. Иона Арсеньевич искал себе занятие  для прибавки к пенсиону по выслуге лет и стал разводить  индюшек. Повзрослевшие дочери  полушутя, полу серьезно открыли в имении магазин.  А зачем крестьянам ездить по уезду по рынкам? Излишки можно скупить, а необходимое  завести на продажу. Так и жили. Занимались лесом вокруг Кременной. Разводили индюшек. Торговали.
   Братья  Ионы Арсеньевича оказались не так далеко.  Иван Кошевой  значительно  улучшил  лесоводство на песчаных почвах вокруг Кременной. Изобрел необходимые приспособления, воспитал специалистов ,  переработчиков.  Понимал лес и знал, как его успешно разводить. Вскоре, с расширением строительства Курско-Азовской  железной дороги возникла большая потребность в шпалах. И дело это было поставлено на конвейер. Вокруг этого производства возникло целое поселение для которого работа на производстве шпал была прибыльным делом , передаваемым от отца к сыну. 
   Иона Арсеньевич с Татьяной Никитичной  с удовольствием гуляли в тени  сосен на разных делянках. Вот молодая поросль, зеленая, яркая. А здесь посадка сорока лет назад. Рядом  сосны восьмидесяти лет. И дух захватывает, когда глядишь на ста двадцатилетние деревья. Сколько в них величия! Мачтовый лес! С невообразимым духом соснового бора. С вездесущими белками в кронах. Дубы со стволами в несколько обхватов. Приют для косуль и кабанов.
   Ягоды и грибы, дичь и рыба.  Как это богато смотрелось после степей Закаспия, пустоши Самарканда !
   А какие увлекательные поездки делались в Святогорье! Вся семья выезжала покататься на лодках по Донцу, побродить по меловым горам. Многочисленные дачи были уютным пристанищем для  отдыхающих на водах. А какой чай из местного разнотравья! А какое земляничное и малиновое варенье варилось в медных тазах здесь же на дачах!
  После скитаний по военным гарнизонам Азии, Кошевые наслаждались природой родного края.
Областное управление. Борис Львович.
   -Посмотрите внимательно. В анкете есть графа "Участие в Империалистической , Гражданской войнах и приграничных конфликтах".
- Я понял так, что само собой разумеется, что родившиеся после Второй мировой, оставляют тут пропуск.
- Эту анкету составляли умные люди и не надо стараться быть умнее их.
   Ну, ладно, чтото бытует в семье как легенда, а правда ли, нет ли, легенда и есть легенда,устное народное творчество. Важные вехи, конечно, можно подтвердить документально, даже если косвенно. Вот фотографии, вид на жительство, свидетельство о браке. Попробуем сформулировать как это могло быть, вооружившись памятью, запечатлевшей настроение, отношение к тем событиям. Жаль, что люди умирают, свидетели могли бы рассказать гораздо больше. 
Абазовка. Мягкоголовый.
   Катилась мировая война. Далеко от нее даже не  было заметно, что это мировая, пока не стали ощущаться недостатки в продовольствии. Налоги росли. Людей все меньше оставалось в деревнях и городах. Наконец, участились преступления. То одну усадьбу сожгут, пограбят, то другую. В шестнадцатом году при видимости порядка ночами стали закрывать дверь и подпирать бревном, на окна примудрили тяжелые ставни. В лабаз вдруг поступила рыба в огромном количестве и такая вкусная, такого приготовления, что поступала на столы только разве в Петербурге. Люди, несмотря на нормальную пока еще  жизнь, обозлились, сосед готов подраться с соседом, брат с братом. 
  Обсуждать новости стало опасно. Могли легко сцепиться. Батраки плохо работали, долги  отдавать не спешили, погода испортилась. В лабазах пропала колбаса. Потом за колбасой пропал сахар. Зато  на людей нахлынули вши и блохи.
   Ночью спалили имение Гейльманов. Из Кошманивки передали, что ограбили Шейдеманов.
  Как-то вечером , случайно оказавшись у своего поля, Александр заметил чужих людей, ворующих урожай с огорода.
- А, ну, стой! Вы что делаете? Как так можно, чужое брать?
- Молчи, дядя, а то убьем!
   Говоривший так взглянул на Александра, что тот понял, точно убьют. То, что вчера было немыслимым преступлением, стало встречаться просто и повседневно. Кто-то бросил камень и разбил окно. И это не мальчишки озоруют, это зависть гонит взрослых людей  на подобные подвиги.
   Когда терпеть стало невмоготу, решили съездить к брату на Донбасс, проветриться, может как-то успокоится вокруг. И поехали.            
Кременное. Кошевые.
   Как-то вдруг спокойную жизнь Кошевых  нарушили многие неприятности. Работники начали дерзить, продавать лес на сторону, пить и дебоширить, требовать денег и гуляний. Никем никогда не обижаемые, рабочие  стали глядеть исподлобья.  Вдруг сгорела дальняя делянка. Кто-то разорил ограду и стадо индюшек ушло в лес на потраву дикому зверю. Ночью выбили окна в магазине. Приехавший пристав списал все происшествия на  нервы по случаю мировой войны. Доверительно сообщил о беспорядках во всей округе.
   Что ж, не поехать ли в Горловку к брату? Пока тут все успокоится, угомонится. Лес жалко, так он не виноват, не будет, кому дерзить, и лес не тронут, поди. Магазин, что ж, постоит пока закрытым. Дом оставить на слуг. Вещей особо не брать, едем-то не надолго. Так и
сделали. Уезжали  из Кременной, особо не беспокоясь за имущество. Вон оно, на корню стоит, что ему сделается? Успокоится все, вернемся, заживем по-прежнему. Дело налажено, без нас справятся.
  Уезжали не торопясь, ненадолго, совершенно не подозревая, что сюда больше не вернутся. Никогда.
  В Горловке приняли хорошо. Пожили у брата, а как беспорядки только набирали силу, решили остаться подольше. Сняли жилье, а Иона Арсеньевич поступил на шахту в расчетный отдел. Поселились неподалеку от работы, на Еврейской улице.
Белая Калитва. Каратун.
   В станице шум. Играет оркестр, ревут бабы, скачут туда и сюда конные. Ревет скотина. Выносятся столы, накрываются  по-праздничному щедро. Проводы. Держат речь бывалые казаки. Напутствуют молодежь. Практически все уже снаряжены. На одну сторону шашка, на другую карабин. Свои лошади послушно держат строй.  Война была где-то вдалеке, но с открытием Кавказского фронта против турок, внезапно приблизилась к самому дому. Россия сдерживала немецкие войска, оттягивая  их на себя от французской стороны. После вступления в войну Турции против Антанты,
пришлось  выставлять дополнительные войска для защиты Кавказа. Многие казаки Придонья  добровольно выступили  на защиту своего края. Некоторым не хватало полных лет до призывного возраста, но и их брали с собой  вестовыми, в пластуны, для обозной работы. Так, вместе со многими своими сверстниками попал на войну и Павел Каратун.
   Молодежь то и дело трогала оружие, то поправляя, то без видимой причины, просто волнуясь и важничая перед остающимися малолетними казаками.
   Вся станица провожала новобранцев, собрав в дорогу  необходимое имущество. Уходили весело, с песнями, веря в скорую победу  и казачье счастье.
   Еще долго над степью слышна была песня уходящей сотни. Долго висела над дорогой поднятая копытами пыль. Долго стояли,  закусив концы платков бабы. Плакали и тихо молились.

               

Горловка. Легостаевы.
   Кого только не было в Горловке за Мировую, февральскую и октябрьскую революции, Гражданскую. Немцы в касках с рожками, как черти. Белые в мундирах разных добровольческих формирований, но с неизменной мертвой головой где-либо на форме. Махновцы, среди которых не было двух одинаково одетых. Красные в буденовках, как древние богатыри.
   Неожиданно появились на шахтном поселке китайцы. Женщины их стали торговать всякими безделушками и бумажными игрушками. Пройти мимо было невозможно.  Чуть вдали от всех стоял небольшой стульчик и китаец приглашал прохожих лечить зубы. Вскоре выстраивалась целая очередь. В основном зеваки, но после первого удачного лечения, многие спешили попробовать диковинный метод. Пациента усаживали и  заглядывая в рот, без конца говорили что-то на непонятном языке. Затем следовало уточнение, какой именно зуб  вызывал тревогу. Доктор, улыбаясь, брал небольшой крючок и  вынимал изо рта пациента маленького червячка, показывая его толпе и утверждая, что именно он виноват в том, что зуб болел. Теперь болеть                                не будет. Получив небольшую плату провиантом или деньгами, китаец приглашал следующего. Зубы, и правда, после этого не болели. Может, в самом деле, червячок виноват?
   Однажды поселок взбудоражили  представители какой-то армии. Повальный обыск выявил целую группу китайцев, которые оказались коммунистами. Немедленно наверху у школы была построена виселица. Китайцев, после скорого суда казнили. Все, как один, умирали бесстрашно, крича лозунги о мировой революции, и утверждая, что все равно она состоится, как бы того не желали другие. Особую трудность у палача вызвали косички, которые были у всех мужчин. Возникло подозрение, что благодаря этой косичке изворотливые китайцы смогут пережить казнь. Хотели расстрелять, но все же повесили. Китайцы погибли.
   Когда фронт стоял где-то на окраинах города над поселком пролетел дирижабль. Цеппелин тихо проплыл в высоте, блестя на солнце. От него отделилась какая-то черная точка. Точка росла и вызвала неподдельный интерес поселковых девок. Все дивились странному происшествию и гадали, что бы это было. А точка оказалась бомбой и с грохотом взорвалась в стороне ставков, никого при этом не задев. Визг девок перекрыл звук разрыва.
   Ввиду голода ходили по деревням менять вещи на продукты. Ходить приходилось далеко, в богатые станицы Придонья. Однажды шли целым  табором, как налетела конница красная с одной стороны, и конница другого цвета с другой. Все в панике бросились в степь, врассыпную.  Помчалась и Матрона что было духу. Да и угодила в яму. Тогда людей косили болезни вроде чумы и холеры, тифа. Многие мерли в большом количестве. Трупы кидали в ямы, засыпали известью, заливали карболкой, спустя какое-то время зарывали землей. В такую яму и угодила Матрона.
  Когда улеглась баталия, и можно было снова отправляться в путь, её нашли. Вытащили, обмыли в ближайшем ставке, но было поздно, уже на глазах росла температура. Вскоре она умерла. 
   Похоронить не дали. Никого, кто умирал от заразы, хоронить не выдавали. Трупы сбрасывались в очередную яму и засыпались известью, потом заливались карболкой, потом укладывался следующий слой. Где, когда, кого никому не сообщали. Мария, ходившая с матерью на село для обмена вещей на продукты, вернулась домой ни с чем и рассказала о случившемся. Савелий Егорович овдовел, дети осиротели.  Повсюду гуляло горе, и жизнь отдельного человека ничего не стоила. Эту жизнь могли забрать походя белые или красные, или многочисленные банды, снующие по окрестностям, а то и просто, кто был сильнее и менее сдержан в привычках. Государства больше не было и некому было спросить за преступления. Красивые лозунги со всех сторон никого не защищали. Люди мало кого интересовали. Разве, чтобы набрать кого на окопные работы, или на очередную сходку, где очередная политическая или иная сила, стремилась прикрыть свои делишки волей народа.
    Поэтому маленькую трагедию в семье Легостаевых мало кто заметил. 
   Рядом гибли за просто так люди бедные и богатые, за то, что имели нечто ценное, или наоборот, не имели. Не спасало отношение к какому-либо движению, всюду находилась вина. То за то, что сделал что-нибудь, то за то, что не сделал. От этой дьявольской мясорубки не укрыться ни приверженцам старого порядка, ни поборникам нового, ни нейтральной стороне. В жерновах лихолетья перемалывался всякий народ, который только что был сыт, имел дом, покой, семью, работу. В одночасье все стали бедны, лишились какого-либо комфорта, какого-либо покоя и теперь жили мыслью, что когда-нибудь эта дьявольщина, наконец, закончится.
   В семьях был непорядок. Опасность грозила подросткам, которые остались без родителей, либо в больших семьях было не до них. После смерти матери Михаил Легостаев пустился в загул. Ситуация в стране кого хочешь с ног свалит, голова кругом, то война, то голод, то беспризорство. Михаила увлекла романтика неограниченной свободы и он связался с плохой кампанией. Дальше больше, уголовщина, миллионы беспризорников вокруг, банды. В этот омут и погрузился Михаил, совсем потерялся из виду. Уже перед войной он неожиданно вернулся и тешил семью рассказами о Беломор-Балтийском канале, на котором он работал в стройармии. И что было совсем невероятно, вернулся с орденом, как бы вроде за особые заслуги перед Родиной. В семье слушали и не верили. Да, в общем то и правы были. Через шахтый поселок  кочевал цыганский табор и Михаил нашел там то ли знакомых, то ли родственную душу, однако вскоре исчез уже окончательно. 



                Горловка. Кошевые, Мягкоголовые, Легостаевы.
   В вихре невзгод войны, и прочих катавасий,  большинство людей стремилось особенно не высовываться. Возраст  Ионы Арсеньевича, Савелия Егоровича, Александра Федоровича  положительно  влиял на  признание их людьми нейтральними,  до  которых новым властям, меняющимся чуть не ежедневно,   дела не было. Ловили офицеров помоложе.  Ловили за выправку.  Отчего это гражданин так рукой отмашку делает,  будто на плацу?  А почему левая  рука к боку припечатана?  Шалишь, братец, где тебя так научили?  С дедов-прадедов  России служил? Царю-батюшке? А пожалуйте к стенке! С комиссарами было сложнее. Только за язык они попадались, за агитацию. И тот же разговор, с тем же концом – к стенке. 
   Или  налетит, бывало,  конный отряд, и сразу в комендатуру, или   в штаб, реввоенсовет какой. Выведут сердешних, или тут же, или к ставку ведут, на расстрел. Так и лежат потом белые, красные, зеленые или вовсе бесцветные рядом. Смерть примиряла всех. И могильное соседство  звёзд с крестами  напоминало  людям, что перед Богом все равны.
  Александр Федорович осваивал работу составителя поездов. От железной дороги даже дали квартиру в двухэтажке рядом со станцией. Перешел через двор – и на работе. Движение только было почти остановлено, разруха. Но скудный паек, который иногда давали, как-то поддерживал семью.
   Прохожие быстро старались пересечь улицы и скрыться во дворах. Могли запросто остановить и мобилизовать в трудовую армию. В подвале двухэтажки в Бахмуте накапливались пойманые без документов или по другой причине и вместе с другими ожидали своей участи. Подвалы пользовались у всех властей особой популярностью.
  Иона Арсеньевич  трудился на шахте в расчетном отделе, когда  шахта пыталась работать. Но в основном все сидели по домам. Прежняя контора в большинстве своем уехала  в далекий Париж, или застряла где-то в Крыму, Новороссийске. Новые служащие по вызову приходили, но вскоре оказывалось, что  работы нет и надо идти домой. В дедовских копанках ковыряли  уголь, черные борозды которого зимой обозначали все маршруты движения мешочников, тащивших на                санях мешки с углем. Их гоняли все власти, и все с одинаковым результатом. Люди ждали , когда все успокоится, когда пусть хоть какая-то власть установится наконец.
  Савелий Егорович уже был стар работать. Сидел дома, дивился дурости людской, да пристрастился утешать себя самогонкой, которую готовила Татьяна, молодая хозяйка  «Голубого Дуная», питейного заведения, которое  закрывали, закрывали при  царской монополии на водку, да, так и не закрыли. И так не удавалось закрыть кабак ни белым, ни красным, ни немцам, ни петлюровцам, ни махновцам. В годину крушения всех и вся это заведение выстояло, являя собой незыблимый  оплот общества, единственный институт, необходимый людям при всякой власти. Рядом опустел трактир. Закрылся давно магазин. Стояли разграбленные продуктовые конторы общества Копей. А «Голубой Дунай», организованный в хате Татьяны  работал всегда, ассортимент тот же, цены гибкие.
   Граждане, оставшиеся без страны на некоторое время, выживали, как могли.

Война и плен. Каратун.
   Неожиданно, сотню, в которой  служил Павел,  перевели на Западный фронт. К февралю 1917 года  казаки осваивали чужую местность. Павел ходил в пластунах. Однажды, его послали с депешей в батальон. Вечерело, пасмурное небо внезапно потемнело, и наступила ночь. В горах бывает внезапная смена дня и ночи. В лесу, через который пролегал путь, и вовсе было черно. Налетел ветер и крупный снег застил глаза, мешал держаться ориентиров. Деревья шатались, как пьяные. Метель  заносила бекешу и забивала глаза снегом сильнее и сильнее. Конь, попав в яму, сломал себе переднюю ногу. Жалобно ржал он  не в силах встать  в рост. Бедная скотина не               
понимала ,  что с ней происходит, билась и доставляла себе еще большие неприятности. Ждать было нельзя, коню Павел помочь ничем не мог, депеша должна быть доставлена. А батальон – вот он! Внизу в долине. Осталось слететь с горы по заснеженным склонам, передать   депешу и вернуться с помощью за конем.
   Рискуя быть расшибленным  о камни, Павел полетел вниз по снегу. Таких горок ему преодолевать не приходилось. Разве сравнишь кручи вдоль Дона с обрывами Карпат. Спуск оказался более опасным, чем показалось  сразу. Павла подбросило на какой-то кочке и ударило о большое дерево. Дыхание забило, сознание помутилось.   На другой день его нашли. Австрийцы. Повезли к себе в часть, а там присоединили к уже имеющимся пленным. Депешу пришлось уничтожить. Врач, осмотрев его,  не нашел ничего  опасного, кроме ушибов. Несколько дней подержали в лазарете, и отправили в команду, которую собирались везти  дальше. Пришли представители Красного креста, записали кто, откуда, оставили коробки с едой и ушли.  
   Быт пленных был обустроен сносно. Никто не притеснял, работать никто не заставлял. Сиди себе днями, или ходи кругами вокруг бараков. Многие не желали  бы по своей воле возвращаться в строй. Но, как бы хорошо не казалось, Павел решил непременно бежать к своим. Пока это было не просто.  Но в будущем непременно нужно было найти подходящую оказию. И такая вскоре подвернулась.
   После того, как группу пленных отвели на вокзал, Павел понял, что самое время удирать. В вагоне с помощью товарищей сорвал доску.  Пролез под вагон и, когда поезд замедлил на повороте ход, опустился ногами до земли. Почувствовав, что скорость небольшая,  отчаянно упал на рельсы. Когда поезд  скрылся, несколько беглецов собрались вместе и пошли на восток.    К удивлению Павла и его товарищей, им довольно легко было дойти  до границы Российской империи по чужой территории. А еще большим                было удивление, когда они пересекли линию фронта. Малочисленные солдаты в окопах занимались бытовыми делами. Офицеров не видно. На вопрос, а где найти своих казаков, солдаты отвечали, что казаки ушли домой. Едва улеглась в голове эта мысль, как новая поразила своей неправдоподобностью. Царя больше не было. В столице образовано временное правительство. В войсках неразбериха. Где-то постреляли командиров, где-то держатся и продолжают воевать, но не с кем. Австрийцы тоже не спешат лезть в бой. Выжидают.
- А что ж нам теперь делать?
- А что хош. Хош оставайся, воюй. Хош  домой иди. Никто не держит.       Посидев у костра с солдатами, помусолив сухарь, и стараясь придти в себя после стольких новостей, компания Павла разделилась. Он с одним солдатиком  решил идти домой, может по дороге встретятся казаки, прояснится, что делать. Кто-то же должен знать.
   Всюду в пути, где только ни встречалось  скопление людей, шли митинги. Послушав там и здесь, Павел еще более убедился в беспорядке, который произошел в такие сжатые сроки, что многие , как и он , ничего не понимали. Гудела толпа за войну до победного конца. Следом  взвивалась мысль идти домой, навоевались. Тут же накрывала волна  анархистской агитации. Последнюю перекрывали другие лозунги.
   Хаос, безвластие, грабежи под шумок, отсутствие привычной твердой руки убеждали следовать домой, к своим. Там, на Дону, уж есть порядок, как не быть, стоящий с дедов-прадедов. И следуя к выбранной цели, Павел пошел на восток.
   Было бы сподручней ехать поездом. Но поезда не ходят. Те, что есть, набиты солдатами до крыши и более. Толпы мешочников, селян, солдат, анархистов. Как черт из табакерки, откуда ни возьмись,  появились  матросы в пулеметных лентах. Самогон, драки, стрельба, гульба по улицам с такими же пьяными и бесстыдными девицами.
  Спустя какое-то время народ вокруг стал очень агрессивно                относиться к солдатам. И не только народ. Многочисленные патрули злобно вопрошали, почему ты не с нами, браток? Куда прёшь, а воевать кто будет?
 Бесчисленное количество раз Павла задерживали, подолгу разбирались кто, откуда. Агитировали вступать в разные формирования, законные и не очень. У всех поголовно к солдатам были претензии. Сидя под замком, Павел наслушался разных ораторов из числа задержанных. Эсэры, анархисты были более привлекательны, красноречивы, любящие волю. Кадеты, прочие центристы казались бесплодными мямлями. Уже на Донбассе удалось встретить большевика. Показалось тоже справедливо, но только отчасти. Землю крестьянам, это, значит, испокон веков свою землю отдать заречным пришлым батракам? К такому повороту Павел был не готов. Делите фабрики с заводами, раздавайте их рабочим, а в станицу не лезьте!
  Разгоряченный в жарких спорах Павел стремился как можно скорее добраться домой, но как ни старался, октябрь застал его в Донецких городках. Опротивели бесконечные митинги, кругом шла голова от агитации. Появились новые проблемы. Вот он, родной дом, близко уже, да не пускают! Хаоса стало еще многократно больше. Повсюду шныряли разъезды не понятно кого.  Мир перевернулся. Покоя не было  нигде. Дороги забиты людьми туда и оттуда. Все смешалось. Людская масса двигалась незнамо куда. В этой человеческой каше Павел вдруг почувствовал себя плохо, сошел с дороги, прилег, заснул, а открыл глаза через месяц в каком-то лазарете. Волосы сострижены, одежда сожжена, документов никаких нет. Постепенно приходя в себя и вспоминая свой путь домой, Павел пожил некоторое время при небольшой шахтенке. Приспособился помогать на кухне, потом  топил печи, набирался сил. За неторопливыми беседами   с местными мужиками переосмысливал происходящее. Новости, приходящие с новым эшелоном на станцию, так и не стали веселее. Повсюду шла                война, была разруха, голод, бедствия. По-прежнему многочисленные спасители России воевали друг с другом, в то время, как немец  отхватил уже чуть не всю Украину и грозит Дону. В голове  снова ожили, завертелись мысли. Что же это происходит? Кто это всё затеял? Что же теперь делать? Но ответа не находилось ни через военный опыт, ни через идеи анархизма, ни других политических сил.
     К весне 1918 Павел окреп и считал себя в состоянии следовать дальше домой. 
  С трудом преодолев  дорогу, Павел пришел в свою станицу и не узнал ее. Люди прятались по домам, улицы пусты, ночами правит бандитизм. Где-то на Ставрополье пряталось правительство Донецко-Криворожской республики во главе с Артёмом,  в Украине власть делили Центральная рада, большевики, полуботковцы и немцы.
  Поля не засеяны, лошадей увели многочисленные армии. Голод. Мужики из числа батраков  составили коммуну. Ночами их хаты жгли недовольные казаки. Днем казаков искали и хватали, кого попало. Вершился скорый суд, а на следующую ночь все повторялось. В семьях одни бабы. Самые злые враги – соседи. Одни других жгли, травили посевы, убивали из-за угла. Не было семьи, которая не включилась бы в повальный террор всем и вся. Ежедневные похороны, бандиты свои и пришлые, коммунары, добровольческие отряды, красные, белые, анархисты.
   Первым стремлением было отомстить обидчикам своей семьи, но обидчики были из разных  политических сил и, идя против одного, получаешь армию врагов. 
   Набравшись сил и не в силах больше сносить такой беспорядок, Павел записался в партизаны. Так, казалось ему, было лучше всего. Никакой власти, борьба со злом, установление справедливости. Удобно было во всех отношениях, и когда белые накрыли 90-тысячную 11 армию Красной армии, и когда красные  пришли мстить своим
обидчикам. Скрываясь от тех и других, партизаны делали вылазки по округе, короткие стремительные атаки на неприятеля. 
  Но время было гадючье. То здесь, то там устанавливались союзы для достижения превосходства над врагом. Красные с армией Григорьева, белые с Антантой, немцы с Радой и большевиками. И очень незаметно, но быстро отряд Павла примкнул к Красной армии и стал отрядом красных партизан.
   Деникин контролировал Дон и почти всю территорию Украины. В его тылах развернулось повстанческое движение Махно. В Одессе французы.
   К январю 1920 года Павел  побывал под Харьковом, а после его взятия отряд партизан наводил порядок в тылах армии, которая пошла на Киев. А после взятия Киева, наступления польской армии и сдачи Киева полякам, партизан намеревались снова привлечь к активным боевым действиям, но пока собирались, пока получали фураж, провиант, боеприпасы, пока ждали вагоны и паровозы для поездки, Красная армия опять взяла Киев и шла на Варшаву. Погрузка затянулась, а после неудачи на Висле и последующего отступления и вовсе отменилась. Красной армии было не до партизан. Осенью начались переговоры и война  прекратилась. Партизан разоружили и отправили по домам.                Но дома было не так уж мирно,               
 

Горловка. Кошевые, Мягкоголовые, Легостаевы, Каратунов.
   После событий на Дону, жить там стало не возможно. Гражданской войной, как плугом, вывернуло и смешало  всё и вся, не оставив ничего целого. Всюду были остатки. Остатки белой армии, остатки  казаков, остатки красной армии и красных партизан, остатки пришлых  партийцев, командированных устанавливать советскую власть. Отовсюду укоры. Люди разуверились  в  надежде на скорый мир. Да, и какой мог быть мир? Этот застрелил нашего отца, а тот зарубил вашего. Вон, тот  ограбил  наш дом, а этот  живет в вашем. Люди часто перемещались  от жилья к жилью, сорванные со своих прежних обжитых мест. Вот и Павлу Федоровичу пришлось покидать родные края. Разруха,  банды грабителей, многократные попытки установить, наконец, справедливость, погнали его прочь от дома. В Белой Калитве укоризны от оставшихся в живых казаков древних атаманских родов, и там же командированные уполномоченные продразверстки  – ты реши, за кого, сам-то из казаков, может, им помогать станешь?
   А как им помочь? Смешались палачи и жертвы и пробовали как-нибудь продолжать жить. О жизни в Белой Калитве не могло быть и речи.  Чужой всем, казакам – предатель, Красный партизан, коммуне – неблагонадежный, казачий сын. Тут на шахты Донбасса нанимают, взял, да и поехал.
   Оплошность недалеких писарей многим помогла  затеряться. В документах  Павла, писарь,  на российский манер вывел «Каратунов». И Павел Федорович Каратун не стал возражать.
    К двадцать первому году лозунги всех политических сил показали свою несостоятельность и обман.
«Война до победного конца» привела к гибели сотен тысяч людей, разрушению экономического потенциала страны, потере огромных территорий.
«Мир народам» выглядел комично, ввиду повсеместных войн, набегов, военных экспедиций, тайных операций против этих самых народов, терроризма.
«Вся власть советам!» также иронично подчеркивал бесправность периферий. Власть действительно была, но не у многочисленных советов организованных повсеместно, а у некоего Центра, который все больше представлялся в виде призрака одного человека. Центр этот безжалостно стрелял заложников за то или иное прегрешение перед                Центром, набранных из числа, как теперь бы сказали, электората, выбиравшего эти советы и передавшие им власть. На местах бесправные советы были исполнителями чужой воли в ущерб населению, которое их выбрало,  практически не понимая смысла выполнения решений Центра, видя  бедствие людей на местах, которое от нового руководства всё усугублялось. Приличный человек, будь он каким комитетчиком  хотя бы день, непременно бы застрелился из выданного оружия. Но приличных не доставало. В Комбедах и прочих организациях были сплошь вчерашние пьяницы, дебоширы, бездельники. Револьвер был главным аргументом в спорах с ходоками, кожаная куртка главным достоинством комиссара, пить без меры главным личным качеством новых управленцев, а умение отнимать и было управленческим даром. С энтузиазмом они гонялись за бывшими, помнившими прежнюю жизнь, и где-то брякнувшими о её прелестях. Контра наказывалась немедленно и жестоко. Посему старики мудро молчали.
   Борьба «За единую, неделимую, великую» привела к разрушению империи и 
 образованию ежедневно новых независимых государств, границы которых изменялись ежечасно. И даже к разрушению старых семейных связей, поскольку непримиримые обстоятельства поставили одних против других.
  Крестьяне, ухмыляющиеся на лозунг «Земля – крестьянам», эту землю получили, но тут же потеряли, и не только новую, но и ту, которой владели с дедов-прадедов вольно, как слободой.
    "Учредительное собрание" не только не помогло консолидировать усилия отдельных фракций, но и само преобразовалось в  однопартийный орган, за которым всё более явно ощущалась власть одного человека.
   Уцелевшие жители  на территории от Шепетовки  до неясных границ  Дальневосточной республики на востоке, Закавказской федерации на юге и ничейными просторами земли без карты на севере, горестно согласились с отъемом собственности, бесправным существованием, обесцениванием всего и вся,  даже самой жизни, тихо мыкались по этой самой территории, некогда великого государства, в поисках  сытного пристанища, а осев, пытались жить от земли или  ремеслом.
  Видимо, отнятое имущество саднило  глаза новым владельцам. От этого последовала череда переименований заводов, улиц, городов и сел, оставляя лишь безобидно нейтральные. Бывшие шахты Русского общества каменноугольных копей Елена, Альфред, Мария получили просто номера. Теперь это были шахта номер один, номер три, номер пять. 
   Хутор Петруся, с которого начиналась слободская история края, был стерт, как и соседние поселения, с лица земли. Остались Сухой Яр и Житный Яр, жители которых от жадности первыми продали плодородные землю под строительство железной дороги, а после под многочисленные шахтенки разных обществ, а то и просто частникам. Теперь, бесправные и безземельные, едва питались за счет огородов. И те хутора и села, жители которых не продали своей земли ни за какие посулы, теперь  были такие же бесправные и нищие. Никто теперь и не думал покупать землю, обещанную крестьянам. Государство просто объявляло, что такая-то земля надобна  под дорогу, и всё. Спорить было не с кем, и спорщиков ждали земли с более суровым климатом. Совсем непокорные крестьяне собирались в лесах в банды и нападали на своих обидчиков. От этого страдали не многочисленные как монгольские орды обидчики, а свои же селяне.
   Неведомая людям сила горстями сгребала их со своей земли в огромную посудину, перемешивала железной ложкой, выдавливая соки, и с неведомой целью вновь выплескивала народ на чужую землю.
  Желание хоть как-то выжить направляло покорные массы на поля, на               
  заводы и шахты с новыми названиями, по незнакомым улицам чужих городов. Никто не старался запомнить новых названий, поскольку на следующий день они имели уже более новые .
   Улицы имени героев революции, имени революционных дат и событий заменяли старые добрые названия. Но вдруг кто-то досмотрел, что герой был в прошлом анархистом и эсэром, а это плохой пример для горожан. Никуда не годится, давайте переименуем. И появлялись   город Карло-Либнехтовск и завод  Квилинга, волость имени 25 октября и улица Крубской. И если, дорогой читатель, вам встретится в одном городе четыре переулка Пушкина, или три Лесных улицы, то это не от незнания множества авторов литературы или отсутствия фантазии, а просто очередной революционер оказался эсэром и анархистом, а долго думать было некогда.
  
  За паек Иона Арсеньевич дорабатывал в расчетном отделе шахты №1. По старости лет и молчаливому характеру к нему претензий не возникало. Дома он делал комоды, сундуки и прочую утварь. Особенно ему нравилось делать мудреные замки с музыкой.
  Александр Мягкоголовый составлял всё увеличивающиеся поезда оживавшей железной дороги. За паек и ведомственное жилье.
Савелий Егорович Легостаев  ушел на покой по старости лет, изредка обучая молодежь горному делу и давая советы новым руководителям.
Павел Каратунов, переехав в Горловку, пошел на шахту №5 осваивать шахтерский труд.                  
               




         Горловка. Свадьбы.   
   К двадцать четвертому году  Савелий Егорович и Иона Арсеньевич  больше не работали. Изредка  давали советы приезжающим специалистам. Пенсий в ту пору не платили, жили на накопленные средства, да с того, что выращивали на своих огородах.
  Лишившись жены, оставшись с выводком детворы, Савелий Егорович  решил жениться. Хозяйство было сильно уменьшено за первую мировую, революцию, гражданскую. Магазины пришлось бросить. Строения большей частью отдать. Дом, огород, сараи для скота – вот и всё, что осталось. Как-то надо было поднимать детвору, вот и решился на второй брак.
  Татьяна, как женщина самостоятельная, хозяйство объединять не захотела. Живя у Савелия Егоровича, она бегала в свой двор, где заботилась о работе «Голубого Дуная», чем сильно расстраивала своего нового мужа, который считал порядок основой бытия.  На этой почве пошли скандалы. В скандалы втягивались все члены семьи. Татьяна пыталась диктовать свою волю детям Савелия Егоровича, но те, ни в какую, не признавали свою новую мать. Меньшие только дерзили мачехе, а девицы на выданье на дух не переносили её. Ситуация накалялась и Татьяна  по несколько дней жила в своей хате к радости семейства, но после, по настойчивым просьбам Савелия Егоровича, снова возвращалась. Скандалы разгорались с новой силой.
  Неизвестно, до чего бы дело дошло, если бы не  свадьбы.
  Старшую Феклу сосватал Емельян Григорьевич Калмыков с ртутного завода. Грамотный специалист, инженер, приехавший на Донбасс по направлению партии, занимался восстановлением ртутных карьеров и завода.    Павел Каратунов  второй год работал на шахте № 5. Там на вечеринках по случаю какой-то годовщины и познакомился с Марией Легостаевой. Сыграли свадьбу. Еще одна дочь совладельца шахты  стала женой красного партизана, коммуниста. Инструмент тестя, его советы и руководство, помогли Павлу освоить слесарное дело. Не пыльное, но прибыльное. 
    Заботы о новых семьях отвлекли внимание семьи от внутренних разногласий. Но, только на время. Как  только  у Каратуновых и Калмыковых наладился свой быт, у Легостаевых вспыхнула новая волна скандалов. Особенно доставалось  Анне, как средней, не старшей Фекле, которую теперь защищал муж, не младшей, которая  могла  спрятаться за спину отца. Год, два, три и терпение кончилось. Анна  взяла, да и завербовалась на стройки ГОЭЛРО. Уговоры не помогли и оставив семью Анна уехала. Там, как грамотную женщину, ее поставили на склад, кладовщиком.
   В середине двадцатых в стране расплодилось множество мелких жуликов, которые норовили получить  нечто за свое, якобы, героическое прошлое и заслуги перед революцией. Писали мемуары о блестяще проведенных боях и  весьма результативной деятельности в подпольях. Лжегероев стало так много, что правительство предприняло проверку всех участников грозных событий. В каждом городе, волости, уезде были образованы комиссии, которые возились с бумагами или рассказами свидетелей. Работы оказалось много, но ОГПУ, курирующее эту деятельность, работы не боялось. К 1927 году в Горловке проверку прошел бывший красный партизан Каратунов Павел Федорович. Ему был оставлен со справкой о хранении наградного оружия маузер С-96. После проверки на шахте его выбрали парторгом участка, а затем, спустя несколько лет, парторгом всей шахты.
   Дети в семье Кошевых подросли и вышли замуж, Александра, также вышла замуж за Ивана Мягкоголового.

  Он  окончил бухгалтерские курсы и работал ревизором в ОРСе. Иона Арсеньевич, как опытный  бухгалтер, обучал хитростям общей профессии.
  Казалось, жизнь, после стольких передряг, начинает налаживаться.
            
ГОЭЛРО. Анна.
    У кладовщика работа не пыльная. Благодаря грамоте, которой у Легостаевых были обучены все дети, Анна легко справлялась с простым учетом. Её удивляло, что учет был поставлен из рук вон плохо. Никто не контролировал остатки, выхватывали все кому не лень материалы и инструменты, прикрываясь выполнением задания. Свыше                    тоже никакого контроля, за пару лет можно было стащить пол РСФСР, никому и дела нет. Привыкшая дома к порядку, Анна поставила хороший надзор и учет. И так все бы шло да шло, как вдруг…    
   Вдруг, у привыкшей к строгому учету, Анны не хватает мешка муки. Стала проверять, нашла недостачу крупы. Да все не горсткой – мешками! Проверки никакой, но все же не порядок. Давай разбираться. И тут открылось одно интересное обстоятельство. Мешки пропадали только,  когда получал продукты один  кучер-экспедитор. Все сходилось, но как? Между товаром и получателем барьер, только разрыв, в котором весы стоят. Решила присмотреться. 
   Вот, приезжает он очередной раз. Анна, взяв бумаги, пошла отбирать товар, а сама из-за стеллажей смотрит, что будет. Вот, детина  этот, перегнувшись через барьер, берет одной рукой мешок и швыряет его на телегу.
- Ты что делаешь! Ты чье берешь! В тюрьму захотел?
- Да, ну, в тюрьму, никому здесь ничего не нужно! Я же вижу, какой учет и контроль. И беззлобно я, так, пропить. Я тебе всю недостачу покрою, на тебя никто не подумает плохо. Ну, как оно никому не надо, пусть хоть мне будет польза.
- Ты, вот что,  не приезжай больше! Я тебе отпускать не буду!
  Так слово за слово разговорились. Оказалось, Никита тоже грамотный, у отца хозяйство сильное было, все прахом пошло в гражданскую. Сирота, оставшись один, пошел на стройку, а тут конюхом работает. Анна рассказала о своей беде. Каждый вспоминал свою прежнюю крепкую семью, и что с ней сделалось за годы лихолетья.  Общая беда и общие воспоминания о прежней жизни и достатке примирили их.  Недостачу Никита погасил. Озоровать больше не стал. А пока то, да сё возникла взаимная симпатия. Анна поражалась  его неимоверной силе. Никита мог легко поднять хрупкую девушку одной рукой и как в колыбели раскачивать. Никите тоже      понравилась Анна, не глупая, родственная душа, и симпатичная, что еще надо? Разговорившись, решили, что тут им делать нечего, надо возвращаться на Украину, на землю, а там начинать совместную жизнь.    Взяли  свой нехитрый скарб и пошли по рельсам. До самой Украины.

Раскулачивание. Кошевой.
   Сергей Ионович  Кошевой  проникся большевистскими лозунгами и активно участвовал в гражданской войне.  Как ни пытался отец его, Иона Арсеньевич, уговорить, чтобы жил тихонечко в лихие годы, Сергей Ионович был на самом острие атаки. Части особого назначения? Пожалуйста. Продразверстка? Он в продотряд. Военный коммунизм? А иначе нельзя! Кулачье в селах? Выгнать туда, куда Макар телят не гонял!                Скромный, интеллигентного вида, а сколько дел переделано! Ох, неспокойно было в семье. Сколько на высоких тонах разговоров. И отец – именьице-то было? И родня, одни буржуи и кулаки! Вон, Александра замуж вышла за Ивана, а его отец имел землю до революции!
   Многие крестьяне в Горловском районе запомнили этого энтузиаста тех времен. Многих он отправил на выселение в места рискованного земледелия.
   Но, со временем, Сергей Ионович стал понимать, что переменой хозяев земли ничего не добиться. Из года в год крестьянские хозяйства давали все меньше и меньше хлеба. Имущество, переданное новым хозяевам, пускалось чаще всего в распыл. Ведь новые были из бедных, а бедные были от собственной глупости и лени. Они-то и поняли, что проматывать чужое гораздо легче, чем изо дня в день складывать крупицу к крупице. Народ хлынул в различные комитеты, где за паек можно было безбедно прожить, а при власти, даже прожить всласть. Рождались безумные идеи и движения.
   Международная организация помощи революции, Общество за отмену рукопожатий.
   Люди старой закалки скептически взирали на новых энтузиастов. Они-то знали, что копейками членских взносов не сделать революцию в сытой Европе. Да и тут было вполне сносно до революции. С тоской они смотрели на остатки прежней роскоши - хрустальную баночку с позолоченной крышечкой из-под халвы от Мюра и Мюрелиза, лоскут с аметистами от бабушкиного платья, дедушкины, теперь пустующие, комоды, шифоньеры и сундуки с музыкальными замками. Остатки этой старой                              
жизни старались разделить между роднёй, чтобы, вдруг придут с обыском, изъяли часть, а не все. Золотую награду Ионы Арсеньевича за службу на юге разделили на кусочки по числу детей, на будущие золотые зубы.               
Горловка. Дети.
   У Павла с Марией появился сын Виктор. У Ивана с Шурой дочь Зина. У Александра и Марфы дочь Антонина. У Фёклы и Емельяна сын Анатолий. Породнившись ходили друг к другу в гости. Друг другу помагали, чем могли. Особую роль в общении занимала почта. Письма, а большей частью открытые, или как их называли открытки, сыпались как из рога изобилия по старым и новым советским праздникам. Радостно делились вестью, мол, живы, чего и вам желаем.
   В 1933 году разразился голод. Детей старались отослать на хлебные места. Виктора определили на шахтный ставок к дальней родне, служившей на водокачке. Ставок возник на месте первого карьера по добыче ртути, со временем заполнившимся водой. Здесь было вдоволь рыбы и голод не так уж и страшен был. Изредка получали продуктовую помощь по месту работы, так и выживали.
   У Татьяны Легостаевой, работавшей учителем в поселковой школе, в 1934 году родился сын, Евгений.
    


Репресии. Мягкоголовый.
   Перед самой войной Александра Мягкоголового посадили. Поезд на одном из перегонов сошел с рельс. Пустяк, да только время неспокойное, со всех сторон враги злобой дышат, а тут поезд под откос! Всю бригаду и судили. Машиниста и кочегаров отправили в Артёмовск, а составителя, и кондуктора, и начальника станции, осудили на разные сроки, от пяти лет и более, чтобы другим не повадно было. Жену из ведомственной квартиры выселили в стандартные дома.  Александра повезли в Сибирь. Где-то в глухой тайге оставили его на переезде в будке, снабдив мукой и солью. Редкие поезда скрашивали его одиночество. Весной Александр стал возделывать огород и через пару лет отшельнической жизни он практически не зависел от продуктового пайка. Только тоска по семье лишала его радости в жизни. 
   Снова наступало тяжелое время. За двадцать минут опаздания на работу давали пять лет лагерей, так что в городах жизнь была не легче, чем в селах, где действовал закон о пяти колосках. Любовь Ионовна подскочила как-то утром и взглянув на часы сорвавшись с постели помчалась в одной ночнушке на работу, время истекало.
Война.Каратунов.
    Газеты пестрели сообщениями об освобождении Западных областей. На шахте прошел митинг, после которого Павла вызвали в горком.
- Павел Федорович, как ты смотришь на освобождение Западной Украины?
- Вроде освободили уже?- отшутился Павел.
- Положение серьезное – нахмурился секретарь, - надо помочь     товарищам построить социализм. Белополяки притаились, много шкоды  делают, люди там несознательные, не все правильно понимают, смотрят недружелюбно. Бывают теракты. Надо тебе ехать,   тия посылает помочь товарищам местным коммунистам. Так что собирайся, поедешь уполномоченным с товарищем Кривущенко. Пока в Шепетовку, там дальше определят. Нас тут много, а там коммунистов не хватает, поезжай, помоги.    Особой охоты не было, но раз надо, так надо. Пришел домой, сказал Марусе, та в плач. А что делать, надо ехать. Благо, начальник будет свой, с Кривущенко были знакомы с гражданской, поедем, а там посмотрим.   Дорога была сложной. После Киева особенно. Много не болтали, зачем и куда едут. Шахтеры и точка. Долго ехали от станции до городка, считай большого села. В городке разыскали горотдел. Тут уж расслабились, встретили нормально. Сразу поселили, квартира, как квартира, с мебелью от старых хозяев. Куда те делись, Павел старался не выяснять. Сопровождающий рассказал, что народ здесь не добрый, глядят исподлобья. В ближайшем селе убили председателя  сельсовета. Рядом в селе сожгли школу. Кругом саботаж и недовольство. Известное дело, сколько под панами жили, свыклись с эксплуатацией, теперь в колхозе учиться будут. Привыкнут!
   В горотделе дали револьвер, рассказали, за что браться в первую очередь. У Павла был также наградной маузер в большой деревянной кобуре. Подумав, дал строгие инструкции семье и оставил Наган Марусе, а сам пошел на работу с Маузером, так внушительней, казалось. Наган распорядился держать под подушкой, и не на глазах, и всегда рядом.   Мысли кружились в голове. Почему местные украинцы так враждебно настроены? Мы ж братья! От панов освободили. Новая жизнь будет. А с другой стороны, вспоминались перипетии гражданской войны, как неохотно люди расставались со своим барахлом, привычным укладом жизни. Сколько несправедливости пришлось людям испытать, а об ином и вспоминать неохота, сколько
  зла сделали походя друг другу. Кто-то жил в их теперешней квартире, растил детей, зарабатывал на хлеб, а теперь? Да, ладно, что с ними, западники, одно слово, злодии. 
  Вот и первый допрос. По виду вроде не буржуй, а враг все таки.
- Шо дывыся, прыйихалы, виднялы все. Шо вы робыте? Я сорок год свою землю обробляв, сам йив и людей кормыв, а вы все виднялы и все вам мало, хай вас дидько забере, комуняки чортовы! Землю споганылы окопамы, скризь порылы, деж тепер хлиба брать? Житы вчить прыйихав? А що мы тут без вас робылы? Хиба не жылы? А тепер вам и життя наше подавай! Ну гаразд, буде й вам такэ самэ!
- Что ты с ним возишься? Видишь враг конкретно! Таких не перевоспитаешь! Эх, не на гражданской ты мне попался, ну, ничего, и теперь справимся!
   Павел понимал, что против силы не попрешь, но горе простых людей было ему не безразлично. Не за это ли мы воевали, чтобы люди не плакали, не страдали? Когда же, наконец, будет то счастье всеобщее. И разве этот мужик виноват? Вот, волком смотрит, а ведь, задуматься, так и есть за что.    Напрасно Павел предупреждал Марусю «Смотри! Осторожно! Кого не надо не подпускай близко!».
   Толпа женщин ввалилась в квартиру.
- Здрастуйте вам! Пришли посмотреть, как вы тут живете, поучиться. Ой, какие полотенца, а это у вас что, а там как красиво. Вот, что значит люди с хорошей жизни, с социализма.
Маруся растерялась, женщины щебетали, нахваливали ее и квартиру, льстили и так замулили глаза, что не заметила, как все вышли, оставив ее в покое. Присела отдохнуть, те голову вскружили. Ну, ничего, вроде не опасно, если бы со злом вошли, я бы сразу за Наган, тут он под рукой, под подушкой. Протянув руку, Маруся ощутила под подушкой пустоту. Рывком сбросила подушку на пол, револьвера не было! Что делать? Дети! Дети рядом, в норме, а револьвер пропал. Кто-то из   нежданных гостей успел вытащить. Вот горе! Скорее надо Павлу сказать.
   Подхватила меньшего, взяла за руку старшего и помчалась в горотдел.
- Как же так, Маруся, я ж предупреждал тебя, ну, что такое! Ты ж меня под монастырь подвела! Что ж теперь делать? Это же не шутка, не кастрюлька какая, это же револьвер! Из него теперь убьют кого из наших. Что делать теперь? Вот горе!
На шум зашел Кривущенко, послушал Марусю, помотал головой, нахмурился и пошел к себе, поманив с собою Павла.
- Ты, вот что, с этим теперь строго, разбираться НКВД будет, ты, как бы контру вооружил. Давай, ехай домой! Напиши заявление, мол, дети поболели, жена хворает. Я сколько смогу, придержу дело, а там посмотрим, может еще найдется где. 
   Павел всей душой хотел, чтобы клятый револьвер канул в прорву, исчез, испарился. Чтобы никому не приключилось зла из-за него. Но разве изменишь теперь что-нибудь! Наскоро собравшись, оставили ненавистную квартиру, чужая, она и есть чужая, и помчались на станцию.
   Дома побыл несколько дней и пошел в горком просить совета. Все сочувствовали, но ничем помочь не могли. Павел вернулся к привычному слесарному делу на шахте №5. Каждый день после работы томительно ждал, когда придут товарищи из НКВД. Конечно, оружия везде полно, но револьвер выдан на работе, а он его потерял. Да и обстоятельства такие, хуже не бывает. Револьвер у контры и в кого-то сейчас из него целятся. Павел почернел и осунулся, извел себя постоянным ожиданием беды и как-то с радостью даже воспринял речь Молотова об объявлении войны. Теперь все изменится! Пошел в партком, там решали, как отреагировать на события. Лучше всего отправить добровольцев из числа коммунистов, пример показать. Война, ясное дело, вот-вот кончится, надо торопиться. И Павел попросился, мол, а пошлите меня. Возраст за сорок, послать бы кого по моложе, но и так сойдет, для почина. Отобрали пятерых, проверили характеристики, чтоб комар носа не подточил. Павел с радостью узнал, что пока с его характеристикой все в порядке и поспешил домой собираться на войну. 
    Между двумя нарядами, чтобы людей было как можно больше, партком выставил пятерых коммунистов на сцену и под духовой оркестр и пламенные речи торжественно проводил их на фронт. Было это на третий день войны. А после проводов началась чехарда. Военком не знал, что с этими добровольцами делать. Некогда ему было разбираться с ними. У него свое дело горит. И не найдя ничего умнее, отправил всех пятерых в область. Там разберутся! Но и в области  было не до них. И таких добровольцев было полно, от каждого, считай, коллектива. Время шло, а дело стояло. Павел больше поглядывал на не здешних военных, которые появлялись у военкомата. Формировались какие-то части, кого-то отправляли на медкомиссию. Вот, Павел заметил одного прыткого еврейчика, такие своего не упустят и везде успевают. Павел пристроился поближе и улучив момент поинтересовался, не нужны ли тому добровольцы, коммунисты. Внимательно поглядев и что-то прикинув в уме, проворный интендант велел следовать за ним, помочь грузить машину, и когда казалось, что только это ему и надо было, сказал размещаться в кузове среди разного барахла.
 Так Павел попал в 47 стрелковый полк 15 мотострелковой дивизии. Минуя запасной полк, Павел получил обмундирование и стал в строй рядовым бойцом. От старых бойцов узнал, что недавно дивизия освобождала Западные области, стояла в Тирасполе, а с началом войны металась в поисках противника по болотистым местам пока все танки порастеряли. Остались малочисленные брогнеавтомобили и машины.
Окружение под Киевом. Павел Каратунов.
  Павел был измотан постоянными переходами, давно как следует не спал и еще меньше ел. Дни и ночи слились в одно целое и, однажды, он услышал, что гремит не только сзади, но и слева, справа и спереди. Колона заворачивала на поле, но какие-то начальники стали сортировать людей и отправлять кого на север, кого на юг, кого на восток. Встречаемые гражданские сказали, что они уже под Уманью. Снова дивясь положению, Павел вслушивался в далекую канонаду, которая всё усиливалась и приближалась, пока не стали слышны отчетливые звуки стрелкового оружия. Ночами то и дело вокруг всё озарялось вспышками ракет. Руководства не было. Что делать, никто из многих тысяч людей просто не знал. Днем по дороге двигались две колоны в разных направлениях. Все вперемежку. Военные, гражданские, машины разных марок, гужевые повозки и пешие. Такие же, как Павел опытные бойцы стихийно собрались на совет. Обсуждали положение, искали выход среди сотен вариантов. Как-то само собой вокруг них сбилась группа бойцов триста. Поскольку  никакой вариант не имел преимущества перед остальными, решено было укрыться до ночи на краю леса и подождать какое-нибудь начальство. Если немцы  пойдут от поля, будет выгодно вести бой с опушки. Если станут одолевать, уйдут в лес. А если бой вспыхнет за лесом, полем можно перебежать в другой массив. Организовали нехитрое укрытие в виде ячеек вдоль опушки. Мимо все также текла безликая человеческая масса. Где-то впереди ревели самолеты и эту массу бомбили. А далеко сзади видны были дымы и доносились звуки боя. А масса все бурлила и двигалась, топча дорогу. Наутро обе колоны, прямая и встречная, замедлили ход и вскоре стали. Люди начали разбредаться по полю. И тут немцы начали бить по полю из минометов. Масса бурлила, бросалась из стороны в сторону, никто не лег, не укрылся. В отчаянии Павел с товарищами стали кричать, чтобы               
 те укрывались в лесу, под деревья, ложились, только бы не стояли в рост. Но масса не слушалась. Она металась между разрывами, редела, падая совсем не для того, чтобы укрыться.  Откуда-то сверху, спереди на поле выкатилась новая масса народу и также заметалась от безысходности. Многие бойцы были без привычных винтовок, с белыми тряпками над головой, обреченно семафоря о своем бедственном положении невидимому врагу. К вечеру на поле нельзя было смотреть. 
   За ночь сотворилась другая беда. Бойцы разных частей, по прежнему, не имея никакого руководства, набились в ближний лесочек так, что многим приходилось стоять, не имея возможности лечь. Все лезли в самую середину, а дойдя до нее, тут же разводили костер. Товарищи Павла укоряли их за безумие, но никто никого не слушал. Едва стало светлеть, группа Павла покинула опушку и через поле рывком перебралась в соседний массив леса. Утром оставленный лес планомерно обстреляли из орудий. Через поле не видно было ничего, кроме взлетающих в середине леса деревьев, людей, земли. К обеду артиллерия успокоилась. Из леса вышли командиры в фуражках, с белыми тряпками в руках, и направились в сторону немецких позиций за изгиб поля. Спустя какое-то время, несколько командиров вернулось к лесу и из него потянулись на запад тысячи уцелевших бойцов, выбравших плен.
   Лес, где укрылась группа Павла, был в относительной безопасности, но после увиденной сдачи в плен  бойцов из соседнего массива стало ясно, что немцы будут продвигаться вперед и скоро начнут проверять ближайшие поля и рощи. Перебегая по двое или вовсе по одному, пересекли еще несколько полей и балочек и, наконец, оказались в селе, где было много бойцов и командиров, автомобилей и даже несколько танков. Коротко доложив о себе группе командиров с ромбами и шпалами в петлицах, а те кому-то дальше, они получили приказ выставить заслон против поля, за которым виднелся позорный лес.
   После обеда в селе затарахтел мотоцикл и бронетранспортер. Немцы, видимо, не ожидали встретись здесь столько войск. Вскоре бронетранспортер загорелся, а мотоцикл смолк. А спустя час появился и нарастал звук в небе. Маленькие черные самолеты заходили на бомбежку. Когда первый уже пролетел над селом, показалось, что самолеты полетят дальше, но ведущий, перевернувшись через крыло,  пошел в пике. В самолет стали стрелять, но заходил следующий, за ним еще и еще и выстрелов становилось меньше и меньше, пока вовсе не стихло. После того, как самолеты неспешно поплелись на запад, село горело, высокие черные дымы тянулись к солнцу от горящего танка и автомашин. Находящие в заслоне, видели это и переживали свое бессилие помочь. Вскоре пришел вестовой с приказом уменьшить заслон и половиной состава следовать в село, так как, среди обороняющихся были большие потери. Уже на подходе к селу Павел увидел немецкую технику, которая просачивалась между наших полуторок, наполняя улицы. Продолжался бой, рвались снаряды, свистели пули. В стороне заслона, где только что было тихо, также раздавались звуки боя. Павел вошел в село, когда бой уже кончался. И эту группу немцев ждала неудача. Одной из последних пуль, Павел был ранен в руку. Прямо у дома с большим красным крестом на белом флаге. Подскочила полуторка, заметушились санитары, кто-то из младших командиров руководил погрузкой и, увидя Павла, дал команду погрузить и его. Павел возразил, что, мол, рана не опасная, но сказали, что кому-то надо с ранеными ехать, а
здоровые еще пригодятся тут. Когда полуторка взъехала на край села Подвысокое на бугор, Павел увидел входящую в село очередную группу немецких бронетранспортеров. Позже оказалось, что та полуторка была последней, вырвавшейся из-под Умани машиной.
   Всю дорогу полуторку сопровождал запах вспухших на жаре  трупов. Они были всюду. Валялись в  придорожных канавах. В основном, гражданские. А военные лежали кучками и одиноко разбросанные по полям. Сколько удавалось увидеть глазу, все тела, тела, и тела. Чемоданы, узлы, сгоревшие остовы машин и тела. Пестрая одежда, бесстыдно задранные юбки, стриженые затылки новобранцев, брошенные бронемашины и танки.
   Позже, ожидая погрузку в эшелон, Павел слушал передаваемые шепотом вести, что недалеко сдался в плен целый штаб, со всеми генералами. И такие панические новости сопровождали Павла всю дорогу. Госпиталь оказался в Ворошиловграде. В бывшем кинотеатре «Комсомолец» залы были переделаны под палаты, заставлены койками. В воздухе летал запах гниющих ран, немытых тел, хлорки и прочих медикаментов. Неожиданно простая, как казалось, рана дала осложнение. Павел выяснил, что пробудет в госпитале несколько недель. Вот бы увидеться с детьми, с Марией. До Горловки совсем не далеко. Вот только документы где-то у докторов. Вдобавок, неожиданно встретился его приятель, работавший военкомом. Приятель дал справку, что Павел курсант Буйнакского пехотного училища, находится в Ворошиловграде на излечении по ранению. Эту справку Павел переслал по почте Марии. Она пошла на вокзал и комендант разрешил получить билет на проезд в госпиталь к мужу, о чем написал на обороте справки. Наскоро собравшись, взяла сына Виктора и помчалась в Ворошиловград.
   Свидание пролетело быстро. Павел тихо сказал, чтобы уезжали подальше, в эвакуацию. Немец не такой, как в прошлую войну, прет с огромной силищей. Сдержать его сейчас не получится. Победа будет, но не сразу. Потому самое главное – спасай детей, уезжай, немец скоро будет здесь.
   Полная впечатлений, возвратившаяся домой Мария застала бунт. Громили магазины, били милиционера, толпа искала директора шахты Ларченко, чтобы посчитаться с ним. Почуяв неладное, заглянула в дом к Ларченко.
- Ты что сидишь? Прятаться надо! Его не найдут, тебе достанется! Бери детей и тикай!
- Куда же тикать? И как? Весь поселок бунтует!
- Глядишь и не весь, остались тверёзые, небось. Давай, через огород к Захару, я только за Виктором забегу и тоже к нему. Захар, кучер конторской пролетки, отвез их в Железную балку к знакомым, Кривущенкам.
   Через несколько дней комендантский взвод навел порядок, расстреляв несколько зачинщиков и разогнав остальных по домам. 

               
Эвакуация. Мария.
   После встречи с мужем и его совета поскорее уезжать, Мария пошла к Ларченко. Вокруг были приметы скорого хаоса. Разгребали все в магазинах, как спичка готовы были бунтовать при малейшем поводе. Отовсюду косые взгляды. Ларченко и сам понимал, что надо срочно спасать семью, но еще оставалась надежда на планомерную эвакуацию семей служащих. Была же еще советская власть! Но власть была уже не та. Что-то не сходилось, не стыковалось. Завод еще ладно, эвакуировать просто, погрузил демонтированное оборудование, рабочих, служащих посадил и готово. А как быть с шахтой? Куда девать рабочих, специалистов? Надежда с каждым днем становилась призрачней, а неразбериха увеличивалась. Пришел момент, когда директор шахты понял, что пора использовать любую возможность. Грузился эшелон ртутян, поговорив с Калмыковым, Ларченко выхлопотал для семей вагон, наполовину груженый оборудованием. Обычный товарный вагон, куда следует точно, не известно, но тянуть дальше было рискованно. Начались бои за Донецк, оставлен Днепропетровск, с севера брошен Харьков. Еще немного и ехать будет невозможно. 
- Маня, как хотите, мы едем, пока не поздно, хочешь, давай и ты с нами.
- А куда?
- Главное уехать куда-нибудь, желательно подальше. А там видно будет. Пристроимся, а нет, так что здесь, что там погибать, а, может, как-то спасемся.
  -Я соберусь быстро, не бросайте. Сейчас мы.
   В конторскую пролетку, которая не раз уже выручала, поместились две семьи и нехитрые пожитки.               



               



 На вокзале не обошлось без приключений. Царила паника. Догружали эшелон, точного времени отбытия никто не знал. Вагон оказался набит какими-то служащими, и пришлось доказывать и прибегать к помощи Калмыкова, которого послушали неохотно и уступили немного места. Как доехать? Холода на носу, а тут нетопленый вагон, ни полок, ни туалета, ни воды.
Кое-как тронулись. Вечерело, и все напряженно притихли, ожидая, что как-то доедут. В неизвестность. Ночь прошла большей частью в бдении, спали кто, сидя на полу, кто на ящиках, на которые сначала никого не пускали из-за ценности оборудования, но потом смирились и сжалились, а, может, не могли сдержать напора матерей. К утру замерзли, старательно обнимали детей, чтобы те не заболели от холода.
   Поезд резко стал и начал визгливо гудеть. Вдоль вагонов забегали, загалдели «Воздух!». Все высыпали из вагонов, стараясь не оставлять документы, и подались в придорожную посадку. В небе нарастал надсадный гул. Стали угадываться черные кресты самолетов, идущих с востока тройками. Скоро стало совсем громко и так страшно от вражеских моторов, что все старались вжать в землю детей и прикрыть их сверху собой. Начался плач. На детей зашикали: «Тише, фашист услышит и бомбу сбросит!». Но фашист полетел куда-то дальше, всей стаей черных крестов. Гул в небе утих, все стали подниматься с земли, отряхиваться, собираться к вагонам. Тут издалека донеслась канонада. Где-то вдали, далеко впереди рвались невидимые бомбы. Что там? Город? Войска? 
    Снова гул начал нарастать и погнал людей прочь от вагонов в посадку. Самолеты шли вдоль железнодорожного пути, видимо ориентир держали по рельсам. Все также надсадно воя моторами, самолеты проплыли в вышине и удалились. Паровоз снова прогудел и люди поспешили в вагоны. Состав тронулся и вскоре прибыл на станцию, но не на перрон, а на самую выходную стрелку.
Предупредили, что стоять будут недолго, чтобы не расходились. Впереди что-то горело, суетились какие-то люди. Кубовая с водой была не так далеко и Мария решила рискнуть. Когда еще водой получится запастись. Бегом помчалась с чайником к виднеющейся кубовой, а там уже толпой собирались люди. Вдруг нога скользнула по мягкому и осклизлому под песком. Удержавшись, чтобы не упасть Мария машинально оглянулась и увидела проступающую сквозь песок кровь. Глянула на свои ноги, все ли в порядке. Огляделась и увидела такие же пятна крови, проступающие сквозь песок. Еще продолжая идти к кубовой заметила на деревьях странные куски какого-то барахла и длинные, белесые гирлянды. Уже стоя в очереди, слушала последние новости. Немецкие самолеты, пожалевшие их состав, отбомбились по станции. Горели остатки вагонов эшелона, который шел впереди них. А в эшелоне были пленные немцы. Вот и досталось им от своих же. Вон, на деревьях кишки висят, а железнодорожники песком трупы присыпали наскоро. Правда тут и наши лежат и немцы, да, кто теперь разберет.
   Через несколько бомбежек, эвакуированные научились различать гудки паровоза, когда разбегаться подальше, а когда собираться в дорогу снова.
    На одной станции, даже не станции, а так, полустанке, обнаружились цистерны со спиртом. Удержать людей не было никакой возможности. В дело пошли бидоны, ведра, фляги - все, что под руку попадалось. Тут же стали пробовать несмотря на протесты начальников. Дальше дорога была веселей, только утром ожидало горькое похмелье – спирт не был питьевым. Многие умерли, иные страдали желудком. Дед Савелий в свои преклонные годы не удержался, тоже пробовал дармовой спирт, а утром стал слепнуть. Но это еще ладно, многие молодые вовсе умерли от отравления, так и не доехав до станции назначения.     Так ехали долго, меняя на полустанках вещи на еду, деньги давно кончились. Вокруг была настоящая зима, вдоль путей намело барханы снега. Слушали тревожные сводки «Информбюро» где удавалось. Узнали, что Горловку сдали. Тревожно провожали воинские эшелоны, едущие к фронту с веселыми солдатиками, которым суждено было лечь в снег во встречных боях и лежать до весны, когда немцы заставят местных жителей стаскивать окоченевшие трупы в блиндажи и окопы, наскоро присыпать землей, предавать забвению.
   С фронта гнали эшелоны разбитой техники. Горелые танки, гнутые пушки, бесформенное железо. К фронту неслись платформы с новой техникой. Исправно работала дьявольская мясорубка,  и их состав часто простаивал, пропуская воинские эшелоны.  
   Наконец прибыли в Прокопьевск. Тут по спискам зачитали, кто остается. Сошли на твердую землю, прошли в вокзал греться. Комендант зачитывал фамилии, а помощник раздавал адреса. Каратуновым достался большой деревянный дом в два этажа. Там уже жили несколько семей местных и эвакуированных. Хозяин долго смотрел, горестно вздыхал, затем прошел, показал, где расположиться. Намерзшись в дороге и на вокзале, обрадовались домашнему теплу. Дом хорошо протопили, даже в майке было жарко. 
- Здесь спать будете, захотите, ширмочку сделаете, отгородитесь. В бочке вода, пейте, хорошая. На ужин, чего сможем, дадим, позовем.
На ужин была картошка в мундирах  и чай заваренный на каких-то ветках. Приспособившись на ночлег, сразу заснули. После долгой дороги не верилось, что пол под ногами не движется в такт перестуку колес.
  Утром Виктор, сын Марии, проснувшись, поспешил к бочке, ткнул висевшим ковшом в бочку, а там лед. Пробив корку, зачерпнул воду, которой всю дорогу не хватало, и сразу выпил.
Хозяин велел собираться, мол, едоков добавилось, надо за продуктами                ехать. Мария хотела ехать тоже, но хозяин сказал, что одного Виктора                хватит.
   Лошадь тянула сани по наезженной дороге в каком-то азарте. От нее поднимался пар. Дорогу окружали высоченные ели. Но вскоре иней сел на ресницы и смотреть по сторонам стало неудобно. Ехали достаточно долго. Дорога стала уже, потом совсем пропала, и лошадь тянула сани по нетронутому снегу. Взъехали на бугор, и внизу оказалась река, одетая льдом. По каким-то приметам хозяин определил место и стал ковырять лед. Сделав прорубь, опустил в неё привезенный багор и притих, нащупывая нечто. Виктор дивился странному приключению, дороге, реке, странной рыбалке в проруби. Наконец, хозяин поддел и достал из воды один за другим два мешка. Один, обваляв в снегу, положил на сани, другой  пробил привезенной большой лейкой и, велев Виктору держать наволочку, отсыпал из мешка сахар. Все было похоже на сказку. Сказочная дорога, сказочные деревья, сказочные мешки из-под воды. Дома оказалось, что в другом мешке мука. На обед были оладьи из тертой картошки.
    Мария пошла на работу. Её определили в столовую при ФЗУ. В ней кормили и ФЗУшников и работников всех мастей. Виктор пошел доучиваться в школу. Вместо тетрадей писали на газетах. Потихоньку жизнь входила в привычное русло.
    Ввели карточки, и обязанностью Виктора стала отоварка их в лабазе. Длинные, нудные очереди, стояние на морозе было не самым любимым занятием. Однажды, неся полученные продукты домой, Виктор попал на гоп-стоп. Дорогу перегородили, спереди подошли, угрожая, сзади присели, и Виктор полетел вверх тормашками. Несколько ударов ногами потушили свет, а когда пришел в себя, вокруг никого не было. Только в луже крови лежала буханка хлеба.
   Дома долго сетовали на происшедшее, но делать нечего. 
   После школы приглашали разгружать вагоны на станцию, и Виктор стал там постоянным участником. Немного давали продуктов, что-то   перепадало от охранявших вагоны солдат. Виктор научился заводить троса крана и цеплять крюки. Выгружали танки и пушки, и прочий военный металлолом. Его переплавляли на местном заводе, и он становился снова танками и пушками. Иногда из танков несло запахом смерти. Где-то внутри валялась оторванная рука или нога. Как-то в разбитом немецком танке Виктор нашел пистолет. Отдать? Или спрятать? Вот теперь кто сунется за хлебом, вот теперь получит! И пистолет был надежно спрятан.
   Мария показала хорошую сноровку в приготовлении различных блюд и к лету стала заведующей производством. Работы прибавилось. Кроме ФЗУшников, водили кормить пленных немцев, работающих на заводе. Как-то у мусорных бачков она заметила старичка в полосатом азиатском халате. Он отыскивал что-нибудь съедобное в отбросах. Посмотрела раз-другой, жаль стало, вышла, вроде как прогнать, а сама ткнула ему за пазуху вареную картошину. Тот что-то пролепетал на незнакомом языке. Но картошина не могла помочь кардинально, дедок слабел, болел и однажды умер прямо у мусорных баков. Лежал, пока приехала на лошадях бригада  врачей. Стали его осматривать, а за пазухой халата и в его полах нашли пачки денег. Все были в недоумении, что ж ты не поел, как следует, зачем тебе теперь деньги.
   Весной посадили картошку. Просто ткнули в землю очистки со столовой, а вырос замечательный картофель, один в один. Виктор приспособился делать картофельные оладьи и голода не знал. В классе он был самый упитанный. Как-то незнакомый офицер подозвал его и пригласил посещать курсы разведчиков. Это предложение весьма Виктору понравилось, и оказалось, что требовалось много читать, изучать, заниматься спортом, стрельбой. Виктор успевал и в школе и на курсах разведчиков и по-прежнему ходил на разгрузку вагонов на станцию или завод.
  Писем от Павла долго не было. Нового, Прокопьевского, адреса он не                знал, а семья не знала его нового адреса полевой почты. Все же, как и все жители, с почтальоном старались не встречаться глазами, опасаясь, что он принесет в дом беду.
   Как-то незаметно пролетало время. Однажды на курсах разведчиков сказали, что завтра необходимо перебираться в казармы, скоро выпуск и  отправка на фронт. Это был удар для Марии, которая уже стала привыкать к своему положению эвакуированной. Все наладилось, жили сытно и вдруг лишиться сына!? Пошла к командиру курсов, говорила, что муж пропал без вести, а теперь и сына потерять, так зачем и жить. В общем, отговорила, Виктора отчислили с курсов и на фронт он не попал.
    Прошли тревоги и как-то раз, после сеанса в кино Виктор увидел своего обидчика, который избив, отнял продукты. В кинозал вела лестница и Виктор, укрывшись за ней, поймал гопника за обе ноги сразу. Тот кубарем покатился по ступеням и оказался под проворным Виктором. Съездив от души по физиономии и насытившись местью, Виктор слез с поверженного противника.               
 
Ст.58-я . Мягкоголовый Александр.
   Александр Мягкоголовый мыкал срок на переезде. Ни радио, ни газет, ни поговорить с кем. Когда привозили продукты, он видел, как настороженно вели себя гости. Ну, что же? Он же преступник! Привык уже за пять лет. Исправно нес службу, заботился о земле, которая давала ему богатый урожай.
   Поезда стали проноситься чаще. В основном, то были воинские эшелоны, которых из осознания своего положения Александр скромно сторонился. Вышел, отсалютовал, мол, порядок, и баста. Гнали пульманы с людьми и платформы с техникой. Но, вот что странно, с некоторых пор поезда зачастили и в обратном направлении. Были они странными, угрюмо смотрели глаза товарных кондукторов. Платформы пестрели обломками танков, пушек, самолетов. Иные поезда несли на бортах вагонов огромные красные кресты в белом круге.
   Как-то один состав остановился на его перегоне. Солдаты высыпали размяться у вагонов, скручивали самокрутки.
  Александр, не удержавшись, спросил, не госпиталь ли едет куда?
- Ты что, дед, война ж идет, ты что не знал? Раненых эвакуируют.
- С кем же война?
- Ну, даешь! С немцем!
- А Донбасс чей теперь?
- Наш, но пока мы отступаем. Заберем назад, не сомневайся! Дай срок!
   Поезд ушел, а Александр все думал, как там, в Горловке, живы ли, здоровы, сыты? И что за жизнь такая, то революции, то войны, пожить бы людям, а не дают.

   
Вязьма.Волков
 
   После техникума Николай попал на Финскую войну и чудом остался жив. В марте 40-го поехали назад, на Дальний восток, к месту службы, а доехав, практически сразу, отправились снова на войну, которая еще не началась.      
 Дали приказ на погрузку. Молодой младший лейтенант успевал во всем. Довоенная специальность помогала ориентироваться в лабиринтах железной дороги. Дело спорилось. Платформы быстро наполнялись техникой, ремонтными мастерскими. Легкие Т-37 свободно размещались на платформах. Окутанные брезентом, они казались грозными машинами..
Заботясь о погрузке, Волков недоумевал, где поедут люди. Платформы одна за другой уходили на горку, где формировался состав с техникой. Платформ было уже очень много, а вагонов для личного состава все не было.
   После погрузки, вернувшись в часть, задал вопрос комбату.
-Не дрейфь, Волков, с шиком поедем, в купе. Зачем же с техникой? Она железная, пахнет дурно. С ней только взвод охраны поедет. А мы налегке, да с ветерком, раньше их на месте будем.
   Так-то оно так, только, боязно, как-то. Ехать через всю страну,  а ж под Оршу. Время-то военное, а ну как разминемся? Да и личное оружие приказали сдать до конечного пункта назначения. Нет, на Финскую ехали совсем по другому. Ну, то пусть у командиров голова болит. С ветерком, так с ветерком. И он пошел от комбата, который яростно начищал сапоги, напевая «броня крепка, и танки наши быстры».
   Состав с техникой отправился. Все еще переживая за отъезд танков, Волков спросил командира, когда же мы поедем?
- Да, не переживай ты так, Волков, догоним! А, там, пока догоним, немца уже разобьют, выгружаться в Польше будем, а то и в Германии. Да по Рейну на наших амфибиях! А там дамочки разные! Парижанки всякие! Подвезти просятся. Все нормально будет, посмотришь. Это тебе не Северная война, лето на дворе, тепло!
  И тревога за дело опять улеглась на какое-то время. Потом подали команду грузиться в вагоны. Долго спорили, кто едет в каком, каждый хотел ехать или с друзьями, или в середине, где меньше трясет. Или у вагона-ресторана. Но его не было, и разговоры пошли, что договаривались плохо, интенданты не досмотрели, можно было с шиком по стране проехать, с удобствами. Да, недорабатывают пока эти интенданты
   Эшелон медленно преодолевал расстояние от Дальнего Востока до фронта. Уже приспособились к тяготам и лишениям службы. Доставать продукты, спиртное. Настроение у всех веселое. Даже приподнятое. Сводки ясно говорят, что мы бьем германцев, но при этом отступаем. Это чтобы втянуть их на нашу территорию, а там дома и стены помогают. Ничего, побьем!
   Волков, младший лейтенант инженерного батальона, больше молчал. Побьем, конечно, но Финская, в которой он участвовал, показала цену. Помнил он и кучи замерзших трупов у дорог, и замерзшие танки, бесполезно стоящие вдоль обочин. Были там и мины ловушки, и снайперы кукушки. Был мороз, холод, смерть и идиотизм командования, как главная причина бесполезной гибели тысяч солдат. Похоже, что и здесь будет так. Все было не понятно. Зачем послали танки в другом эшелоне? Разве не было бы проще формировать эшелоны так, чтобы и техника, и экипажи, и ремонтники были вместе. Ведь это война, надо предусматривать, всякое может случиться. А теперь едем личным составом в одном поезде, техника в другом. Видимо, далеко от фронта высадят, подготовят к бою. А, как иначе? 300 километров от Москвы уже, но едем вперед и вперед. Потихоньку ползем, в основном по ночам, долго стоим, пропуская встречные  поезда. Люди, люди, люди…
   Поезд стал. Вокруг лес.
- Пойду, узнаю чего  стали.
   Командиры рады были размять кости. Высыпали из вагонов, ходят в ближних рощах. У паровоза толпа с напором наседает на  машиниста. Туда и пойдем, узнаем, как да что.
- Дальше не поеду и все!
- Почему?
- Дальше немцы! Дороги дальше нет! Или возвращайтесь, или вперед идите, я еду назад, в Вязьму.
- Ты, что, мы тебя под суд! Должен доставить нас к месту назначения!
- Нет теперь места назначения! Немец впереди!
- Откуда известно, что ты паникуешь?
- Вон, бой впереди! Не слышите разве? Не поеду и все! Скажут, специально к немцу завез! Не поеду! Хоть кричи, не кричи, не поеду!
- Товарищи командиры, долго ли нам еще ехать?
- Да, уже приехали.
- Нам-то куда надо было?
- Там теперь нас не ждут.
   Посовещавшись, командиры решили спешиться. Вести личный состав назад, от фронта, было слишком рискованно. Можно было поплатиться серьезно. Ехать дальше, в неизвестность, казалось тоже не разумно. Высадимся, тут лес, разберемся, где мы, найдем жилье, пошлем узнать, где наша техника и оружие.
  Так и сделали. До вечера оборудовали места отдыха, насколько можно было это позволить. Октябрь на носу, ночами холод пробирает до костей. С составом отправили на разведку своих представителей, и он потихоньку пошел назад, в Вязьму.
Пока искали какой-нибудь ручей или реку, пока соображали, где нас высадили, наступил скорый вечер, а за ним ночь. Почти без перерыва, день и сразу ночь. Как будто кто свечу задул в избе. В темноте хорошо слышны звуки взрывов. Далеко на западе. Закутавшись  и выставив часовых, уснули беспокойным сном. Утром, придя в себя ото сна, с удивлением и тревогой крутили головами, канонада была слышнее, чем вечером и ближе. Но, это ладно. Хуже, что теперь звучало и на севере и на юге, далекая подкова грохотала и нагоняла тоску.
   Понемногу подъели припасы и начали голодать. Из Вязьмы никто пока не вернулся. Движения по дороге не было. Посланные на разведку               
бойцы, хотя какие они бойцы, даже штыков при них нет, жилья не обнаружили. Ни рек, ни ручьев. Все занялись сбором грибов и ягод. Стихийно образовывались кучки у костров, где в кружках и редких котелках, а то и просто на палке, пекли, варили снедь из того, что попалось под руку.
    Спустя несколько дней непрерывных совещаний, командование решило отправить еще одну разведку. Из руководства. Штабисты выступили перед личным составом, успокоили, заверили, что никто не забыт, временные трудности, и т.д. и ушли.
   По ночам стали пропадать люди. А оставшиеся стали кучками энергично беседовать, ища выхода. Канонада была все ближе. Начались болезни. Наевшись с голоду, неизвестно каких ягод, грибов, многие поболели. Мучились животами. Идти куда-либо теперь было не возможно. Лазарет рос не по дням, а по часам.
   Так и не дождавшись разведку, командиры из штаба объявили, что посылают новую, себя. Это было странно, командиры почти все ушли в разведку, оставив лагерь, который все больше становился лазаретом. Лечить было не чем. Есть было нечего. Вокруг одна неизвестность. Теперь еще и командиры ушли.
   Спустя несколько дней загромыхало на востоке. Подкова стала кольцом. Оставшиеся командиры разных мастей, опустив глаза, сказали:
- Вот, что, лейтенант. Остаешься за старшего, мы уходим в разведку. Если кого встретим из своих – пришлем подмогу. Поступай по обстоятельствам.
   Обстоятельства были не утешительные. Лазарет был наполнен дизентерийными больными, здоровые уже все разбежались кто куда. Состояние больных не улучшалось, да и не могло. Перспектива была самая, что ни на есть, печальная. Вокруг никаких своих частей не было. Одна канонада всё ближе и ближе подступала к лагерю. Ни одна    группа, ушедшая в разведку, не вернулась. Могла ли? Теперь остался один одинешенек с больными бойцами. Что дальше? Вырос в лесу, лишнего не понесет в рот, но ждать неизвестно чего…
   Всё же жалость к людям, мучившимся болезнью, оставила при лагере. Им он был нужен, хотя яснее ясного, что уже никто из своих не придет, не поможет. Но, людей не бросишь…
   Еще несколько дней помогал, кому, чем мог. На западе канонады не слышно. Да и на севере, юге  тоже редкие далекие разрывы и всё. Так, пребывая в неизвестности и ожидании, заметил людей на велосипедах. Радость от того, что встретились хоть кто-то, после долгого коллективного одиночества не могла скрываться и на лице появилась глуповатая улыбка. Дождались, немецкий патруль. Приблизились, осмотрели дизентерийное войско, показали рукой на запад. Ком! И сами уехали. Какое «ком»! Лежат недвижимые соколики! Остались, будь что будет, ждем что дальше.
   Еще несколько дней забвения и скрип телег в стороне в лесу.
-Здравствуйте!
-Здравствуйте!
-Нам сказали помочь вам переехать в нашу деревню.
-Кто сказал?
-Так, немцы, сказали, бойцы гибнут, надо лечить, везите сюда.
  Вот тебе раз! Так это же плен! А, что делать? Людей не бросить! Да и сам ослаб с этим лазаретом. Другого пути нет, как к немцу ехать. Погрузились, поехали. 
   В деревне, даже не в самой деревне, а рядом в лесу, лазарет продолжился. Всех переписали. Бойцов осмотрел какой-то немецкий фельдшер. Никакого лечения нет. Еды тоже нет. Бежать надо. Этим бедолагам я уже не помогу ничем. Пока никакой охраны нет, надо бежать. В лесу не пропаду,  лес прокормит. Потихоньку, куда-нибудь, а приду. Улучив момент, когда  никому не было дела, перемахнул через колючку и скрылся в лесу. Догонять никто не стал.. 
- Прощайте, братцы, я вам больше не помощник! Не поминайте лихом!

Партизаны. Волков.
  Двигаясь на север, к себе в деревню, Николай останавливался на ночевку в лесу, прячась от случайного глаза. Всюду встречались островки разбитой техники, танки, машины, трактора. Разбросанные в беспорядке вещи. У одной кучи хлама подобрал брошенную шинель. У другой повезло найти шапку. Вокруг следы побоища. И трупы. Много трупов. Один прислонился спиной к стволу сосны. Рука правая отброшена, из нее выпал наган. На виске запеклась кровь. Мужественное лицо, старые, почерневшие от крови  бинты на груди, генеральские петлицы. Тоже в разведку ходил? Что же это за война, что генерала защитить некому? Вооружившись пустым наганом, пошел дальше. Больше всего было жаль ребячьи стриженые затылки испорченые  пулями. Пленные. Сколько же их здесь полегло!
    В конце октября выпал снег, стало холодно, как зимой, мороз до двадцати градусов, а форма была летней. Увидев деревеньку, решил присмотреться и зайти на огонек. Несколько часов наблюдения показали, что в деревне немцев нет. Стал подходить ближе. Навстречу вышел мужик с топором.
- Чего тебе? Иди стороной!
- Зачем так строго, обогреться хотел.
- Много вас тут обогреться хочет, иди, куда шел.
- Может, хлеба дашь?
- Иди, а то дам топорища попробовать!
  Ушел, что было делать.  В следующей, вроде как и войны не было. Бабка во дворе возится по хозяйству.
- Бабушка, пустите погреться.
Долгий взгляд. Кто кого переглядит.
- Иди, погрейся, милок, долго не засиживайся, немцы лётают на дыркалках своих. Пока нет, заходи.
  В избе тепло, пахнет хлебом. Где-нибудь спрятаться бы, на каком сеновале, да поспать, сил набраться.
  В миске картоха и кусок хлеба.
- Поешь с дороги, отдохни. Какой день выходишь-то?
- Забыл. Под Вязьмой мы в начале октября были.
- О-хо-хо. Тяжкая война выпала. Много народу полегло. По лесу могилы одни. Пленных все колонами гнали, а теперь притихло.
- Ваше село минуло, вроде.
- Соседнее, зато, не обошло. То наши стояли, то немцы. И от тех, и от тех натерпелись. Скотины нет, что с огорода собрали растащено. А зима только начинается. Хочешь, ложись у печки, если кто явится чужой, я тебя толкну.
   У печи тепло, вытянулся с удовольствием, погружаясь в дрему. Перед глазами картины разбитой армии. Торчащие из снега танки, машины, руки, ноги. Незаметно провалился в небытие.
- Вставай, просыпайся!
- Здравствуйте!
Силясь быстрее придти в себя после сна, Николай пытался разглядеть вошедших и понять, что к чему.
- Окруженец?
- Да, вот…
- С нами пойдешь, партизанить будем! Пойдешь?
- Отчего не пойти.
- Ну, давай, собирай манатки. Пошли.



       Котовка. Авраменко.
   В Котовку без всяких боев вошли немцы. Погонявшись за курами, насытившись молоком и яйцами, подались дальше, а от фронта пришла другая часть, то ли выздоравливающих, то ли легкораненых.
  Коля, племянник  Авраменко, был в том возрасте, когда особой разницы не замечал, кто был рядом, свои, чужие. Солдатам мальчонка понравился, и каждый день щедро одаривался шоколадом, печеньем, или еще чем, сроду не виданным в селе. Через год он уже сносно чирикал по-немецки.  С интересом разглядывал своих сверстников на небольших фото, которые были у каждого солдата в кармане. Части сменялись, но Коля неизменно был завсегдатаем их жилищ и  с интересом разглядывал фото новых мутер, швестер, зон. Какая-то группа забавляясь, учила его ездить на велосипеде. Учителя сменялись, а искусство управлять  велосипедом, стоя на педалях через раму, совершенствовалось.
  В сельсовете, где верховодил староста, вошел в привычку новый порядок. Фронт был в нескольких сотнях километрах, вокруг села степь до горизонта. О партизанах слыхом не слыхивали. В селе жили в основном деды, бабки, и молодухи с детьми. К некоторым вернулись, отпущенные из лагерей военнопленных, мужья. Так бы и тянулось, но вдруг стал вопрос выезда на работу в Германию. Никто особо не рвался ехать в неизвестность. Староста, по давней традиции, бросал жребий, чья семья пошлет от себя работника. Выпало и Авраменко. Четыре дочки, старшая заневестилась уже, младшая еще себе ладу не даст. Кого послать? За старшую испугались, не обидел бы кто, младшая сама не выживет. Дуся и Шура – две претендентки, но у Шурки здоровья больше, придется ей и ехать. 
 
 Молодежь, отобранную для работы в Германии, свезли на   ближайшую станцию. Там их осмотрели врачи, выдали какие-то бумаги и погрузили в товарные вагоны. В дороге мучила жажда и голод. Съели всё, что брали с собой. На станциях стояли мало, да и из вагонов не всегда выпускали. Наконец, поезд остановился, и какие-то люди стали сортировать, кому, куда идти.  Кто покрепче отбирался на завод. Шурка с подружкой решили сказаться больными и ничего не умеющими. Думали, может назад отправят.  Потом отбирали на фабрики. Потом еще куда-то. В конце концов, Шурка осталась одна. К вечеру приехал старый, толстый немец на одной ноге. Хмуро глядя на Шурку, он долго недовольно сопел, все разглядывал, разглядывал, затем махнув рукой, велел садиться в пролетку. Дорогой все попытки заговорить терпели неудачу. Юсуп, как звали хозяина, недовольно бурчал, гневно сверкая глазами. По приезду Шуру определили в сарай, где держали свиней, жестами показали, что делать, и она осталась одна. По наивности, Шура думала, что утром всё переменится, но пришедший Юсуп жестами повторил, что ей делать, чем кормить свиней, где брать, а на вопрос «а я что буду есть?» указал на корыто из которого ели свиньи.  Шура обиделась, решила, что с ней неудачно шутят, что всё не взаправду, но в обед на свой повторный вопрос Юсуп повторно указал на корыто разразившись гневными непонятными словами.  На другой день, голодная, продрогшая, обиженная, сопровождаемая недобрыми взглядами и недовольным бурчанием Юсупа, Шура заботилась о свиньях, но всё вываливалось из рук. В голове кружила одна мысль – «казалы хвашисты, а воно так и есть, хвашисты, ще и яки! Що робыть? Скилькы выдержу, помру тут, мабуть. На що було так далеко везты, можна було и дома вбыты. Не хочу цього терпиты, не хочу до смерти!»
  Дорогой она заметила небольшую речку с мостиком. «Зараз побижу, та втоплюся, а терпиты не хочу!» И Шурка побежала, бросив посреди    двора ведро с кормом, за поселок, к мостику через реку. Дорогой дала волю слезам, а добежав до реки, вытерла слёзы, решительно взялась за поручни, перегнулась, разглядывая темную воду. Вдруг кто-то окликнул её. Шурка думала, что это Юсуп догнал, но, обернувшись, увидела не молодого полицейского. То держал велосипед и внимательно разглядывал Шурку.
- Was ist passiert? Was wollen Sie?
Снова хлынули слезы. Шурка, плача, повторяла, что лучше утопится, чем будет жить, как свинья и есть с ними из одного корыта. Полицейский, как мог, расспрашивал её, а Шурка снова и снова твердила о своей беде. Каким-то непостижимым образом полицейский понял, что случилось, а его спокойный, добродушный тон несколько успокоил Шуру.
-Commen, gehen, bitte.- Он жестом пригласил ее следовать за собой.
   Шурке было уже все равно. Пусть хоть стреляют, хоть вешают, не буду жить со свиньями. Всю дорогу до дома Юсупа она сквозь слёзы выговаривала свою обиду, все, что наболело за эти два дня. Во дворе Юсуп вежливо приветствовал полицейского. Тот задал несколько не понятных Шурке вопросов, затем спокойно вынул резиновую палку. Шурка отвернулась и закусила губу. Бей, фашист!
   А полицейский несколько раз ударил палкой Юсупа, который жалко стоял на одной ноге. Шурка опешила. Юсуп безропотно сносил удары и стоял, покорно склонив голову, вытянув руки вдоль тела. Шурке стало, даже, жаль его, одноногого старика. Она пыталась что-то сказать полицейскому, но тот спокойно пристроил палку к поясу, развернул велосипед и жестом поманил Шурку за собой. Дорогой полицейский, где словом, где жестом рассказал Шурке, что у Юсупа на восточном фронте погиб сын, потому он так зол на русских.
   В полицейском участке Шурку заперли в камеру. Снова ничего не понимая, она   улеглась на жесткую лавку, и ,измученная переживаниями, уснула.
   Утром ее разбудили, принесли еду,  и она с аппетитом съела все, что было в тарелке. Казалось, так вкусно ее еще нигде не кормили. Потом ее вывели во двор, где уже ждала двуколка. Пожилой немец приветствовал ее, прикоснувшись к своей шляпе. Шурка смутилась и заняла место. Всю дорогу новый хозяин пытался с ней поговорить, но беседа не клеилась. Вскоре они приехали на большой двор. Большой каменный дом, каменные сараи, диковинная колонка с большим колесом посреди двора и много других рабочих, которые с интересом разглядывали ее. Потом выяснилось, что в хозяйстве были чехи, поляки, француз и американец. Шурку приветливо встретила хозяйка с двумя дочками и повела показывать дом, открывая двери, и показывая, где что находится. Дойдя до столовой, большой и светлой, хозяйка пригласила Шуру сесть за стол, показывая, что хочет накормить её, но Шурка отчаянно запротестовала. Тогда хозяйка предложила большую чашку кофе с молоком. Кофе не понравился, но Шурка выпила и поблагодарила. Потом вышли во двор, и хозяйка показала, где держат птицу, где коров, где лошадей. Когда дошло дело до свиней,  Шурка напряглась.
    Все работники помогали понять, что от нее требуется и Шурка взялась за работу. Дело было привычное, животные и сараи были чистые и Шурка с удовольствием работала. Ближе к полудню француз, прошмыгнув мимо, сунул Шурке сверток. Украдкой заглянув в него, Шурка увидела коричневый брусок и решила, что это взрывчатка. Француз-то был военнопленным. Припрятав сверток, продолжила, как ни в чем не бывало, работать. Позвали на обед. За большим столом сидели все вместе, хозяева и работники. После обеда было принято отдыхать и все разошлись по комнатам. Улучив момент, француз спросил
 - Ну, как? Шоколад понравился?
- Тю, а я думала, что это взрывчатка!
   Спустя некоторое время, Шурка втянулась в режим. Было чудно, что молоко не перегоняли на сепараторе, как дома, а в высоких тонких, как стакан, сосудах опускали в колодец, где молоко само разделялось. Хозяйка подарила Шурке чемодан, чтобы та хранила в нем свои вещи. А к чемодану дала белье, несколько платьев, туфли и разные диковинные штучки. Когда случался праздник, все одевались, делали прически и шли гулять на озеро. Хозяева были довольны работящей Шуркой, а Шурка никогда в своей жизни так роскошно еще не жила. На маленьких, 6х9, фото она сама себя не узнавала. Прямо артистка какая-то!    







Горловка. Оккупация.    Практически сразу, как началась война, объявили, чтобы приемники, у кого есть, сдали. Пока сдавали, пока собирались вывезти, лежали они кучей на Советской улице. Просто насыпом. При отступлении, никто их не вывез, тем более, не уничтожил, не вернул обратно. Но три дня в городе не было никого, ни своих, ни немцев. Кто посмелей, взял с кучи и отволок домой приемник, какой захотел. Но это кто посмелей.       Война докатилась до Донбасса. До обидного быстро был потерян Донецк,тогда Сталино. 383-я стрелковая дивизия, шахтерская, после боя под Александровкой разошлась по домам. Но в 74 стрелковой дивизии уже знали, что и враг смертен. Отступление от границы, Киевский котел, дальнейший откат на восток - весь путь был покрыт не только позорным сообщением об оставленных населенных пунктах, но и трупами врага. При каждом удобном случае не упускали возможности еще и еще огрызнуться. Вот, под Днепропетровском как красиво мост отправили в Днепр, вместе с танками и мотоциклистами. Хоть  и пришел приказ отойти, больше, чем на  200 километров, чувство, что враг смертен, скрашивало жизнь. И теперь, вгрызаясь в землю под Горловкой, бойцы уже не паниковали, не терялись, не мучила их тоска от поражения, но знали, что и врага можно бить.
   В конце октября по раскисшим дорогам немец пер уже не так прытко.  А ночами подмерзало, и падал снег. При дивизии был сформирован 130 отдельный моторизованный батальон под командованием капитана Браславца.  И люди там подобрались замечательнейшие. Опыт позволял им делать свою работу не просто по долгу службы, но с каким-то озорством. От Донецка тянулось, выжимая части Красной армии, южное воинство итальянских берсальеров.  Итальянский экспедиционный корпус генерала Мессе.  Для них война становилась все печальнее. От границы они не встречали серьезного сопротивления и шли за Вермахтом, поедая в селах кур, грабя города. А тут, во второй половине октября, пошел снег, и начались морозы. И движение замедлилось одним дневным переходом от села к селу. В Михайловке это чирикающее воинство расползлось по хатам, перепроверило сараи и огороды и, угревшись у печей, дремало, скучая по далекой Италии. Никто не ожидал никакого подвоха от неприятеля, потому караулы также безмятежно дремали, зарывшись куда-нибудь в теплое место.
  Треск мотоциклов  в ночи мало изменил картину зимней спячки. Но треск автоматов, взрывы гранат выгнали первых проснувшихся на улицу под пули и осколки. А те, что поумней и осторожней, выскочили в выбитые рамы на огороды и стремглав пустились в темноту ночи. Их, беспрестанно чирикающих, преследовали только пули, которые зло вжикали рядом и со шлепками сталкивались с кем-то в темноте. И кто-то падал, на него наступали, спотыкались, падали, перепрыгивали и неслись дальше  и дальше.  До Беева  леса. Здесь стайка чужеземных птиц зачирикала с большей энергией и возмущением, перебивая, и, не слушая друг друга, делилась переживаниями.  Поскольку  продолжали прибывать отставшие солдаты, перекличку решили отложить  до утра. Убедившись, что противник больше не преследовал их, стая разбилась на пары-тройки и щебет потихоньку стих. До утра берсальеры жались друг к другу, пытаясь согреться, возбуждение скорого отступления долго не давало заснуть, но к утру сон взял свое, и воинство в полудреме встретило рассвет.
    Чем больше солдат просыпалось и решало встать на ноги, тем громче возобновлялся птичий щебет иностранных слов. С новой страстью обсуждали вчерашнее нападение. Перекличка определила, что отсутствует около двух сотен  берсальеров. Одни восприняли счет нейтрально, другие зачирикали об этих идиотах, которые за всю ночь не смогли найти большинство. У некоторых глаза стали печальными от догадки, что же могло произойти с отсутствующими. Галдящая толпа желала немедленной сатисфакции и в таком  гудящем строю двинулась показать этим русским, что берсальеры настоящие воины и не боятся неприятеля, тем более уже разбитого на границе.  
  Степь была светла и просторна, колея дороги плавно поднималась к  селу, невидимому из низинки.  Все было как вчера, только откуда-то взялись эти занесенные снегом бугорки. Их сначала по запальчивости пытались обходить, но затем рассмотрели, что это не природные образования, а их друзья, брошенные при вчерашнем бегстве.
   -О, Джузеппе - кто-то узнавал друга убитого и закоченевшего за ночь, ставшего холмиком. Это в них шлепались злые пчелы, вжикающие в ночи. Укус оказался смертельным. Постойте, так это Джузи захрипел и упал. Он, видать,
 
 просил о помощи, да кто же услышит последнюю просьбу остывающих губ, когда все неслись сломя голову в спасительный лес.     Ну, русские, держитесь, теперь вам покажут, как умеют воевать итальянские берсальеры. Вам сейчас покажут, сейчас увидите.  Толпа проследовала селом, иногда раздавались горестные восклицания над чьим-то трупом - о, мама, мия. Жажда мщения гнала их вперед, где в километре за селом виднелись две высотки, опоясанные ходами сообщений. Выкрикивая проклятия и галдя, масса, считавшая себя солдатами, приближалась все ближе и ближе к высоткам, и уже начала подбадривать себя выстрелами, как вдруг в этой массе вырос дымный серый цветок, затем другой, третий.                - Мама мия - откуда у русских минометы?  Да это же наши минометы, они захватили их ночью и теперь убивают нас из нашего же оружия.
   Звуки боя глушили яростные крики наступающих, делая их очередными бугорками в ровной степи. И когда передние уже легли, задние поняли, что им предстоит снова бежать в спасительный лес, только теперь днем, наперегонки со злыми пчелами, которые вчера убили стольких друзей, а теперь прилетят, возможно, и за тобой.
    Солдаты 130 ОМСБ были рады такому случаю отомстить захватчикам, не вполне точно, но быстро закидывая итальянцев минами. Лейтенант Триязыков и еще кто-то сел на мотоцикл и попробовал догнать отступавших. Кто не смог быстро убежать, лег на улице Михайловки, некоторых взяли в плен. Проверили брошенный обоз, собрали оружие, боеприпасы и вернулись вполне довольными собой. Так бы воевать и воевать. Но, вскоре пришел приказ отходить в город, поскольку с севера в город входила 9 пехотная дивизия итальянцев «Челере», с запада приближались немцы, группа Шведлера, с востока обошли, захватывая Рыково, берсальеры 52 дивизии  «Посубио рома». Горловка оказывалась в мешке.
   Войска отошли в Федяевку, затем на Таганрогский пост и, наконец, в сам город.
       Такой же бой прошел в Андреевке. Спустя день было странным видеть, как по степи ходят группы русских и итальянцев и никто никого не трогает. Каждый хоронил, как  мог, своих. У последнего здания за Штейгерской  горной школой стояли кучкой женщины, ожидая группу мужчин, которые, как казалось, тоже заняты похоронами. Они вернулись кто с сапогами, кто с брюками, или   шинелью. Это были мародеры. Советской власти больше не было, армии было не когда, вот и осмелели всякие падальщики, стали  выворачивать карманы своих защитников, сдирая с убитых амуницию.
   - Моего не видел - жалобно спрашивали солдатки, еще неделю назад проводившие мужей на войну.
  - А ты сама сходи, глянь - огрызались мародеры.
  - Да, боязно - вздыхали женщины и роняли слезу.
    Во дворе дома 11 по ул.Горького стояла пушка. Старая трехдюймовка на воловьей тяге. Два вола вытащили ее и потянулись за нею солдаты всех мастей куда-то на восток. А через день  кто-то из командиров привел одного вола и, собрав жителей двора, объявил, что вернутся, обязательно вернутся, но сейчас предложил поделить вола на всех во дворе, поскольку как-то надо жить, а когда вернутся еще не известно.  И застрелил вола. Повсюду шла метушня. Грабили базы и магазины, растянули сданные приемники, кучей лежавшие на Советской улице. Из 16-го дома пионер Гриша Архипенко  помогал матери запасаться провиантом на брошенной базе НКВД, но увидел художественные краски всех цветов в тубах и не смог удержаться - пока мать таскала съестное, несколько раз сбегал, пряча в карманах художественные краски.   2 ноября в проулке застрочил пулемет. Бахнуло раз-два взрывами.   Кто-то застонал.  Его окликнул торопливый голос - «ранен,  куда,  ну держись,  держись, поднимайся,  давай сюда…».
   Все стихло. На сковороде поджарили какие-то ошметки от вола и собрались обедать, как вдруг в окно постучали...
Старшая женщина приоткрыла занавеску и увидела итальянского солдата, который что-то тарахтел на не понятном языке подкрепляя слова жестами, из которых поняли, что он придет потом жить сюда, чтобы место никто больше не занимал.    
 -Так они же с ружьями придут, как же я не пущу?- возражала хозяйка.
    Но, снова у базара бахнуло, и солдат побежал туда. Побежал, да и не вернулся больше. Может лучше нашел, а может...
   В первой квартире этого дома родился мальчик - Костик.
               
   Утром 3 ноября пошли за водой - водопровод взорвали при отступлении - а у колодца на улице  Технической уже толпа баб.
Но там же, у  колодца, человек с ружьем. Все стоят притихшие, на расстоянии. Через время одна, кто по бойчей, подошла и словами, а больше  жестами попросила набрать воды, на что солдат не русский сказал, указывая на  колодец
 - Прего,  Прего.( По-итальянски:  пожалуйста, пожалуйста). Но, не искушенные в языках бабы нахмурились, одна из них, глядя решительно, сказала:
- Сам прыгай, черт нерусский!
 Так началась оккупация.

               
    
Война. Мягкоголовый Леонид.
    Оборонять высоту поставили всех, кого могли. Собрали из разных частей 846 человек. Командиру обещали дать подкрепление, как только начнется бой. А пока  закрыть брешь в обороне не кем. День боя начался с артобстрела. Вся высота покрылась воронками, вывороченными деревьями, разбросанной амуницией. Сразу после помчались по высоте связисты. Большая часть телефонных линий была порвана. И в то же время пошла пехота. У немцев не было другого шанса вырваться из окружения. От этого они яростно сражались не на жизнь, а на смерть. Волна за волной шли цепи, стреляя на ходу. Орудия стихли, но из укрытий били миномёты. Цепи редели, но снова и снова пополнялись новыми солдатами, падали, вставали, снова падали, снова вставали. Оценив потери в первый час боя, командир связался с руководством, требуя обещанное подкрепление.
- Будет, будет тебе подкрепление! 
- Когда? Жмут фрицы, не удержать нам поз… алло! Алло! Опять нет связи! Связисты – на линию!
   К полудню посылать было уже некого. Связисты уходили и не возвращались. Убило или ранило – потом узнается. Бойцов посылали по линии и они, восстановив связь, чаще всего оставались на скатах высоты бурыми бугорками.
- Алло! Ромашка? Ромашка? Алло? Есть связь!
- Алло! Дайте подкрепление! Немцы, не считаясь с потерями прут… алло? Алло?
- Боец – на линию, провода скрутить и вернуться!
Очередной боец уходил и не возвращался. Посылали следующего. Ещё и ещё.
- Алло? Алло! Подкрепление будет? Я ранен! Нас мало… алло? Алло?
   Немцы уже выдыхались, было видно по огню. Но, и наших оставалось мало. Заканчивались патроны. Замолчали пулемёты. Доносились взрывы гранат – неужели так близко подошли? Земля уже была сплошь усеяна людьми. В форме цвета хаки и фельдграу. Усталость  валила с ног. Ни сил, ни патронов больше не было. Стрельба стихала. Вскоре на склонах высоты всё кончилось. Связи не было, да и некому было связываться. Вокруг были лишь мертвые тела. Свои и враги. Поднявшись, уцелевший сержант осмотрелся.  Ни души  вокруг. Вдруг вдали слева поднялся еще один. Свой. Пошли на встречу друг другу. Вдвоем веселей. А после, с другой стороны, поднялся ещё один. Собравшись, посидели, осмотрелись. 
- Может, еще кто живой? Давай обойдем, пока немцы не нагрянули.
Обходя высотку, нашли еще четырнадцать раненных бойцов.
   Тут и помощь пришла. Подъехали на нескольких грузовиках.  Рассыпались по окопам, засуетились.  Командир  подразделения подошел  к солдатам,  оставшимся после боя. Долго, молча, смотрел, хмурился. Дал команду грузить раненных, ну и трех оставшихся отправил в тыл, в штаб.
   В штабе избегали говорить с бойцами. А что скажешь? Дали команду – три дня отсыпаться, отъедаться, отдыхать.
   На третий день все трое решили вместе сфотографироваться у штабного фотографа. Всё же память, домой послать, да и самим вспомнить, если живыми останутся.
  Дома долго удивлялись, что за люди на фото в письме сына? В следующем письме прояснилось – это сын после того боя мало узнаваемый стал, изменился, а с ним двое, оставшиеся в живых и на ногах, от восьмисот сорока шести.
   При обороне какой-то станции под Оршей Леонид Александрович даже сбил самолет, не сам конечно, но при, так сказать, активном участии, как вычислитель. Видимо еще действовал как какой-то номер расчета, поскольку был ранен и отправлен в тыл. Это его и спасло в бесконечном отступлении до самой Москвы.
   При выписке из госпиталя Мягкоголовый  распределен был снова в артиллерию ПВО, под Москву. В виду нехватки кадров, Леонида Александровича поставили командовать над формирующейся частью. Так и сказали:
- Доверяем вам, Леонид Александрович, новую, не обученную, не обстрелянную и совершенно из далеких от войны людей, воинскую часть, которую частью сделать надлежит именно вам!
   Ну, дали список личного состава, на первое время, сухой паёк, опять же на первое время, сказали, где будет часть стоять и напутствовали вникать в дело, организовывать жилищные и другие условия совместно с председателем сельсовета, ну и проявлять терпение. Так и сказали,
80
терпение вам сейчас нужно как никогда, не волнуйтесь, не переживайте, враг будет разбит, победа будет за нами. А как совсем будет туго - в районе есть телефон, звоните, если что.

      Леонид Александрович, с таким-то образованием, с такой-то головой, подошел к делу практически. Сразу раззнакомился с председателем, местными жителями, кому, сколько поставить можно, где установить орудия, как маскировать, где пункт боепитания устроить, и по уставу чтоб, и хоть не стреляют пока, фронт далеко, но для зенитной артиллерии это не впервой, выдюжим. Труднее всего давалось справляться с излишним вниманием местного населения. Население, женский пол в основном, видел в  Леониде всю Красную армию. Единственный военный человек на весь район, шутка ли! Всем было интересно что, как, где, когда. И   Лёня утомлялся пребывать в лучах славы и всеобщего внимания. Чтобы как-то отвлечь себя от надоедливого народа, он принимался знакомиться с личным составом. Конечно, он никого в глаза не видел, но была тетрадь, переданная в штабе, и там были общие сведения о составе части. Фамилии были все больше не русские. Список пестрил Фельдманами, Зильберкранцами, Розенбергами и Синявскими. И если это обстоятельство по началу не вызывало ничего определенного, то со временем обрастало самыми замысловатыми догадками. После многих мучительных размышлений, собравшись с духом он, наконец, решился поинтересоваться в штабе, а, собственно, где же люди? Где матчасть, наконец? Долго ли ему здесь отбиваться от надоедливого народа, когда воевать будем? Под это непростое дело ему председатель выделил подводу. Шутка ли, в райцентр ехать. Провожало Мягкоголового  все село, весь женский пол. Тормозок, а как же, соорудили, ну там, просто все, оладьи, сметана, яиц десятка два, кто знает когда назад, буханки две хлеба, четверть молока, кусок сала, ну и еще чего-то. Прослезились, прощаясь, как водится, все же свой уже, не чужой. Долго ли, коротко ли, приехали в район. Нашли почту, там же телефон. Началось длительное ожидание. У всех, а присутствовали только государственные люди, дела были неотложные. А кроме того связь была не постоянная. К вечеру дозвонились. На другом конце провода долго не понимали причины беспокойства. Сиди себе и жди - чего проще! Список есть? Есть! Жди! Будут люди! Будут орудия! Все
будет! И войны еще хватит. Но распекали как-то не злобно, скорее умоляюще, и результатом переговоров было распоряжение посетить склад и получить продукты, а заодно и фронтовые сто грамм. Возвратившись, Леонид еще больше начал волноваться, поскольку вникал в смысл существования своего подразделения .Это была часть, где "воевали", а проще сказать, просто косили от армии таким образом различные деятели искусств, знаменитые музыканты, научные деятели, которых нельзя было прикрыть бронью. По иронии судьбы, люди эти носили сплошь иудейские фамилии. Документально они "воевали", реально оказывали посильную помощь умственным трудом. Еще пару -тройку раз Леонид выходил на связь, и было это в дни, когда ему жилось особенно хорошо. Но после этого совесть влекла его в далекий район, где мытарства у телефона хоть как-то оправдывало его не участие в войне. Видя его настойчивость, начальство отвечало адекватными мерами. То прислало ему новенькую форму, то повысило в звании. И вот, однажды, прибыл старшина. Радости не было предела! У Мягкоголового  появился живой подчиненный. Настоящий старшина. Он был старше, носил залихватский усы и затянут был ремнями по уставу. Еще быстрее нашел он общий язык с мирным населением и с их председателем, и Леонид Александрович постепенно, но неуклонно отступал на задний план. Плохо разбиравшиеся в знаках различия женщины признавали за старшиной старшинство и по всем вопросам шли именно к нему. Мягкоголовый живо представлял себе, как по деревне бегают усатые сынишки, точь в точь лицом как старшина. Семейная традиция предвидеть худшее побудила Леонида Александровича рвануться на фронт еще раз, и на этот раз весьма удачно. Получая предписание в штабе части ему дали понять как высоко ценят его службу, и даже представили бы к награде, останься он еще на какое-то время, ну нет так нет, не держите обиды, кадры спасать на войне ой какое нужное дело, и вам, несомненно, это зачтется, и последняя просьба - нельзя ли об этом не распространяться, все же это тыл, шпионы всякие, и получив заверение, что все будет шито-крыто, начальство пожало руку и отпустило.


      Немцы пришли и в декабре на митинге у Артемугля, где прежде проходили демонстрации трудящихся, объявили новый порядок, одним из требований которого было - приемники сдать! Ну, сдать, так сдать.
    Бывало, немцы, обычно грязные солдаты с передовой, выгоняли всех в сарай, а сами оставались в квартире, хозяйничая, как им вздумается.   Но, такие оставались  не долго,  вскоре их вновь подхватывал вихрь войны и они уходили, как и приходили, ни здрасьте, ни до свиданья.
   Но, в основном, первым появлялся денщик, или какой-нибудь порученец, осматривал все комнаты, решал, подходят или нет, определял, где будет жить постоялец, а где жильцы, и что от них ожидалось.
   Однажды пришел такой, то ли денщик, то ли интендант какой-то.  Все посмотрел, удовлетворенно по - улыбался,  распорядился убрать лишнее на его взгляд из большой комнаты, и переставить в неё то, что ему казалось, там пригодится.
   Вечером он привел нового постояльца. То почтительно забегая вперед, то пропуская вперед старшего офицера. Наконец, показал подготовленные апартаменты. Старший легко кивнул, гут, окинул взором всех, от прабабушки до внучки и, определившись, поманил старшую женщину к себе- "матка, ком". Коротко распорядился, что, когда ему подать. Затем подвел к приемнику размером с шифоньер, принесенному  двумя солдатами, и жестами вполне доходчиво объяснил -  к приемнику не прикасаться, иначе, палец продемонстрировал, как петля затянется на шее провинившегося - "капут".
   Был он строг и черен. Такой черной формы еще не приходилось видеть. Позже соседи в полголоса сказали, что ходит на работу этот немец то ли в гестапо, то ли в СД. Во всяком случае, нечто страшное о его работе вполне соответствовало его черной униформе. Всегда сдержан, опрятен, подтянут, никак не выдававший своей заинтересованности в разговоре с домочадцами, когда приходил, все невольно притихали.
     Но, ко всему привыкает человек, и к страху тоже. Целый день немца нет, а приемник стоит себе. Разве вечером постоялец включит его, не надолго, и то приглушено, для себя, только через закрытую дверь слышно эфирные звуки.
    Жажда новостей одолела  осторожных женщин и однажды, проводив немца на службу, Татьяна Никитична и Александра Ионовна тихонько прошли в комнату и, набравшись смелости, включили приемник.
   Тихо-тихо, едва ловя ухом шум эфира, она нашла знакомую волну, и чуть погодя  прослушала сводку «Совинформбюро».
   Впечатлений хватило сполна на этот вечер, и следующий день. И от избытка чувств, женщины делились ею с соседями и знакомыми на   рынке.
   Так и пошло. Немец на работу - бабушка к приемнику. Не злоупотребляли особо, и не кукарекали на всю Ивановскую, а только стали веселей от сопричастности к великим событиям, происходящим где-то на фронтах  Второй мировой.


      Все бы и ничего, но однажды, привычную картину нарушил строгий голос немца, пришедшего с работы
    - Матка, ком!
       Может чего надо ему? Без задней мысли Татьяна Никитична с готовность подошла к постояльцу
 - Чего изволите?
    Фашист взял её за руку, подвел, притихшую и начинающую пугаться, к приемнику, и приложил ее ладонь к радиолампам, огромным, как пол-литровые банки.
    Все сразу стало на место. Вот он - фашист, оккупант, не абы какой, а в черной форме, с его страшной работой где-то там. Вот  запрещенный приемник, предательски нагревшийся, а ведь чуть-чуть и послушала. Вот этот жест пальцем вокруг шеи. А, ведь предупреждал, и чего лезть надо было. Вот виселица, мимо которой приходится чуть не каждый день  прошмыгивать на рынок.
    Немец строго посмотрел на перепуганную в смерть бабушку, погрозил пальцем и повторил жест  вокруг шеи, возведя руку выше и, видимо показывая, что если повесить повыше, то будет больнее.  Отвел за пределы комнаты и закрылся в своей фашистской норе. Сволочь!
     Больше приемник не включали, и старались как можно меньше ходить возле закрытой двери немца, даже когда его не было дома.


 Горловка. Кошевая Александра.

   Николай Яковлевич Чаленко  возглавил  «Донбассэнерго». Это очень заметная должность. Одно не так. При немцах.
Николай Яковлевич объяснял Александре Ионовне, которая работала в бухгалтерии энергетиков, что он не ЗА немцев. Он ПРОТИВ большевиков. Немцы не               
 останутся навсегда, говорил он, а мы останемся. Теперь думается, не рассуждал бы, а просто работал, может и жив был бы.
   Он был не за немцев.
   В январе 1941 начали наводить порядок. Евреи, коммунисты должны были зарегистрироваться. Евреи так и сделали. Коммунисты не стали. Евреев начали стрелять. Ночами. Стреляли не так далеко, у переезда через пути, и ночами было жутко слышать залпы и одиночные выстрелы. Коммунисты, не дураки,  подставлять шеи, прятались.
    Однажды, Чаленко вызвал  Кошевую и сказал:
- Александра Ионовна, как живется, голодно?
- Да, как всем.
- Вот что- я вам дам  машину. У вас есть какие-то вещи на обмен? Дам еще машинки швейные, дам документ, поедете от  «Донбассэнерго»  в Марьинский район. Вы же знаете, там у нас русская Греция. Возьмете помощников, я распоряжусь. И, вот еще, возьмете одну семью, я дам бумаги, что это греческая семья, едет к родственникам на юг. Ну, как, справитесь?
- Так, я не знаю, что хоть за семья?
  Николай Яковлевич написал на бумаге фамилию  "Рафаль".
   Везти еврейскую семью чуть не сто километров!  А дома остаются мать и дочка! Случись что, их же тоже расстреляют! Все время до отъезда семья размышляла о рисках и человечности. Рисковать роднёй не хотелось, но и отказаться, казалось, немыслимо, евреи тоже люди. И что делать?
    Сколько было в дороге проверок -  не известно. Бумаги были составлены грамотно, сработали. Старый Рафаль воевал. Его жена с двумя детьми, грудняшками, была перевезена в деревню, в русскую Грецию, где никого не смущали черные кудрявые волосы, нос с горбинкой и  странный диалект. 


Партизаны. Волков.
   Николая, после небольшой проверки, определили в 3 батальон первого полка первой партизанской дивизии имени Дедушки. Порядки не отличались от регулярной армии. Да, и бои велись, как на фронте, с той лишь разницей, что партизаны занимали рубеж на две стороны,
Но спустя время немцы подтянули резервы и разделили партизанскую дивизию на несколько частей. В этот раз скитания по лесу привели его в партицанский отряд другого сорта. Боевые действия не велись, дисциплины никакой. Ели и пили, больше ничего. Что было делать? А, когда-то и спросят, как ты воевал, в каком отряде. Немца бил или села грабил?
  Снабжение организовывалось просто. Батька вызывал бойца и говорил:
- Слушай сюда! Пойдешь, приведешь корову. Если придешь пустой – расстреляем. Не придешь – пишем на большую землю, что ты предатель, перебежал к немцам, знаешь, что с тобой потом сделают?
   И мрачные бойцы шли по селам в поисках коровы.
   Пришла очередь Николая Волкова. Выслушав короткую инструкцию, побрел по лесу. Что делать? Уйти на поиск своих партизан? Так ушли далеко, найду ли. Искать других, но они могут быть такими же, а то и хуже. Идти через фронт? Это тысяча километров по тылам немецким, фронт-то на Волге теперь. Связи с Большой землей у атамана нет, видимо. А, вдруг есть? 
   С невеселыми думами Николай шел лесами, а ноги несли его в родной Порхов.
   Долго наблюдая с околицы за городком, Волков определил, что можно вполне безопасно пройти  к своему дому, к Лидии. Виделись после финской компании, заезжал на побывку. Потом сколько ни пробовал, не удавалось отпроситься. Не помогла ни  беременность невесты, ни уговоры. Сколько же теперь сыночку? Как они там? Как встретят папку?
    А встреча была с целым букетом чувств. И радость и укоризны, жаркие объятия и страх перед будущим. Три дня пролетело, а полученное задание не давало покоя. Время такое, что могут, в самом деле, семье навредить. Или немцы застукают - беда, или после  свои спросят, почему сбежал? Да и угроза сообщить, что Николай дезертировал не шутки.
   И во дворе корова.
   Как мог, стал уговаривать, но Лидия при упоминании коровы разум выключила, нет и всё! Никакие уговоры не помогали. И так, и эдак – нет! И чем больше Николай старался убедить, что корова все одно пропадет, тем настойчивей Лида гнала его обратно в лес. 
   После бурной ночи Николай рано утром собрался, вывел корову из сарая и поспешил в лес. Сзади, кляня своего обидчика, гналась Лидия. Вот уже последние домишки, скоро спасительная опушка, а тут полицай на велосипеде!
- Что за шум?
- А, вот, полюбуйтесь, корову у своей семьи увел! Партизан кормить, будь они неладны! Наплевать ему, что корова эта его же сына кормит!
- Мы разберемся, сами разберемся - Николай повернул корову, думая угомонить Лидию, но полицай ухватился за слово «партизаны». 

- Погодь, погодь, каких таких партизан?
- Так послали же его! Голову задурили! Сидел бы в своем лесу! Зачем только явился, на горе!
- Ты, паря, документы давай!
- Какие документы, дома всё, уже мир у нас, правда, Лида?
- Нет-нет, так не пойдет, документы давай, смотреть будем!
   И, как ни хотелось отвертеться, полицай, сняв винтовку, повел в участок, а Лида повела коровенку домой. Только и причитала всю дорогу, какой ей дурень попался, у своего ребенка корову в лес забрать хочет.
   В участке выяснили, что Николай служил кадровую, окруженец, партизанскую биографию удалось скрыть, но так и так военнопленный! Присоединили к очередной партии пленных и – на вокзал.
  Так начался третий, самый продолжительный и тяжелый плен. Впереди ждал шталаг IX-A. 

Архивы
   Я получил доступ в архивы Министерства обороны. Помимо поиска военных преступников не забывал о шкурном интересе. Помню, в шестидесятых был обмен партийных билетов. Тогда и всплыла дата декабрь 1943. Отец с семьей тихо сидел вспоминая отдельные эпизоды. Выпивали не чекаясь. При проверке анкеты установили дату гибели Павла Федоровича. Ну, как установили, скорее назначили, так и написали "считать погибшим в декабре 1943 года".
  В семье было извещение, что 28 июня 1942 года такой-то красноармеец пропал без вести. Однако одна из родственниц видела Павла в Ростове после этого.  За период отступления от Воронежа к Ростову и Сталинграду документов не было.
Война. Каратунов.
  После ранения Павел вернулся в свой полк, но едва он прибыл, как вся дивизия отошла на переформирование. После боев на Донбассе дивизию срочно пополняли выходцами из Средней Азии и Кавказа. Но и после этого до штатного расписания было далеко. К концу весны дивизию перевели на север в район реки Тим где шли тяжелые бои. После катастрофы в Крыму и под Харьковом, через позиции дивизии прокотилась 6 армия Паулюса, разрывая полки и батальоны, войска помчались к югу. Командование, сидевшее в Воронеже, не успевало строчить похоронки. Реального положения никто не знал и тысячи солдат были объявлены пропавшими без вести или убитыми. Пришло извещение и на Павла.


   А в это время он участвовал в гонке на юг, кто быстрее добежит до Дона. После окружений в районе Миллерово и Касторной, войска разделились на две части, одни стремились к Сталинграду, другие подходили к Ростову. Павел оказался в части, которая формировалась из отступающих и от Ростова на Кавказ. Так он попал в 318 дивизию Первой приморской армии.   Что с ним было на протяжении следующего года в архивах отражения не нашло. 
Десант на Новороссийск.
   Архивы внезапно добавили еще больше года деду Павлу.В списке награжденных за взятие Новороссийска его отметили медалью за отвагу. Я смотрю на наградной лист и привыкаю к мысли, что дед Павел после пропажи нашелся. Словам в наградном листе о убитых немцах я уже не верю, в штабах никто не знал о реальных делах в частях, тем более в десантных операциях. Искусство работы в наградном отделе заключалось в неистощимой способности выдумывать новые и новые формулировки типа "первым ворвался, лично застрелил, одной гранатой разрушил". Поэтому строки описания подвига меня мало трогают. Я только пытаюсь поставить себя гна место деда. Мне 40+ лет, уже не молод, не так изворотлив, не так быстр. И вот приказ на штурм цементзавода, промки, где в укромных уголках засел враг, осознающий, что отстоять позиции не возможно и отбить десант не реально. Поэтому в скоротечной схватке с таким противником решает численный перевес и столь же точное определение или ты, или тебя, как повезет. При штурме с ходу цементного завода деду повезло. Как и другим сотням награжденных за освобождение Новороссийска.
  Потом зачистка, оборудование позиций и подготовка к новому десанту, теперь на Крымский полуостров. Решение штаба, проводящего операцию, отправить основной десант, численностью в 50 тысяч севернее Керчи, и вспомогательный, отвлекающий в составе 10 тысяч южнее Керчи, под поселок Эльтиген.
Эльтиген. Каратунов
   Палуба подрагивала, трап ходил из стороны в сторону. Погрузка проходила трудно. Все тяжело нагружены кто ящиками с патронами, кто по две мины на веревке через шею, кто со снарядом в руках. У кого пулемет, у кого станок от него, у кого минометная плита, у кого ствол. В толчее расчеты садились на разный транспорт, в надежде встретиться там, через пролив, где бушуют взрывы дальнобойной артиллерии. Флот, наземная артиллерия и авиация, все лупили по недалекому крымскому берегу. Матросы, солдаты 318 стрелковой дивизии, штрафники, медики, связисты, кого только тут не было. Объединяло всех одно – безумный огонек в глазах, животный страх перед почти верной гибелью. Ну, как плыть со всем этим гамузом, если что? 
  «Если что» не замедлило себя ждать. В штормовом море катера и баржи, пароходики и рыбачьи баркасы, сторожевики и просто шестивесельные ялики приняли на борт десять тысяч бойцов отвлекающего десанта и устремилось к крымскому берегу. Весь путь к Эльтигену суда с первого на второе ноября сорок третьего года старались не сбиться с курса. Вздымались волны и фонтаны взрывов немецкой артиллерии. Вода валами перекатывала через палубы, снося за борт грузы и людей. Все притихли, мерно дрожа от холода, кутаясь в промокшие шинели и,  машинально вздрагивали от близких разрывов. Вот уже с берега потянулись лучи прожекторов, а за ними светящиеся трассы пулеметов навстречу десанту. С кораблей тоже стали отвечать, особенно не надеясь попасть, просто стреляя, веселее гибнуть. Далеко позади шел катер с комдивом Гладковым и его штабом. Павел переглянулся с напарником:
- Где должен быть командир?
- Впереди, на лихом коне – фразой из любимой кинокартины «Чапаев» ответил напарник.  
   Оба в этот смертный час радовались, что понимают друг друга с полуслова, что еще пока живы, что командиры, как обычно, пряталось за спинами бойцов.
   Примерно в двухстах метрах от берега, шедшие впереди суда стали натыкаться на песчаные косы. Штормовое море намывало их, то в одном, то в другом месте пролива. Они тянулись, невидимые и опасные вдоль берега. Суда стали. Только лодчонки и мелкие баржи прошмыгнув вперед, поплелись к берегу. Огонь противника все усиливался, последовала команда «Десант – за борт!» 
- Куда ж за борт, потонем сразу!
- Будем стоять - артиллерия всех побьет! А груженные мы с мели не сойдем!
Ревело море, бухали взрывы, свистели пули, а за борт прыгали люди, кто с пустыми руками, кто со станиной пулемета на спине, кто с минами… Люди прыгали и уходили под воду, а на них падали другие, еще и еще. Павел с напарником оглянулись назад, ожидая очереди на прыжок за борт.  Меж вздымающихся валов штормового моря появлялся и исчезал катер командующего, уходящий обратно на Кавказский берег. Успели переглянуться и с улыбкой бросились в мешанину тел.
  В ночь высадки из десанта утонуло две тысячи человек.
  Это не считая тех, кто погиб от пули или осколка.
   Остальные вплавь достигли берега. Единственным спасением было движение вперед, в Эльтиген, где выжившие смогут обогреться и придти в себя. Яростной атакой был захвачен плацдарм и впоследствии расширен до пяти километров в длину и трех в глубину.
  Утром продолжился артобстрел, к которому присоединились пикировщики. К сраженным бойцам сразу бросались с разных сторон, чтобы забрать патроны и сухари. Подкрепление морем не пришло. Шторм. Ночами с У-2 бросали на парашютах мешки с боеприпасами и провиантом, но самолеты сбивались, а мешки чаще всего улетали к противнику или в море. Постоянно прибавлялись раненые и убитые. Кто не утонул ночью, рисковал погибнуть от обстрела и атак противника. 
На кавказском берегу раздался звонок по БД.
- Товарищ командующий! Комдив 318 на связи!
- Гладков?
- На проводе, товарищ первый!
- У тебя люди где?
- На плацдарме, товарищ командующий.
- А ты где? Кто людьми командует?
- Намыло косы у берега, штабной катер не смог причалить…
- А кто ж тогда плацдарм захватил? Им косы не помешали! Вот что, Гладков, или ты героически погибнешь со своими людьми, или мы тебя расстреляем, как труса. Ты всё понял?
- Так точно, товарищ командующий.
Положив трубку, Гладков пошел на причал.
  В течение дня, снова и снова предпринимались попытки доставить грузы на плацдарм, но по большей части неудачно. На плацдарме всего не хватало, боеприпасов, медикаментов, провианта. Десант погибал. Без боеприпасов, без подкрепления, без провианта сражался и погибал. Кое-где траншеи переходили по многу раз из рук в руки. Всюду были трупы, стонали раненые, трещали автоматы, рвались снаряды, ревели самолеты. Второй батальон 1339 стрелкового полка удерживал позиции справа от поселковой школы. К физической усталости Павла добавилась душевная боль, которая рвала сердце. Утешало одно, что командир дивизии, наконец, появился на плацдарме, и, видимо погибнет вместе с дивизией. Три года людей не жалели. Три года впроголодь, без обеспечения, без какой-либо надежды  людей гнали на пулеметы, не считаясь с потерями. Бездарное руководство в очередной раз оказывалось не состоятельным. А где-то севернее погибал основной десант, почти в десять раз большей численности. В Эльтигене бойцы отвлекали на себя противника и тоже гибли. И кто скажет, какая в том была необходимость. Снова и снова тяжелые мысли рвали сердце от досады. Командиры так и не научились использовать войска, и совершенно не постигли военную науку. Любой житель по обоим берегам пролива знает о подводных косах, которые осенними штормами перекатываются с места на место, то ближе к крымскому, то к кавказскому берегу. Почему не учли? Почему не предусмотрели снабжение тысяч людей? Где сталинские соколы? Где рабоче-крестьянский флот? Все время жили в нищете, сам Павел часто убеждал на партсобраниях, что все это не напрасно, что строится страна, заводы, фабрики. Но грянула война, и жертвы оказались напрасными. Куда все ухнуло? Под Киевом, Славянском, Воронежем, Ростовом, Новороссийском, всюду одно и то же. Пьяные штабисты, сытые командиры и горы трупов, кучи битой техники. Сухарь сорок первого года был понятен, внезапное нападение, а сухарь сорок третьего уже не воспринимался, да и его часто не было. Кто ответит за гибель тысяч людей не за понюх табака? Не просто людей – советских, самых лучших. Из немногих уцелевших кого-то назначат героем, а кого-то трусом. А основная масса безвестно ляжет на песчаных пляжах и в крымской степи, и в городских кварталах. Не прибранные, останутся они лежать в воронках и траншеях, зарастая травой, покрываясь осыпающейся землей. И так на десятки лет. И даже спустя семьдесят лет море вдруг вымоет из пляжного песка чьи-то кости, да при постройке очередного курортного комплекса извлекут безвестных бойцов из очередной братской могилы. Павел видел не раз, как ничтожно мала цена человеческой жизни, как далека от людей справедливость и это давило и жгло сердце, но сделать что-либо, как-то исправить было не возможно.
  Плацдарм, как живое существо, дышал, то сокращаясь, то смещаясь, зажатый между берегом и противником. Обреченные люди пытались если не выжить, то продать свою жизнь по дороже. Валились с ног от усталости, ползали между павшими сегодня, и убитыми еще в первую ночь высадки, в надежде найти патрон, сухарь, гранату. Радовались убитому врагу, потому, что у него в сухарке всегда была еда, а в жировнице маргарин, а то и консервы или шоколад. В патронах точно можно быть уверенным. Погибший враг стал основным источником снабжением.
   Так пролетел ноябрь. И когда осталось чуть больше двух тысяч на ногах, распрощались с ранеными, оставив  им оружие для последнего боя, и рванули ночью через болотистое Чурбашское озеро. Дальше сходу пошли на  штурм позиций горы Митридат. Сводный отряд отчаявшихся, доведенных до крайности людей сковырнул противника, выдавил его из окопов, капониров, блиндажей, захватив позиции на горе. Правда, при этом позиции на Эльтигене был практически сдан, только редкие выстрелы говорили о том, что кто-то из раненых еще жив. Спустились в город, рассеяли ошеломленного врага, захватив по ходу штаб румынского батальона. И тут бойцы отвели душу брошенной  на складе едой. Часть бойцов махнула напрямик через город к основному десанту и, как ни странно, выскочила долеко в тылу своих войск. Но город оставался большей частью за врагом. Обороняться не было ни сил, ни возможности. Гладков отделил уцелевших матросов и поставил их в заслон.
- Продержитесь, сколько сможете и идите на катер, будем ждать после заката на правой стороне бухты. 
  Это была изначальная ложь. Уцелевших бойцов эвакуировали раньше с левой стороны бухты и откатившиеся матросы никого не застали.
   1450 человек, успевших спуститься к транспорту, избежали гибели, плена, и были доставлены на Таманский берег. Оставшиеся разрозненные отряды еще долго отстреливались из руин Керчи и Эльтигена. Некоторым удалось добраться до каменоломни севернее Керчи и укрыться там. Одна группа вышла на позиции артиллеристов у Ак-Моная в марте 44-го и сразу угодила в Смерш.
   Бои давно окончены, войска ушли к Севастополю и Евпатории, а тут какие-то бродяги утверждают, что они десантники с Эльтигена. Врут, конечно, какие десантники, дезертиры.
Подполковник Гуляев, начальник четвертого отдела штаба 318 стрелковой дивизии, сверкая новым орденом, развозил награды по госпиталям и эвакопунктам.
- Ну, что, все?
- Есть еще пятеро, только они в беспамятстве.
- А откуда доставили?
- Так из Керчи, с Гладковым.
- Так и они среди награжденных должны быть. Всех наградили, кто выжил. Фамилии их есть?
- Какие же фамилии, в беспамятстве они, контузии, ранения, опознать некем, там же с разных частей были бойцы. И документов нет никаких.
Гуляев задумался, по отчетам все бойцы получили награды, а на руках остаются еще ордена.
- Ну, все же они десантники, на вот, разложи каждому по Красной Звезде.
- А номера, документы как же?
- Выживет кто, выправим документы, а нет – так и номера не нужны.
Неожиданно, Павел очнулся, вспомнил себя, кто он, и как оказался здесь. Потянулся и «Красная звезда» скатилась с груди на постель.
Архивы. Каратунов.
   Я роюсь в бумагах в надежде отыскать дальнейшие следы деда. Вскоре меня уже не устраивают "Списки формы 2", они составлялись позже, переписывались с оригиналов, наследовали опечатки и ошибки.Я ищу первичные документы от батальона, роты, взвода. Пожелтевшие листы вырванные из школьных тетрадок, обрывки упаковки, курительная бумага, на которых зачастую простым карандашом косыми строками записаны фамилии выбывших бойцов.
   Я листаю списки захороненых в братских могилах в окрестностях Керчи, в Эльтигене. Дальше следуют списки захороненых на Таманском полуострове, на месте полевых госпиталей. Соотношение известных к незвестным не в пользу историографии.
  Я добрался до списков узников лагерей на территории Румынии, Германии. Дальше до списков осужденных Особым совещанием к различным срокам или к ВМН, высшей меры наказания.
   Архивы молчат. Остается мнебольшая надежда на списки госпиталей, в которых указаны как "неизвесный", поступившие без памяти и также без памяти шедшие в небытие.
   Я сетую на командавание 318 горно-стрелковой дивизии, которое не составило список эвакуированных с плацдарма на Большую землю, на Тамань. Меньше полутора тысяч от десяти тысяч отправленных на Эльтиген.
   Картина вырисовывается не радостная. В первые дни высадки две тысячи просто утонули, поскольку к берегу плавсредства не швартовались и десантирование происходило просто в волну штормового ноябрьского моря. Небольшая часть попала в плен. Большая часть погибла. Была группа после атаки на Керчь, прошедшая на север, к Азовскому морю, месту основного десанта, но операция уже была свернута, и берег был пуст. Часть ушла в катакомбы. Часть прикрывала эвакуацию с плацдарма и была оставлена на берегу. И среди них были выжившие. При праздновании сорокалетия Победы, появление Гладкова побудило некоторых уйти с церемонии. Даже спустя 40 лет было кому вспомнить и осудить действия комдива, который обманом оставил людей на берегу.
   Очень жадь, что я какое-то время работал на шахте с бывшим десантником под Эльтиген. но в то время мне было не до истории.   
Горловка. Кошевые
   Зина, дочь Александры Ионовны и Ивана Александровича, была главной заботой матери и бабушки. С трудом пережив ужас первых дней войны, когда Александре Ионовне пришлось пробираться сквозь потоки войск, беженцев, под бомбежками, рискуя оказаться под немцем в отрыве от семьи, за Зиночкой в Кошманивку, где та была у родни, Кылыны и Прыси, Теперь ее никуда не отпускали, что б была на виду. Исключением были отлучки на соседнюю улицу, куда Зину приглашали поработать на кухне. Дом был знакомый, но старых жильцов в нем не было. Стояли какие-то немцы. Они забрали себе фортепиано, чудом оставшееся на память о Кременной. Зине можно было быть на кухне и только. Мать приводила ее к калитке и ждала, когда немец в штатском выйдет и позовет внутрь. Он же проследит, чтобы все двери были закрыты, в комнатах была тишина и никаких посетителей. За помощь Зина получала кое-какие продукты. Любопытство едва не навлекло беду. Когда в коридоре послышались шаги вошедших с улицы людей, она выскочила в туалет, но была строго остановлена и выдворена навсегда из дома. Лишние глаза, пускай даже подростковые, мешали работе служащим Абвергруппы 202. Но об этих подробностях узнали гораздо позднее.
   Дочь Александра и Леонтьевны Антонина работала в магазине для русских. Она умудрялась воровать съестное и на замечания, что могут повесить за это, твердила, мол, пусть сначала поймают. Она и помогла устроить Зину в этот магазин, но та оказалась из тех, кто ни украсть, ни посторожить не умеют.
   В первый же день работы Зину поставили продавать грубую крупу их проса. Волнуясь, Зина то и дело поправляла чашки весов, сметала лишнее с прилавка и убрала какую-то железку, которая прилипла к чаше весов снизу. Спустя часа два работы, подошла хозяйка магазина, проверить, как идут дела. Наметанный глаз заметил отсутствие важного элемента весов. Торговля была тут же остановлена, продавец поменялся, груз занял свое место, а Зина была выдворена на улицу без возможности возврата, навсегда получив ярлык "ни украсть, ни посторожить".
   Так и коротали время, то меняя в итальянской казарме золото на деньги, то выменивая вещи на продукты. Избегали ходить у треста «Артемуголь», где была тюрьма, а на заднем дворе виселица. Рынок, самая важная часть города,  давал необходимую информацию о жизни.
   В сорок втором у Зины разболелся зуб и она, замотанная полотенцем, ходила по двору, причитая и поскуливая. Немец, живущий в квартире рядом вышел и взяв Зину за руку повел в комнату. Все всполошились, мало ли что фашист может сделать ребенку! Татьяна Никитична, как старшая женщина, пошла следом и, вспоминая немецкие слова, просила отпустить внучку. Немец поспешил заверить, что он поможет справиться с зубной болью, он врач, не солдат, в Берлине у него своя клиника, и с удовольствием облегчит участь бедной девочки.
   Надо ли говорить, что пломба прекратила страдания. Немец заверил, что сделал все, что было возможно в данное время, и пригласил после войны в Берлин, чтобы сделать все в лучшем виде. Подарил красного цвета Русско-немецкий словарь, где карандашом  написал адрес клиники.
    Бабушка Леонтьевна жила в стандартном доме. Стандартный дом был коммуналкой, перестроенной из старого купеческого дома. Тонкие фанерные перегородки отделяли хрупкую частную жизнь от общественной. Общественная, конечно, превосходила частную во всем, в размерах, приоритетах, вездесущности. Вот уже совсем немного и общественное полностью поглотит частное. В немыслимой высоте светили лампочки Ильича, вкручиваемые с помощью единственной общей лестницы подходящего размера. А как иначе? Оброненная вилка в дальнем уголке  общего коридора была слышима всеми, от чердака до подвала, где тоже жили люди. Крупные вещи, по вполне прозаическому объяснению, что места им в комнатушках не было, висели в коридоре, как бы общие. Общими были туалет, умывальник, кухня, но притом примус был частным предметом, и бутыль с керосином у каждого своя, личная, и керосин был свой, собственный, на свои талоны полученный. И каждый жилец зорко бдил за тем, чтобы другие не вздумали вдруг спутать частное с общественным. Потому у каждого была своя собственная тонкая палочка, практически лучинка, с помощью которой замеряли уровень в своей частной бутыли керосина. Самым людным местом была общественная кухня, на которой одновременно чистили овощи, купали ребенка, стирали белье, гладили выходные брюки, учили уроки дети и между паров из кастрюль, копоти примусов, и всех остальных общественных запахов, делали всё остальное, за исключением, пожалуй, интимных дел, для чего гражданам и была дана частная жилплощадь.
   Общим был и крик маневрового паровоза, который толкал партии за окнами стандартного дома. Один гудок и лязг сцепок означал, что паровоз поехал по южной ветке, два гудка и лязг сцепок сообщал, что паровоз едет назад, за новой партией. И так день, и ночь, без выходных и праздничных. И когда вдруг паровоз забрали на станцию по аварии, и наступила тишина, жильцы стандартного беспокойно забегали по кухне, ища  объяснения этой нагрянувшей тишины, и успокоились лишь тогда, когда совместными усилиями поняли причину этого странного явления и разошлись по своим комнатам.
  Первый этаж, после эвакуации советского учреждения, заселили еще более случайные люди. Среди них, в большой комнате председателя, поселился полицай. Был он не здешний, пришлый, ни откуда явился, ни как звали, история не сохранила.  Ходил он в обычной кепке восьмиклинке, простом пиджаке поверх серой косоворотки, в темных брюках, заправленных в сапоги.  Единственно, чем он отличался от простых граждан, была белая повязка на левом рукаве. Оружия им в нашем городе, почему-то, не давали.
  Уклад жизни в стандартном доме с началом войны ничуть не изменился. Красное место скопления граждан, даже с приходом немцев, осталось прежнее - кухня.  Казалось, теперь кухня стала еще более значительным местом. Разве что новости теперь становились весомее.
  Надо сказать, что  Сергей Ионович Кошевой, взрывая заводы и водокачку,  плоховато справился с задачей. Немцы на третий день дали воду, восстановив взорванную водокачку. Но водопровод был далеко не везде. В стандартных домах, где жили изгои, его точно не было. Воду носили с улицы, стояла она в ведрах (у каждого  своих) с непременной кружкой рядом.
   По какой-то причине часто на кухню второго этажа, к ведру с кружкой приходил полицай.
  Естественно, с его появлением на кухне устанавливалась тишина. Вдруг начинали стучать ходики. Переставали скрипеть половицы. Самые говорливые начинали молчать. Ну, а паровоз давно уже не двигался. Уважительная, тревожная, интригующая тишина.
  В этой тишине голос полицая звучал ничуть не хуже, чем забытый голос  Левитана.
  - Ну, бабы, дайте-ка водицы прохладненькой. Когда еще попить придется. Щас на рынок идем, ага. Немцу помогнуть. Работать будем, облаву немцы задумали. Так, я думаю, дай воды попью перед таким делом. Жара ж житья нету. Хоть и весна на дворе!
 
Снимая фартуком капли с донышка кружки, ему подавали с уважением воду.
 -Пейте на здоровьечко.
   Долго полицай никогда не задерживался – попьет, посидит чинно, поправит повязку, да и гайда на работу. Но все в стандартных домах знали - сегодня на рынок ни ногой. Пёс с ними, с покупками, может, завтра получится. А сегодня сидим дома!
  Варианты разные были.
 - Ну, смех один, - говорил полицай,- эти немцы надумали молодь в Германию свою наловить. Да кто ж по улицам теперя ходит? Старухи одни, да инвалиды. Молодь она ж по домам сидит! Ну, немцы, культурная нация, а еще "порядок".
   Поправив повязку, оглядев себя, полицай уходил. Реакция следовала незамедлительно.
- Тонька, Зинка- приказывает бабуся- в шифоньер, и тихо там сидеть, ни мур-мур, вечером откроем.
   В шифоньер прятать, конечно, перестраховка, да кто их знает, может, домой нагрянут раз на улицах не наловили.
 Через день следовали уточнения полицая.
- Я ж говорил - ничего не получится - по домам надо идти. Не послушались немцы, а нам легко ли дело протопать, да без толку, весь день. Вот, наконец, сегодня по домам пойдем, надоть германцам помогнуть. 
  - Тонька, Зинка! - кричит бабуля - Бегом в кукурузу. Придем за вами сами, сидите тихо, как мышки.
   Из-за того полицая никто в стандартных домах не пострадал. Ни в облавах, ни в Германию никого не взяли. И хоть публика была, что ни на есть, самая никудышняя - кроме бабы Леонтьевны, конечно, но воровства тоже не было.
   Хуже всего было после падения Сталинграда. Объявлен был траур, немцы ходили хмурые, офицеры с черными повязками на рукавах. Молодая русская пара, позволившая себе хохотать на улице, была немедленно застрелена.
  Но после расстрелов евреев в декабре 41-го особого зверства не было. Где-то на шахте Елене в шурф бросали военнопленных, кто-то умирал в лагерях у машзавода, в Калиновке, казнили воров и грабителей. Но, в общем, горожане жили достаточно спокойно. Только однажды, после Сталинграда, когда немцы объявили траур, вдруг застрелили молодых, не в меру веселых людей. И опять тишина.
   На соседней с Кошевыми улице стояла будка сапожника, который появился здесь в начале войны. Никто не знал, что это был секретарь подпольного горкома, а затем и обкома партии Щетинин Семен Николаевич. Напротив, через улицу работала Абвергруппа 202, через квартал Служба Безопасности, а чуть дальше  городская управа и полиция, рядом поселилась Эйнзацкоммандо 6, а на Комсомольской в доме номер 18 палачи из Зондеркоманды 4б. Мир тесен.
   Зимой 1943-го ночами шли бросившие войну итальянцы. Голодные, оборванные, жалкие, они осторожно стучали в окна и спрашивали, коверкая русские слова:
- Мама, немцы есть? Где дорога на Италию? На Рим?
   Некоторых звали в дом обогреться. Они пили кипяток и с выпученными глазами рассказывали об ужасных «кусаках», которые нападали верхом на жутких животных и совсем не стреляли, а рубили бедных солдат шашками. Ужас все еще стоял в их глазах, они доказывали, что Италия вышла из войны, и они хотят домой, но днем их ловили на улицах патрули и увозили в безызвестность.
   Война не раз ходила кругами возле Горловки. То Красная армия брала Красноармейскую, то доходила до Павлограда, то до Ахтырки. Всякий раз войска теряли силу и откатывались назад, теряя людей и технику. Наконец, в конце августа 1943 года Пролетарский проспект наполнился отступающими войсками Вермахта. На машинах, подводах, пешком шло потрепанное воинство. День, два, неделю войска уходили на запад.  Подожгли дома на улице Социалистической. Странно, что дома сгорели только с одной стороны. Поджигали и на главной улице, но погода была сырая и дома никак не хотели разгораться.    
   

 Шталаг ХI-A. Волков
    Силы были на исходе. Как у многих пленных, у Николая вырос хвост. Истощение достигло крайней степени, мягкие ткани ягодиц усохли, обнажив крестец, который казался хвостом. Это было логичным дополнением к скотской жизни лагерных жителей. Утром капо поднимал всех с нар и выгонял  на улицу. После поверки каждый получал кружку эрзац кофе. На обед полагалась миска брюквенной баланды.  На ночь еще одна кружка эрзац кофе. Весь день проходил в бесконечной возне. Мерзкая осенняя погода собирала всех в кучу. В середине можно было согреться, но средние не выдерживали натиска и, сколько было сил, стремились выбраться наружу. А, оказавшись с  края, быстро замерзали и снова стремились в середину. Так сутки за сутками, месяц за месяцем.
   Летом прибавлялось новое горе. Жара и зараза. У туалета с несколькими отверстиями в полу стоял капо с куском резинового шланга. Всех заставляли присаживаться, по большому и маленькому, чтобы испражнения попадали только в отверстие, чтобы вездесущие мухи не разносили грязь по баракам. Так стремились предотвращать эпидемии болезней среди ослабленных людей. Англичане, американцы, французы и другие пленные не проверялись, поскольку выполняли распоряжение администрации лагеря. Но, после русского капо заходил в туалет проверить, убеждался, что пленный испражнялся стоя, догонял несчастного, бил  шлангом, заставлял убрать туалет дочиста, а после гнал в барак, подгоняя шлангом.
  Для доходяг работы были редкостью. Они не способны были справиться с какой-либо работой. Николай всё же попал однажды в команду землекопов. Пленных выводили после поверки  в город на копку траншей. Здесь, если посчастливится, можно было разжиться куском хлеба,  или картошиной. Особой удачей было получить лук или чеснок.
   Так тянулись дни за днями. Теперь часто бомбили город и пленных выводили расчищать завалы. Бомбежки становились все чаще и чаще. Кое-как протянули осень и зиму. Работа в городе сменялась возней на плацу. Хотите погреться? Пожалуйста, в середину. Давит? Будьте любезны, наружу.  В этой бесконечной сутолоке обсуждали последние новости. Кто-то приносил новости из рабочей команды в городе. Другие получали от переведенных из других лагерей.  Еще, вновь поступившие с интересом расспрашивались обо всем.
- Ну, как там?
- Всё так же.
- Откуда, браток?
- Из Крыма. После десанта.
- А куда десант был?
- На Керчь.
- Это ж какой раз?
- А, кто его знает.
- Холодно, небось?
- И голодно. И боеприпасов нет, только что на себе принес и все. А чего понесешь?  В море прыгали с катеров, а там с головой.
- Значит, все по-прежнему?
- Да, как и было. Меня на ничейной бросили с ранеными. Фельдшер я. Некак было вынести.  Ну, немцы подошли, тяжелых постреляли, остальных - в колонну и айда! Я и сам ранен был, еле дошел до лагеря. Много полегло по дороге.
- Сколько ж у нас народу! Третий год кладут и кладут…
   Фронт неумолимо приближался и напряжение росло. Никому не хотелось вот так, за здорово живешь умереть, на пороге освобождения. Ходили разные слухи, одни страшнее других, но что на самом деле случится, никто не знал. В стороне Ашаффенбурга доносилась канонада, она то стихала, то разгоралась вновь. Наконец все стихло.
   Освобождение произошло незаметно, просто утром, выйдя из бараков, заметили отсутствие охраны, и всё. За колючкой ничего не происходило и несколько дней пленные просидели в ожидании. Затем приехала машина с американскими офицерами. Все кинулись радостно приветствовать прибывших, а они пытались сдержать натиск, влезли на машину и оттуда объяснили, что пока следует оставаться в лагере, прибудет кухня, продукты, медики для осмотра.
   Многие просились воевать, на фронт, но офицеры объяснили, что сначала нужно подкрепиться, вон как подтянулись животы. Подлечиться, а уж потом на фронт. Войны еще на всех хватит.
   Ну, что ж, это казалось логичным. Еще пару-тройку дней провели в ожидании, а затем их построили, не стадо же баранов, в колону по четыре и повели на погрузку, на недалекую станцию. Там разместили в вагонах – простых товарных теплушках, раздали питание, хлеб и консервы, и поезд тронулся в путь. За вагоном проплывала Германия, по которой двигались войска, техника, колоны пленных немцев, да еще небольшие городки, в которых поезд не останавливался.
   На советской стороне всех поместили в лагерь для перемещенных лиц, в городе Баутцене, а спустя полтора месяца снова поезд помчал их на Родину.
   Наутро Николай проснулся и понял, что поезд стоит. Как бывший железнодорожник он знал, что на станциях  должна быть кубовая с водой и хотел сходить за ней. Но, у открытой двери стояла группа бойцов с винтовками со штыками.
- Сколько стоим, браток? За водой сходить успею?
- Какой я тебе браток? Я на фронте воевал, а ты у фашиста подъедался!
- Ничего себе, подъедался, ты на меня посмотри, какой я толстый стал!
- Давай, отойди от двери! Не положено с вами разговаривать!
- Так я, как и ты, воевал! И партизанил!
- Всё, кончай агитацию, вас еще проверять перепроверять нужно, как вы воевали! Отойди, а то двери закрою. 
   В вагоне все притихли. Вот, значит, как. Откармливать к Сталину в лагеря везут! Как были у немца заключенные, так теперь у Сталина посидим! Интересно, где ещё лучше окажется? Так, не выпуская на станциях, бывших пленных везли от Баутцена до Воркуты, а там, уже в сентябре, Николай получил направление в «Главснаблес». Всюду обращались как с заключенным, а в конце дали подписать бумагу и переправили дальше на север.
   «Главснаблес» принял не ласково. Прибывшим вручили инструмент и приказали строить бараки, а когда бараки смогли разместить весь контингент, комендант объявил, что с завтрашнего дня все получают делянки под вырубку из расчета шесть кубов на человека, бригада не выполнившая план с довольствия снимается. На все вопросы был один ответ, что они еще должны Родине доказать свою преданность ударным трудом. Вот и откормили…
    Одежонка была плохая, еда не лучше лагерной, попробуй в холодину валить лес. Многие бурчали недовольно, но что ты поделаешь? Для Родины они почти предатели, хоть настоящих предателей здесь тоже было много. Перспектива умереть маячила над лагерем, а кроме этой отдаленной перспективы ежедневно грызла обида за свое положение. Были рядом орденоносцы, Герои, и всем им нужно было доказывать свою преданность шестью кубами в день, при плохом питании, в шинелях еще довоенного покроя. Реальность смерти от измождения доводила до отчаяния. Но что сделаешь? Снова колючая проволока отделяла бывших советских граждан от нынешних.
   Николай попал в лазарет, организм не выдержал нагрузки, там немного пришел в себя. Персонал, набранный из местных, живущих за сто пятьдесят, двести километров, относился к лагерникам подозрительно. Все они были на одно лицо власовцы, полицаи и просто бандиты. Однажды, Николай нашел у своих нар какие-то бумажки и дождавшись прихода медсестры, передал ей. Она очень обрадовалась, поскольку от этих бумажек зависел её отпуск, а за их утрату могли серьезно наказать. Слово за словом, поведал Николай, как воевал на Финской, потом под Вязьмой, потом в партизанах.
-Напиши своим письмо!
-Нам не велено, письма нельзя писать. Мы и не заключенные и не свободные.
- Вам и приговора не было?
- Да, вот так, откармливать повезли, а вишь чем кончилось.
   С того времени медсестра подбрасывала ему то лук, то сахар, то еще чего-нибудь съестного. И даже когда Николай вернулся к работе, находила возможность кое-что подкинуть. С приятелем еще по Шталагу Николай решил, что зиму они вряд ли переживут. Надо спасаться, и спасение стало возможно через медсестру. Надо писать письмо, объяснить ситуацию, ведь не предатели какие, не власовцы. Так и сделали, составили письмо и подписали: «Москва. Кремль. Сталину».
   Когда медсестра ехала в отпуск, уговорили взять письмо с собой, но бросить как можно дальше от лагеря. Так и случилось. И вот, как-то раз, вызывают их обоих к коменданту.
- Письмо писали?
Как ответить? Может с письмом случилось что-то не так, как думалось? Молчат.
- Если б знал, что письмо надумали писать, пристрелил бы лично. При попытке к бегству! Забирайте и уматывайте по живей!
Взяли бумаги, освобождающие из лагеря – дошло письмо таки! – что делать дальше?
- Давайте, давайте за колючку! И ни с кем не говорить! Или останетесь надолго!
- Мы только в барак и на выход сразу.
- Какой барак! Или выходите сейчас, или я вас тут в пыль лагерную сотру!
Было жалко своих дневников, что писали в лагерях еще, но жизнь была дороже, пока выпускают надо выходить.


 Спустя сутки добрались до Воркуты, а там Николай поспешил в Порхово,  и пути с приятелем разошлись на долгие годы.
Деревня встретила зимними холодами и голодом. Лидия обрадовалась его возвращению, заходилась угощать, а на утро завела разговор.
- Коля, ты сам посуди. Сейчас пока победа, все рады, и то друг на друга смотрят волком. А пройдет время, станут спрашивать, что и как, дознаются, что я сама тебя в плен отдала.
- Ну, то так вышло, время было такое.
- А, теперь время какое? А дознаются, меня в лагерь, как тебя, а дитятко твое сиротой останется. 
Куда ни кинь, всюду клин! То корова жизнь подпортила, теперь вроде дождался, из лагеря вышел, так Лидию упечь могут. И как ни крути, житья нет, надо ехать туда, где тебя никто не знает, никому не навредишь. Наутро собрался и махнул на станцию. Сел, в какой попало поезд, и поехал, куда глаза глядят.

Освобождение. Шурка.
     Дружная работа, доброе отношение прерывались лишь воспоминаниями о доме. Как в гостях ни хорошо, а домой хочется. И еще, при вполне сносной жизни, о какой Шурке и не мечталось, возникали некоторые казусы.
   В коровнике кошка привела котят. Те лезли на запах молока, а подрастали обласканные в заботливых руках. Как-то на обед подали замечательный суп, наваристый, вкусный. Все лопали взахлёб.
   Спустя какое-то время, Шурка заметила отсутствие кошачьего семейства. На вопрос о том, куда те подевались, хозяйка просто объяснила – essen. Была еще надежда, что Шурка неправильно поняла, ошиблась. Но, переспросив, услышала снова тоже самое. Котят съели. Шура оскорбилась до смерти. Как же можно людей котами кормить! Вышла большая драма. Хозяйка, чтобы как-то исправить положение, придумала целое щоу. Каждый готовил любимое блюдо. 
   Француз сварил луковый суп, американец наделал отбивных на барбекю, наконец, очередь дошла до Шуры. Встав рано утром, она начистила картошки, замочила в воде, полудня бегала смотреть, что получилось. Затем, получив таким образом крахмал, поставила молоко и сделала, как она привыкла называть, «молошне». Все украдкой дивились приготовлению, а полученный продукт привел всех к разочарованию. Хозяйка повела Шурку на кухню, где в шкафу лежали пакетики, для приготовления киселей, молочных, фруктовых, овощных, каких угодно. 
   Приближался фронт. Хозяева волновались, как к ним отнесутся русские. Все уговаривали никуда не бежать, вы, мол, ничего плохого не сделали никому, вам ничего не будет, не тронут. Подружка решила уйти с поляком, другая русская девчонка решила ехать с чехом. Уговаривали и Шурку, но та ни в какую не оглашалась. Дома ждали сестры и мать и, кто знает, как поступят с ними, если она не вернется.
   Бомбили ближайший городок, оттуда поднимались в небо длинные дымы пожарищ. Уже слышалось  грозное дыхание войны. Хозяева оставили фольварк и направились подальше от надвигающейся войны. Напоследок, они подарили много всякой всячины.  В свою очередь, работники на всякий случай написали письмо, в котором поясняли, что хозяева – хорошие люди, не обижали, кормили, защищали и так далее. Ушли подруги, кто, куда и  Шурка осталась на хозяйстве с Татьяной.
   Бои приближались, и однажды загрохотало совсем рядом. Хлопоча по хозяйству, девушки оказались вдали от фольварка, и когда спохватились, было уже поздно. Отовсюду гремело, земля летела от близких разрывов, глаза застилал дым. В панике они бегали в поисках укромного места, пока их не окликнул хриплый голос:
- Куда, убьют!
- А мы свои, мы тут работаем, мы из угнанных.
- Никто разбираться не будет! Солдаты злые, уставшие, разорвут на части! Хорошо, что мне на глаза попались.      Спрячу в блиндаже, только пригинайтесь, а завтра отведу на станцию, там ваших уже собирают, домой поедете.
   Шуре хотелось забрать свои чемоданы, или хотя бы какие-нибудь пожитки, но бой не утихал, а когда стало возможным выйти из укрытия, девушки помчались, как им казалось, на фольварк, но уже наступила ночь, и они заблудились. В темноте набрели на какую-то землянку, забрались в дальний угол и заснули.
   Рано утром Шура по привычке проснулась и оцепенела от ужаса. Вся землянка была полна немецкими солдатами, которые сладко храпели. Потихоньку девушки выскользнули наверх и помчались подальше.
- Ну, что, оглашенные, бегаете?- услышали они знакомый хриплый голос.- Я же сказал, что отведу вас на станцию.
   О подаренных вещах пришлось забыть. На станции было много народу, все из угнанных на работу, только с вещами, чемоданами, баулами. Девчат отвели к старшему военному, тот рассказал, где получить необходимое, и где находиться до отправки домой.
   Долго ли, коротко, погрузились в вагоны и поехали на восток. Дорога была мучительной и долгой. Всюду были взорваны мосты, и приходилось помногу стоять, ждать, пропускать воинские эшелоны.
   Через село прокатилась война на восток, подхватила, повлекла за собой, разбросала, где попало, живых и мертвых, а спустя два года повторила тоже в другом направлении, на запад. Еще через год, а кто и через несколько лет, в село вернулись оторванные от дома. А дома всё тоже, тяжелый сельский труд, недостаток всего, вдоволь горя и слез.
   В 46-м Шура родила Валю и, как больше ничего не знала, записала Ивановной. Было не до отдыха, и Шура пошла на работу. А еще нужно было поднимать свое хозяйство. Какие-нибудь продукты можно было менять на вещи, но до города было далеко, добирались случайными поездами.
   К этому времени Николай нашел работу вооруженным стрелком охраны на транспорте и сопровождал грузы по железной дороге. Работа не хитрая, почти военная, знай себе гоняй разную публику, желающую сесть в вагон. Разъезжая по всей стране, не имея ни кола, ни двора, Николай был доволен тем, что его мытарства по разным лагерям закончились. А наблюдения за людьми на разных станциях говорило, что всем теперь живется не сладко. Жаль было крестьян-мешочников, но они были самыми частыми нарушителями спокойствия.
   Как-то на тормозную площадку вскочила молодая женщина. Поезд набирал ход, и Николай не стал гнать её. Разговорились, познакомились. Шура, а это была она, рассказала о своих путешествиях, а Николай – о своих. Выяснилось, что одно время они находились в одном городе, только Шура в хозяйстве под городом, а Николай  в загородном  лагере для военнопленных. Николай выходил в город с рабочей командой, а Шура после рынка могла посмотреть на город дорогой домой. Вспомнила улицу тысячелетних домов Гарца. Надо же так, дома на улице простояли по тысяче лет! Один к одному прижавшись, стройные, в два, три этажа, с вычурными черепичными крышами, стояли они по обеим сторонам древней улицы. Хорошо, видимо, люди жили когда-то. Теперь там, пожалуй, разруха, как и везде. Жаль, красивые были дома.
   Николай вспомнил, как жил в доме родителей. Дом – это хорошо, всё таки. Где-то Лида живет с дочкой в Порхове. Тоже в доме. Мог бы и он жить с ними, если бы не эта кутерьма с войной. Партизаны, коровы, будь они не ладны. Что же людям жизни никакой нет! То голод, то война, то другие негоразды.
   Слово за словом, рассчитался Николай и приехал в село к Шуре. Устроился на элеватор в охрану, опять при револьвере. Так и стали жить.

Горловка. Кошевая Александра.

   На повороте на Донецк на стене висели списки разыскиваемых родственников. Длинных списков по кварталам и обычных, в несколько слов, записок. «Витя! Мы вернулись, живем на Веселом!», «Галя! Мы на месте! Ждем!», «Люди добрые, кто видел моего мужа Василенко Гришу? Напишите, пожалуйста, тут».
   Второй год возвращались эвакуированые. В своих домах многие из них заставали чужие семьи. Им давали новое жилье, временное, не выгонять же.
    После освобождения города праздничное настроение семьи омрачилось вызовом ТУДА! Было чего опасаться - была в оккупации, хотя в паспортах отметки не было, паспорта спрятали, сказали немцам, дескать, потеряли, все же осадок чего-то совершенного, какой-то вины, не покидал её и её близких, переживших оккупацию, работавших при НЕМЦАХ! Пусть в том же Донбассэнерго, на том же месте, на котором проработала до войны, но при НЕМЦАХ!
    Уходя, на всякий случай простилась с мамой, дочкой, тетей, и, как бывает в таких случаях, с жизнью.
    Самым тревожным в таких случаях бывает ожидание. Стоя в коридоре, ожидая вызова в кабинет, невольно перебираются самые печальные варианты. А коридоры остались прежними. Стулья, панели, потолки.
  - Кошевая Александра Ионовна?
 - Да, здравствуйте.
 - Вам знакома гражданка Низдвецкая?- вполне естественно для ЭТОГО здания, не обращать внимание на приветствие, продолжал вопрошающий.
  - Лида? Знакома, это соседка, в соседнем доме живет... жила.
  - Когда вы её видели последний раз?
  - Ну, вот, как немцы ушли её не стало. А так- жили рядом...
  -Так она ушла с немцами?
  -Я не знаю, только не стало её как немцы ушли.
  -А вы, что же, не ладили с ней?
  - Почему, не ладили? Нормально жили, мы со всеми ладим...
  - А что же она на вас донос в полицию написала?
 - Как, в полицию?
 - Вас что, не вызывали?
 - Вызывали.
  Ну, вот, сейчас спросят, а почему отпустили?
  - Ну, и о чем спрашивали?
  - О брате. Он у меня в горисполкоме до войны работал. Потом в эвакуацию уехал, больше не виделись.
  - Это Кошевой Сергей Ионович? Что же им нужно было?
  - Спросили, есть ли брат, говорю - есть. Спрашивали - он коммунист. Да. А где он? Не знаем, у нас своя семья, уехал, больше мы не виделись. А вы живете в его квартире? Живем, он нам оставил, когда уходил. Ну, говорят, можете идти.
- И всё?
   - Все.
  - Так, значит, из-за квартиры,- уже не Александре Ионовне, а своему сотруднику - квартиру захотелось.
  - Я не понимаю, какую квартиру, нашу?
    И ей дали письмо. Письмо в полицию. Красивые округлые буквы рассказывали о том, что брат бабушки коммунист, что он взрывал город при отступлении, что вся семья неблагонадежная, живет в квартире своего брата, горисполкомовца.
  Странно, во все годы правильно было всем и всюду помогать. Со всеми в дружбе жили. И с ней. Всегда по-дружески, до последнего дня улыбались. И вот.
"Нельзя ли мне, после их ареста, переехать в квартиру бывшую коммуниста Кошевого, как я вам все про них рассказала?"
   Значит все из-за квартиры?
   Как её отпустили, помнилось с трудом. Причем оба раза. Как домой дошла, какой дорогой, ничего, пустота. Одно только это - "так, значит, из-за квартиры".  
   Из-за квартиры.
   Возвращались с войны, из госпиталей, со службы уцелевшие родственники. У Легостаевых вернулись  Пекуш и Шурка. За столами тянулись горькие воспоминания победителей.

  За рослую могучую фигуру, а может еще за какие грехи, таскал Пекуш пулемет. И косил он своим пулеметом гитлеровцев в хвост и в гриву. В отступлениях и окружениях, В котлах и контратаках. Многократно раненый, все таскал за собой пулемет и бил захватчиков. Хлебнул, одним словом, как и все простые воины, перенесшие всю тяжесть поражений  и побед.
  В Белоруссии, под Витебском в октябре 43 -го пошел он со всеми на штурм сильно укрепленного пункта. В жестоком бою перевес был то у одних, то у других. И как-то вышло, что Пекуш оказался самым старшим. И осознавая всю ответственность, видя бесполезность жертв обильно покрывших землю, в случае, если придется, не смотря ни на что  отступить, Пекуш  встал под огнем и увлекая солдат на воинский подвиг помчал на врага. Он бежал таща за собой "максим", падал и помогал себе огнем, вставал и, не смотря на раны, стремился вперед. Только когда перелом в бое был неотвратим, он начал прислушиваться к себе, присматриваться к чернеющим сгусткам крови вокруг позиции, и понял, что ему уже не плясать на вечеринках. И больше нет завидного жениха Пекуша, а есть одноногий инвалид, который уже не то, что жених - не боец вовсе. И не пулеметчик, и не шахтер. Инвалид! Инвалид!!!
  Правая нога была перебита выше колена. Как-то она еще держалась, и только что он на нее опирался в беге. И не чувствовал ничего, и не знал пуля это или осколок. В горячке боя он даже бегал на этой наполовину оторванной ноге. Наверное, сложись иначе, он бы и теперь побежал, вперед или назад. Но бой стихал, пришло время подводить итоги, считать потери и зализывать раны.
   Еще год он скитался по госпиталям. Но, все же вернулся в свой поселок. Первые радости  встречи, первые печали по не пришедшим...
  Сразу после войны  люди в Горловке были разные.
  Вот прошмыгнул кто-то, стыдливо пряча глаза. Вежливое "здрасьте" с  чувством вины у переживших оккупацию. Вот, вернувшиеся из эвакуации, хлебнувшие горя, и, пока, не нашедшие себя на своем прежнем месте. Вот солдаты из госпиталей, идущие на поправку, хищно стреляющие глазами, где чего плохо лежит. А вот хозяева жизни - интенданты всяких мастей, сытые, уверенные, с высоты своих выгод посматривающие на людей.
   Шахтный плотник, старый собутыльник и приятель, соорудил Пекушу их досок, взятых на лесном складе, и пары ремней нечто похожее на протез. Теперь Пекуш учился ходить на одном костыле. И поскольку горя было много вокруг, а времени также много и бесполезно, Пекуш, и до того часто выпивавший, начал пить всегда, постоянно. Утром, днем, вечером, ночью. Как инвалид второй группы получал пенсию, которую в первые же дни пропивал. Так уж повелось - есть деньги - угости! Затем угощали его.
   И поскольку сытые рожи интендантов не помещались в общую картину разгрома и великого горя народа, он эти рожи бил. Пекуш непрестанно заводился, будь то в пивной, на базаре, на улице - да где угодно, встретив такого самодовольного победителя он суровел, наливался злобой и ... как на грех у тех хватало дури что-то гавкнуть в сторону инвалида. Тут уж бойни с тыловыми крысами не избежать. В особо тяжелых случаях, когда численный перевес был значительным, Пекуш отстегивал ремешки, и освободив протез бил им обескураженного противника, страшно матерясь и круша беспощадно налево и на право. Только сердобольные женщины, чей визг привлекал внимание общественности, спасали Пекуша от убийства. Всякий раз вовремя оказывался поблизости наряд милиции, или комендантский патруль и Пекуша забирали. В воронок бросали сначала Пекуша, потом его костыль, потом, посовещавшись накоротко, бросали вдогонку протез.
  Спустя пару-тройку суток он приходил к сестре Мане. Избитый и изможденный от вынужденной трезвости радостно опрокидывал стакан самогона, выдаваемый для лечения,  и хмель начинал вытеснять из его нутра горестную слезу.
- Маня, что ж это такое делается. Я ж инвалид, а эти,.. я за них кровь проливал, ногу на фронте потерял, а они тут зажрались, суки, меня, ветерана, я едва на одной ноге стою, а они сзади валенком с песком, хрясь, по горбу! Ох, мне бы дотянуться до них, хоть до одного, я б его гада...
- Петя, успокойся, посадят ведь, черта окаянного!
- Хто? Миня!? Да я... кровь за них проливал, ногу потерял, а они, что со мной делают! Я их убивать буду! Как фашистов буду...
- Ну, все, разошелся, иди от селя! Ему стакан, а он буянит сразу.
- Маня, Маня, ты хоть старшая, мине не замай! Я кровь проливал...
   Как-то все ему сходило с рук. Кто знал, боязливо обходили стороной, кто не знал - нарывался на скандал с битьем протезом.

  Друг плотник чинил ему протез, который становился все лучше. И грозил сколотить тележку, как у других инвалидов, чтобы Пекушу нечем было воевать со всяким сбродом, себе на горе. Пекуш возражал, дескать у него еще есть нога, и он на ней одной кому хочешь морду начистит, и если плотник туда же, то и ему щас засветит. Ах, так, возражал плотник, ему помогаешь, а он драться грозит... и катилась так вся его недолгая послевоенная жизнь, пропадающая в треугольнике  пивная – драка – милиция.   
   Шурка пришел майором. Воевал в зенитной артиллерии. Как ушел в 1934 году, так и покатилась служба. С началом войны, при больших потерях личного состава, быстро рос в гору. К концу войны стал командовать артиллерийским зенитным дивизионом. На груди сияла новенькая «Красная Звезда».
     У Анны вернулся муж, Никита, провоевавший во взводе пешей разведки. Три раза ранен легко, один раз тяжело. Как самого крупного во взводе, его посылали впереди, в авангарде. Однажды, в рейде, он нос к носу столкнулся с таким же крупным немцем, авангардом немецкой разведки. Схватившись за руки, молча, мерялись силой, кто кого одолеет. Каждый понимал, что за спинами того и другого основные группы, и закричи вдруг, какая придет первой, еще вопрос. Так бы и продолжалось до подхода главных сил, и закончилось бы встречным боем и срывом задания. Но, немца подвела форма. Удостоверившись, что силы равны, каждый освободил руку и потянулся за ножом. Только у Никиты нож висел у пряжки ремня, а у немца как положено по уставу, на боку.  Убив неприятеля, Никита поспешил предупредить своих. Дальше была погоня, бой на мельнице, где группа Никиты была окружена. И чудесное спасение между жерновами, когда мельница была подожжена немцами.
   Сгинул Иван. Как и все Легостаевы, он начал войну летом 41-го, а в январе 45-го стрелок 464 стрелкового полка 78 стрелковой дивизии Легостаев Иван получил слепое осколочное ранение в поясницу с проникновением в живот. Две похоронки, одна о том, что Иван умер от ран 25.01.45 в Венгрии, а другая что 26.01.45 в Чехословакии, оставляли надежду на ошибку, но Иван так и не вернулся.   У Мягкоголовых вернулся Леонид. Понемногу обвыкшись дома, пошел на завод.
  Антонина Мягкоголовая  вышла замуж за Матвея Макаревича.
  Виктор Каратунов и Зина Кошевая поступили в 1944-м в техникум. С техникумом была открыта любая дорога.
 Чехия. Грахово.
   В боях в Чехии Иван Легостаев получил осколочное  ранение в спину с выходом в брюшную полость и попал в медсанбат соседней дивизии, расположенный в Грахово, небольшом городке на шоссе. По неведомой случайгности его записали как "Лигостаев". В госпитале солдат 78 стрелковой дивизии скончался от ран. Теперь братской могилы у населенного пункта Грахово не сыскать.


Горловка. Кошевой.
   Сергей Ионович занимал в горисполкоме странную должность. С чего бы это служащему в казначействе по предприятиям шастать? Сидеть бы в кабинете и пенсии ждать. Но не таков был дед Сергей. Он и дома соблюдал старый партийный принцип – партминимум. Было у него дома из мебели простой стол, простые стулья. Рубашка светлая и темная. Костюм для торжеств. И все газеты с сентября 1943 года по последний день. Лежали они в годовых подписках вдоль стен. Аккуратно сложенные пачки под потолок. Наибольшей ценностью казался полевой шестикратный бинокль. Ну, еще библиотека солидная, еще с дореволюционными изданиями. Тихий и скромный служащий ходил по заводам и фабрикам. Здрасьте, досвиданья. Только после визитов этих много бессонных ночей бывало у оперативников разных.
   Вот, однажды, показалось ему странным нечто в облике вахтера на заводе. Вроде все, как надо, да только что-то не так. Прошел Сергей Ионович раз, другой и понял, в чем тут дискомфорт.  Вахтер должность скромная, незавидная. Сиди себе, день-деньской, пропуска проверяй. Рабочие туда, сюда в спецовках бегают, в масле все, в гари печной, в пыли. Перед самым началом смены и сразу после ее окончания валит народ густой толпой, дым коромыслом. А вахтер стоит, пропуска берет, проверяет, отдает. И так целые сутки.
   И тут Сергей Ионович понял, что в его облике тревожит. Руки! Не сами руки, а их белоснежная чистота. Сколько раз ни проходил – руки чистые! Никакой грязи под ногтями! А дед Сергей скромный был, незаметный. Виду он не подал, прошел, да и дело с концом. Кто он? Служащий казначейства. Зашел, вышел, Митькой и звали. Только за вахтером наблюдение сразу установили, только туча офицеров безопасности в бумаги его глядит, только все контакты наружу, только разъехались во все концы огромной страны скромные служащие, повидать учительницу вахтера, сослуживцев, родню его. Да фото показать. Да узнать, давно ли у него привычка с чистыми руками ходить. Ну, и еще чего отыщется. А вы ему кто? Сослуживец я. Или телеграмма затерялась, не знаете его новый адрес? Или другие штучки-дрючки незаметные. И тут выяснилось, что вахтер этот совсем не тот, за кого себя выдает. И на режимном заводе не случайно вахту несет. И прошлое его не безоблачно. Зато будущее закономерно.
   Итог был прост. Новый вахтер принял смену, а старый на допрос загремел. Шпионом оказался. На чистых руках погорел. Слишком чистоту любил. А Кошевой Сергей Ионович, простой служащий казначейства, дальше по предприятиям ходит. Тихий, немногословный, скромный. А в подчинении у него гурьба сотрудников, оперов всяких. Тоже тихих, немногословных.
Горловка. Коротунов. Калмыковы.
   Солдаты Вермахта ровняли кладбище напротив «Донбассэнерго». Выдергивали кресты, ровняли могилы. Другая группа пленных разбирала завалы внутри здания. Перекрытия, обвалившись, безвольно свисали косыми деревянными перекрестиями от этажа к этажу. Рядом работали студенты техникума. Учеба учебой, а работу на завалах никто не отменял. Однажды короткий крик разорвал размеренный шум лопат и кирок. То пленный немец не удержавшись упал с верхнего этажа на кучи битого камня и разбился насмерть. Конвоиры были не довольны, отписывайся теперь, кто пострадал в оккупацию смотрел со злорадством, так, мол, и надо, эвакуированные смотрели с сожалением, еще один человек погиб.
   Для учебы не хватало тетрадей, ручек, учебников, но все радовались, что война откатилась далеко на запад, в самую Германию, больше не слышно кононады. Все радовались простому человеческому счастью, женились, строились, торговали. Рынки потихоньку наращивали ассортимент и уходили от натурального обмена, вовсю ходили деньги. Но настоящие богачи торговали трофейными приемниками, фотоаппаратами, велосипедами. С трофеями боролись, но без энтузиазма. Согласно табели о рангах нормальным было привезти машину или мотоцикл, швейную машинку или несколько патефонов. Один солдатик поступил умнее других. Где-то в Германии, попалась ему швейная лавка из которой он вынес полный сидор швейных иголок. Вот это был товар! За войну такой мелочи не выпускалось и люди из поколения в поколение передавали иголки, наперстки, пяльца для вышивки. Чуть не в каждой семье были ложки и вилки с орлами. Кто-то стирал орлов на камне, кто-то так пользовал. Трофейные ремни, трофейные фляги. Молодежь щеголяла в перешитых из трофейных кителей и шинелей пиджаках и рубахах. Шиком считался комбинированный фасон, смесь немецкой солдатской серой рубахи и клетчатой довоенной ткани.
   Наработавшись, отучившись, молодежь спешила на танцы или в кино. В кинотеатре «Госкино» давали трофейные картины с Марлен Дитрих. Практически никто не понимал слова актеров, но это не мешало заворожено смотреть на заморских красавиц в красивых нарядах, галантных кавалеров в роскошных фраках, белозубые улыбки на счастливых лицах.
   Дочки Емельяна Калмыкова вернулись из эвакуации, где поразительно выросли, став из невнятных подростков настоящими красавицами. Почти, как заморские актрисы. На поселке ртутного завода им не было равных. Да что на поселке! Появись они, Женька с Люськой, где-нибудь в городе, как хрустели шеи у мужской части населения, перехватывало дух, и раздавался долгий вздох сожаления. На танцплощадке под духовой оркестр кружились пары девушек, мужчины были в большом дефиците. Как-то местный переросток, из хулиганистой безотцовщины, завел моду приходить на танцы в калошах. Да если бы просто приходить. Он, сопровождаемый столь же хулиганствующей свитой, приближался к выбранной девице и под кривые улыбки приглашал на танец. Если девушка отказывала, он снимал калошу и бил ею девушку по лицу. Та с позором покидала танцплощадку под улюлюкание беспризорной свиты.
 Случилось так, что в гостях у Марии Савельевны, Женька с Люськой пожаловались, что сходить некуда, приходится дома сидеть. На танцы не пойти, там известный хулиган обидеть может, а больше и развлечься негде. Виктор, воспринял проблему сестер, как свою собственную, решил наказать хулигана. Договорились, что завтра все приходят на танцы, а там посмотрим.
    Женька с Люськой, как и следовало ожидать, привлекли внимание местного негодяя. Продефилировав по танцплощадке, он подошел к Женьке, которая была старше, и развязно позвал в круг. Женя с вызовом отказала, и хулиган с гримасой брезгливости начал снимать калошу, оказавшись в неудобном положении. Виктор, стоявший неподалеку, коротким хуком отправил обидчика в нокаут. Свита, бросив короля, спряталась за спины танцующих. Невежа начал шевелиться и пытался встать, но удар был силен и он никак не мог удержать равновесие. Виктор придержал его за локоть, от чего у хулигана заломило в костях, и предупредил, что следующая встреча может оказаться последней и более болезненной.


   Матвей Дмитриевич получил к 43-му году три ордена и его после очередного ранения, как имевшего образование, отправили домой на восстановление Донбасса. В городе его направили на работу в горком. Остаток войны прошли для него и всей его семьи довольно сытно. Успел построить дом. Пусть этот дом был так себе, из чего было слепленный, но в послевоенном городе это был всё же   дом. Многие просто в землянках обитали. Или под навесом, как Потапенко.
   Как-то приезжает к нему, то ли ординарец его, то ли адъютант, теперь не вспомнить. Сели, выпили. Вспомнили павших, расспросили про живых. Этот,  боевой товарищ, рассказал, что село его  сожгли, родни нет. Куда деваться не знает.
   Дядька Митька ему и говорит, мол, оставайся у нас. Люди нужны. В общежитие определим. А что ни кола, ни двора – кабанчика заведи! Да хоть у нас в сарае! Выкормишь – пригласишь на свежину, я подскажу кого, раззнакомишься, людей узнаешь, они с материалами помогут, построишься. Женим тебя.  Чего еще искать?
  Сказано – сделано! Завели поросенка. Лымпавуцкий –бабушка по другому не могла произносить его фамилию, и какая она была теперь не вспомнить – познакомился с хорошенькой дивчиной на почве приобретения помоев из столовой, женился, и дело пошло. Отходы в ведрах таскают, кабанчика кормят. Растет, не нарадуются!
   И вот, пришло время кабанчика колоть. Полный двор гостей с портфелями, стол накрыли, самогон рекой.
   -А где ж свежина?
   И тут выяснилось, что специалиста по кабанчикам нет. Просить резника – потеряешь много , а жаль. Не просто его выкормить, пока дождешься. Да и голодно еще было, что-то для гостей, что-то для себя, что-то на продажу. И то купить хочется, и это.
   Лымпавуцкий нож по больше взял, на правах хозяина собирается кабана зарезать. Но как-то не уверенно собирается. Не профессионально. Его подбадривают, дескать, фашистов на фронте резал, с кабаном справишься. А кабанчик, надо сказать, крупненький получился. Ну, ладно. Вот он его из сарая выгнал, и со всего маху ножом в бок - хрясь! Взвизгнул кабанчик, заверещал и побежал по огороду. Гости, кто на ногах, подбадривают, давай ,мол, еще. Догнал Лымпавутский кабанчика и снова в бок его – бац!
   Но кабанчик крепенький оказался. Может нож короткий, зрители кричат. Не….
То у него сало толстое . Гоняет хозяин кабана по огороду, а то от кабана убегает. Когда удается, ширяет кабана ножом. Но кроме взвизгов никакого эффекта не наблюдается.
   А те, кто в доме, самогон пробуют, кричат «а где  ж свежина?»
Уже устали все. И хозяин по огороду бегать, и зрители советы давать, и которые самогон кушают – один кабанчик бодр и свеж.
   Долго продолжалась коррида. Вот пришел еще один гость.
-Что вы это делаете?
-Да вот, кабанчик упрямый попался, никак свежиной быть не хочет.
-Да не так надо было! Дайте веревку какую-нибудь. Отойдите, не пугайте его.
   Поймал ногу кабана в петлю, привязал к дереву, навалился, перевернул, и – чик! Убил кабанчика.
   Пока все в себя приходили, женщины с кухни бегут. Что делать, спрашивают, самогон кончился, всё, что было в доме, съели, свежину требуют.
-Бегите по соседям - хозяин говорит - просите у кого есть самогон, у кого в долг, у кого за деньги. Побежали.
-А закусывать чем?
-Давайте быстренько кровь жарьте!
   И пошло. Сковороды остывать не успевали. То сало жарилось, то мясо кусками. Кто-то вспомнил, что котлеты хотели наделать, да, где там. Колбасу бы…  да, бросьте!
   Как кто расходился, никто не помнил. Утро было хмурое и туманное. Хозяева горестно смотрели на остатки пиршества. От кабанчика остался пятачок и немного шкуры. Даже кости успели сварить и перепортить. Огород вытоптали напрочь! Всей улице должны за самогон. Впору еще одного кабанчика брать откармливать, а то и двух, чтобы долги погасить.
  Вдобавок выяснилось, что никто из приглашенных несколько дней на работу не ходил, желудком мучились!
   Где-то через дня три начали вызывать Лымпавуцкого по разным организациям, где руководство с укоризной спрашивало – за что так с ними обошелся? А Лымпавуцкий простодушно рассказывал, что никакого злого умысла не было, строиться надо, материалов нет, да и работу по сытнее  найти хотел. Да и с людьми нужными раззнакомиться…
   -Э-э-э, брат, последнее тебе удалось – мы тебя век помнить будем!
  Когда несколько отошли от свежины, стали вспоминать этот случай со смехом. Со временем долги и обиды забылись.
Тот песка дал. Тот камня. Тот лес. Тот людьми помог. Так и построился. А в одном управлении взяли Лымпавуцкого прорабом. 
   Пленные немцы до середины пятидесятых годов восстанавливали город. Все равно рук не хватало. Молодежь агитировали учиться дальше.
   В 1948 году Виктор после окончания техникума пошел в армию.
Флот. Николаев. Каратунов.
   Виктор попал на флот, в Николаев. Там быстро разобрались с его образованием и предложили пойти учиться дальше, в летное училище. Отчего бы не пойти? В летчики, так в летчики! Знания, полученные в техникуме и, особенно, в разведшколе пригодились как нельзя кстати. Пошли занятия, тренировки, первые радости, первые трагедии. Если теория усваивалась нормально, то практика проходила с трудом. Один из курсантов никак не мог побороть страх перед прыжком с парашютом. Что только не говорили, как только не стращали, а все никак не получалось. Прыгали с аэростата, поднимаемого с учебного аэродрома. И высота небольшая, и инструктор рядом, и друзья внизу ждут, а прыгать не получается. И тут приходит на выручку старый испытанный способ.
- Ну, посмотри, кто там тебе машет? Дивчина какая-то!
  Курсант приближается к краю и всматривается в толпу на аэродроме. Выбрав момент, инструктор выталкивает коленом под зад будущего пилота. Но, даже такой способ не снижает страх и панику перед прыжком. Тех, кто так и не смог преодолеть страх высоты отчисляют из училища во флотский экипаж. Ну, что ж? Это многим казалось лучше, после того, как у курсанта не раскрылся парашют. Он лежал недвижим на летном поле, накрытый простыней. Каждый думает о себе, о своих страхах, об опасностях выбранного пути.
-Ты, ты и ты. Поможете погрузить тело на машину.
   Тело? Вот только что это был человек, курсант, молодой парень, будущий летчик. И вдруг – тело!
  Подъехала бортовая машина, которая была при училище по хозяйству. Водитель бегло взглянул на простыню и пошел открывать борт. Пора была поднимать, но ни у кого не было смелости сделать это. Все отказывались признавать скоротечность жизни. Казалось, что тело заслуживало большей торжественности, почести. По крайней мере более уважительного отношения. Но командир отдал приказ, курсанты подошли, взяли в руки концы простыни, на которую врачи уже перевернули погибшего, подняли и теперь звук стучащих в теле костей занял все мысли грузчиков. Тело было простым мешком, в котором перестукивались кости некогда сильного парня. И это не могло поместиться в умы курсантов. Вот эта скоротечность жизни, вот эти зигзаги судьбы. Без пяти минут летчик становится мешком с костями. И ничего теперь не поделаешь, и нет такой силы, чтобы завтра он снова шел на учебу, на прыжки, на хозработы. И завтра, нет, даже сегодня каждый мог стать таким же мешком костей…
  Один курсант  раздражал всех своей привязанностью к мамке. «Мама, хочу к маме» твердил он постоянно с горестным выражением лица. Это никак не походило на курсанта, будущего летчика, защитника и надежды страны. И вот, на КПП приходит горестная старушка, вся в черном, и у находящегося там дежурного офицера спрашивает, где будут похороны.
-Какие такие похороны?
- Ну, как же, сыночка моего.
- Вы, мамаша, о ком говорите? Кто ваш сын?
- У вас тут учился, вот письмо пришло, чтобы приехала на похороны. И фотографии прислали. Так, где похороны будут?
   На фото были изображены обломки самолетов знакомые каждому курсанту. Остатки списанных крыльев, хвостовых балок, фюзеляжей. Все это железо было от разных самолетов, разобранных в разное время. А фото было подписано, как место падения самолета названого курсанта.
-Да он живой! Разыграл вас кто-то! Это разные самолеты лежат!
- А где же мой Толенька?
-Сейчас пошлю, приведут вашего Толеньку, не волнуйтесь только, сейчас увидите. Дневальный! Дуй в корпус, разыщи
курсанта, пусть отпустят, скажи мать приехала. На похороны.
   Отыскать похоронную команду, приславшую матери вызов, было делом времени, вскоре они были отчислены на флот с особым пожеланием подобрать им воспитательный экипаж и устроить соответствующую службу.
   Виктор успешно усваивал теорию и практику, и командование начало переписку с Савельевной. То комсомольский комитет пришлет письмо, то командование благодарит за сына. Ну, а дома корреспонденты делают из этого патриотический материал, советская мать воспитала для государства воина-сына, вместо погибшего отца. Смена поколений.

Знаменка. Полевой аэродром.
Жара, солнце немилосердно печет весь день, а за ночь ни палатки, ни техника так и не успевали остыть от дневного зноя. Все свободные от полетов вялились в палатках, стараясь не двигаться. Одно утешение, арбузы. Их было полно под каждыми нарами, выбирай любой. Царил морской закон – кто последний доедает свою скибку, тот и убирает за всеми. Но кому же охота убирать за всех?! Последний едок выкатывал новый арбуз и ждал новую жертву. Стоило кому-либо присоединиться к трапезе, он тут же становился последним и, следовательно,  кандидатом на уборку.
 
   Так все и катилось по наезженной колее. И тут при полете по кругу самолет начал вести себя как-то неадекватно. Он то заваливался на крыло, то подскакивал, теряя скорость. А в эфир понеслось паническое сообщение о том, что в кабине змея! Она выползла из-за приборной доски и силилась дотянуться до штурвала. Выручил штурман, который подцепил змею длинной приборной отверткой. После этого случая всех обеспечили кусками шланга и поставили задачу бить по плоскостям самолета перед посадкой экипажа. Не выносящие шума змеи в изобилии сыпались из недр самолета. Многие удивлялись, как  это еще никого не укусила разукрашенная зигзагами тварь. Многих змей привлекала спирто-глицериновая жидкость, закачанная в гидравлические стойки шасси.
      Три года ходили солдатики из БАО (батальон аэродромного обслуживания), сплошь крестьяне из колхозов, завистливо озираясь на летный состав. Ну, в самом деле, придут на гражданку, кому не повезет, попадут обратно в свой колхоз, и там, конечно, расспросы-  где, да как... Неужели летчик? На чем летал? Что, и ни разочка не летел? А что, хвосты заносил? Гы-гы!
   В общем, перспектива столкнуться с реальной действительностью гражданской жизни, побуждала к действию. Хорошо если полк на лето переезжал в летние лагеря, на полевой аэродром, и то, не факт, что БАО полетит, чаще с оборудованием на машинах.   Горестные раздумья одного такого солдатика заметил старослужащий. Вник, и дал правильный совет.
   Совет попахивал авантюрой, но казался вполне логичным. На учебном самолете подняться вместо балласта, мешка с песком, помещаемого в кабину вместо стрелка- а в кого стрелять в учебном полете- его, значит, долой, а самому прижукнуть на время. В полете летчику не до того будет, а после посадки, тем более. Разбор полетов. А механики не спешат к самолету. Время вылезти по-тихому есть, а если что - ты вооружение проверял.  Да выкрутишься!
   Сказано - сделано!
   Собравшись с духом, солдатик уловил момент и шасть в кабину, мешок за борт, сам затихарился,  ждет.
   Летчик к полету готовится, реглан кожаный, унты, штаны меховые, белье шерстяное. Даром, что лето, солнцепек! На высоте за бортом  минус 10, и в кабине, столько же. А солдатик, известное дело,  в  х/б,  да в сапогах кирзовых.
   Ну ладно, как двигатель запустили, солдатик стал потихоньку радоваться жизни- полечу, будет что рассказать в деревне, ох, будет.
   Летчик коротко самолет разогнал и, оторвавшись, стал высоту набирать. Тут солдатик совсем осмелел- между ним и летчиком бронеспинка, даже если летчик и оглянется- ничего не увидит.
   Внизу проплывал аэродром, поля,  дороги. Все становилось меньше и меньше. Радости не было конца.  Белые облака, растворяющаяся в дымке земля, нити дорог, квадратики полей...
   Скоро к новым ощущениям прибавилось еще одно. Постепенно, но неотвратимо солдатик начинал мерзнуть. Да, что мерзнуть. Околевать. Просто превращаться  в ледышку. Летчик, войдя в зону пилотирования начал всякие фигуры выписывать, а солдатик, предвидя весь трагизм ситуации, старался хоть как-то согреться, уже не глядя в широкое небо, которое появлялось то вверху, то внизу.  К тому же солдатика серьезно укачало, его рвало просто наизнанку. И что делать! Со страхом он постучал в бронеспинку...
   С таким же успехом, как слону дробина. Трясущимися руками солдатик стал тарабанить в спинку, но с тем же результатом. Да что же, помирать теперь! Буду орать, пусть обнаружат, пусть накажут. Да хоть посадят пусть, лишь бы в тепло скорей!
   В такие минуты, как правило, изобретательность вырастает непомерно, сила умножается, люди берут высочайшие заборы, это когда от собаки бегут, или переходят бурлящие потоки, или...
   Наш солдатик синими трясущимися руками стал раскручивать винты крепления бронеспинки, с энтузиазмом обрывая себе ногти, перекрывая все мыслимые и немыслимые нормативы,  если таковые бывают.
   Человек бывает очень целеустремленным, даже упрямым, когда спасает свою жизнь. То, что удается не сразу при помощи гаечного ключа, откручивается просто пальцами, когда их не очень беречь. Да и не нужно все винты, хватит тех, что уже поддались. Чуть отогнув спинку,  в  образовавшуюся щель, солдатик начал просовывать руку, еще сантиметр, еще чуток, и еще...
   Летчик к тому времени завершил полетное задание и вел самолет на аэродром, рассчитывая маневр выхода на глиссаду. Время, надо вспомнить, было сложное. Супостат  грозил войной. Несокрушимая  готовилась в бесконечных учениях и дежурствах дать достойный отпор. Нагрузка на летный состав была повышенная. Некоторые не выдерживали. Вон, зам комэска, в госпиталь угодил. В соседней эскадрилье тоже переутомился лейтенант. Так, что летчик наш вполне был доволен выполненным заданием и,  еще немного, посадка, и долгожданный покой.
   Тут что-то  коснулось его плеча. С трудом поворачивая голову, летчик оглянулся, и вблизи плеча увидел... СИНЮЮ ОКРОВАВЛЕННУЮ РУКУ!
   На  КДП наблюдали за подходом  очередного самолета, как вдруг обнаружилась некая странность. Летчик то опускался ниже назначенной высоты, то напротив, взлетал свечкой в небо. РП проревел в микрофон- это что еще за балет! Прекратить немедленно! В динамиках раздался голос с того света- в задней кабине смерть!
   -Повторите, не понял!
   -Там смерть! 
   Самолёт, в очередной раз опустив нос, пошел к земле.
   По летному  полю летели пожарная, санитарная, инженерная машины и машина комполка.
   Самолет то почти касался земли, и все закрывали в испуге глаза, то подпрыгивал на 200-300 метров, маневрируя то вправо, то влево. Наконец, к удивлению окружающих, самолет довольно чисто сел, после короткой пробежки остановился и из открывшейся кабины на крыло выпал летчик.          Наконец ему посчастливилось нырнуть в долгожданный покой. Вокруг суетились люди, а он лежал и блаженно улыбался, послав к чертям все земные заботы.   Из  этого сказочного блаженства его вывел заботливо подсунутый  доктором тампон с нашатырем. Ну, что еще надо этим садистам, сказано уже, в кабине смерть! Дайте поспать!
   - Что произошло? Комполка спрашивал скорее риторически, всем понятно, людей можно заставлять но, есть предел...
  - Там СМЕРТЬ! 
Больше всего летчику хотелось покоя.
  - Вы там фонарь протрите, кровь у него из носа скорее всего- комполка давал указания медикам. 
  А медики с укоризной смотрели на комполка - довел людей, сами падают, сбивать не надо. Ладно, протрем, жалко перекиси, что ли. Людей бы пожалеть, с ума сходят уже.
  Санитар, стоя на крыле, протирал смоченным в перекиси тампоном фонарь,а когда сфокусировал взгляд на заднюю кабину, тихо осел на крыло, выронив тампон и бутылочку.
  Все теперь бросились к санитару. Врач сделал самое простое и доступное- дал и ему  дохнуть нашатыря. Судорожно вскакивая и снова проваливаясь в кому санитар успел сообщить: 
- ТАМ СМЕРТЬ!
   Теперь все решились присмотреться к кабине стрелка. 
   Еще не отойдя от холода, с синеющими руками, со следами крови на изодранных пальцах, солдатик, трясясь всем телом,  встал в полный рост.
 Да, что тут скажешь?
 И впрямь, СМЕРТЬ!

   Но время шло, теория перемежалась с практикой и вскоре начались самостоятельные полеты курсантов.     Осталось чуть-чуть и впереди  офицерские погоны, кортик, довольствие. Было в городе два ресторана – «Два шара», и «Три шара».     В один пускали и курсантов. Но, то была так, столовка. А теперь  можно будет посещать  знаменитое заведение. А там...   Ну, и другие прелести офицерской жизни.
   Экипаж сносно взлетел. Взял курс на остров Змеиный. Осталось найти в заданном квадрате мишень. Мишенью служила старая баржа,  давно отходившая свое. Для непотопляемости  она была набита пробкой.  Торпеда  не причиняла барже никакой неприятности, тем более учебная.  В учебной торпеде  оставалась только ходовая часть.  Такая торпеда ударяла  в борт,  отскакивала и циркулировала  в окрестностях  судна-мишени. Потом ее подбирал буксир, дежуривший невдалеке, и  отправлял куда-то под Севастополь на перезарядку.
  Так всё и катилось.   Экипаж  болтался в поношенном торпедоносце над морской гладью в поисках мишени. Она,  почему-то,  никак не находилась.  Пилот бранился со штурманом, выясняя, кто лучше учил матчасть. 
   Погода ясная, солнечная. Море светилось  тысячами бликов. Сделан один круг, второй, третий, а мишени всё нет.
 Перебранка  стала ожесточеннее.  По СПУ присоединился и стрелок.  Но поиску мишени это не помогло. Заканчивалось топливо. Последний круг,  и надо идти домой. А мишени так и нет. Представляете, какой позор ожидал экипаж,  который так и не нашел мишени?  Что делать? Смириться?  Ничего же уже не поможет!
   Тут стрелок,  а он сидит не как все,  а против «шерсти»,  то есть спиной вперед,  видит темнеющее пятнышко судна.
- Есть мишень!- докладывает команде.
   А времени уже тю-тю,  разве только сходу развернуться, и со снижением зайти на цель. Хитрые командиры снабдили самолет фотокинопулеметом.   Экипажу к нему доступа нет.  После торпедирования  фиксируется пролет над мишенью,  пенный след торпеды, попал, не попал.
  Но, делать нечего! Экипаж выполняет заход на цель,  которая с этого ракурса выглядит узенькой полоской на морском горизонте. Штурман,  а он теперь главный,  дает команды,  вправо три, так держать, ниже чуть, лево один. Курс боевой! Торпеда пли!
   С наслаждением,  освободившись от пары торпед,  экипаж проходит над мишенью.
  Видит, почему-то, на флагштоке турецкий флаг,  и прыгающих за борт людей. Вот, это кино!
  Они же не в курсе,  что  мишень курсанты  потеряли,  а торпеда учебная!
   А вот еще был случай, отправили экипажи курсантов в свободный полет в заданные квадраты с целью произвести разведку и снять что-нибудь эдакое. За лучший фильм командование посулило золотые часы! Шутка ли! Погоны, кортик и часы в придачу. Многие надеялись на удачу, но повезло только одним. Уже отчаявшись пошли на посадку. Запросили землю, та молчит. Еще и еще раз запросили КДП, молчок! Видимо рация поводит, решили и пошли на взлетку. Уже в процессе пробежки вдруг увидели чужие самолеты, иностранные. И люди возле них в чужой форме. Турция, Wallcame!
   Развернувшись в конце полосы экипаж дал двигателям взлетный режим и помчался вдоль недоумевающих военных .Кое-как  добрались домой. Решили промолчать об инциденте. Но, кто-то задел спуск фотокинопулемета. На построении начальник училища вызывает этот экипаж.
- За лучший фильм о проведенной разведке золотыми часами награждается экипаж в составе…
   Плывут лица в улыбках, завидуют белой завистью другие экипажи, силятся понять, за что же такая награда.
- За нарушение правил полетов, дезориентацию в воздухе объявляю экипажу трое суток ареста!
   Ну, точно, отличный фильм вышел! Только о чем? Ладно, через три дня узнаем.
Горловка. Виктор.
   Виктор работал на шахте в механической службе. У него в подчинении были люди, и даже несколько пленных солдат Вермахта. Один из них стал источником переживаний. Занимаясь сваркой, он столкнулся с отказом кислородного баллона. Вентиль был открыт на полную, а кислород не шел. Немец ничего не придумал лучше, как согреть перемерзшую трубку дыханием. Ледяная пробка растаяла и кислород под давлением вырвался наружу, прямо пленному в рот. Тонкая струя разрезала язык и немец беспомощно мотал головой. Всякое случается на работе, но время идет и пришла пора отправляться на службу в армию.
   Виктор имел неплохие отметки в школе и техникуме, отличное здоровье и покупатель предложил ему стать курсантом Военного минно-торпедного летного училища. Это звучало заманчиво, и Виктор поступил в училище города Николаева.
   Снова занятия, прыжки с парашютом, занятия спортом, практика. Первая практика проходила на паруснике «Товарищ», который был построен по заказу ВМФ Германии в 1933 году и имел название «Горх Фок» .а в СССР получил свое название. Все было в диковинку. Ранний подъем и скудный завтрак, ежедневный аврал с натиранием каждой бронзовой детали до блеска, сон в гамаках и другая экзотика.
  Спустя полгода снова практика, теперь на подлодке. Узкие отсеки, духота, постоянный страх перед глубиной. Наконец, началась полетная подготовка. Старые машины, постоянные катаклизмы. В тренировочных полетах на учебном самолете один из курсантов, при  полете по кругу, внезапно затарахтел в рацию:
- Я 128-й, отказал!
   Руководитель полетов, как и все, находящиеся на КП напряглись:
- 128-й! Что отказало?
- Я 128-й, отказал!
- 128-й, доложите, что отказало!
- Я 128-й, отказал!
 Сколько бы ни вопрошали о причине отказа, курсант только повторял единственную фразу:
- Я 128-й, отказал!
  На КП  прибыл начальник училища, специалисты наперебой строили догадки об возможных отказах, прислушивались к ровному гулу мотора, вглядывались в небо. Что же могло случиться? Еще гробонется на виду у почтенной публики. Пускай лучше прыгает, самолет, ладно, спишем.
- 128-й, прыгай! Как понял?
- Я 128-й, отказал!
- Сынок, ты прыгнуть можешь? Черт с ней, с машиной, спасай себя!
- Я 128-й, отказал!
- Да, что ты всё «отказал, отказал», прыгай, давай. Высоту набери и прыгай! Это приказ!
   Но ничего не помогало. Рация выдавала только одну сакраментальную фразу.
   Когда потные от напряжения офицеры училища практически не ждали уже ничего хорошего в рации раздалось:
- Я 128-й! Термометр отказал!
- 128-й, у тебя, что? Мотор перегрет?
- Да нет, забортный термометр отказал.
 -128-й, заходи на посадку.
  Ну, сукин ты сын! Только попробуй, приземлись, я тебе покажу, термометр отказал!
   Бывали и трагедии. Один курсант на прыжках с аэростата не справился с запутавшимся куполом парашюта. На землю шлепнулось тело и курсантам пришлось грузить его на машину. Виктор запомнил неприятное чувство от перестука костей, которые как в мешке, пересыпались в кожаной оболочке.
   Курьезы происходили по разным поводам. Однажды на стрельбах по транспортируемому тканевому конусу все стрелявшие довели до истерики начальника училища. Штурман стрелял из курсового пулемета ШКАС. 1800 выстрелов в минуту, 30 выстрелов в секунду! Экипажу выдавали совсем мало патронов, только нажми на гашетку – и патроны кончились! Хозяин училища рвал и метал. Наконец, он потребовал самолет, мол, я вам покажу, как надо стрелять. Самолет-тягач, обычно Ли-2, таскал на тросу металлический круг, к которому был прикреплен тканевый конус. Штурману требовалось рассчитать курс таким образом, чтобы зайти под 90 градусов к мишени, иначе можно было попасть в самолет–тягач. Скорости были не большие, но болтанка, ветер, страх попасть в своего, отсутствие навыка приводили к тому, что короткая очередь проходила мимо и мимо. Вот командир повел самолет на взлет, набрал высоту, зашел на мишень. Все, задрав головы, смотрели на показательную стрельбу. Командир все приближался под 90 градусов к мишени. Но очереди нет. Вот командир довернул правее, прицеливаясь наверняка. Но опять нет очереди. Вот он еще круче подвернул на мишень. Теперь командир оказался практически за самолетом-тягачом. Стрелять поздно, надо отвернуть в сторону, но внизу все смотрят на будущий позор и, нет сил сдаться. А скорость ДБ-3Ф побольше, чем скорость Ли-2. Вот уже винт хватанул хвост конуса и начал рвать его и наматывать на винт. Доли секунды застыли как в батальном полотне. Казалось, можно было различить гримасу командира, треск рвущейся материи, испуг у экипажа Ли-2. И тут, стрелок с Ли-2 догадался отрубить трос с мишенью, который шмыгнул по крылу командирской машины и стал наматываться на фюзеляж. Один из двигателей стал. Кое-как самолет пошел на посадку, а отцы-командиры погнали курсантов в учебные классы, подальше от позора.
  А потом был выпуск
   Как водится, хорошо успевающим курсантам предложили остаться в училище инструкторами. Оставлен был и Виктор.


Горловка.Зина.
   Зина училась в техникуме, ходила, как все, на разборку завалов, наверняка встречалась  с Виктором, но ничего в ее сердце не шевелилось, как и у него.
   Время бежало быстро, вот уже и учеба в техникуме позади. Виктор поехал в Чистяково на шахту по направлению. Зина пошла на шахту Кочегарку. Ее определили, как и большинство выпускников, в горные мастера ВТБ. Заниматься вентиляцией было не сложно, но отнимало силы и здоровье. Каждую смену нужно было идти на пролаз по тому или иному участку. Однажды, в ножке уступа она попала под обвал. Сыпануло сверху углем, перехватило дыхание, прижало к стойке. Не пошевелиться. Угольная пыль забила нос, глаза, уши и рот. Куда-то отлетела лампа-коногонка. Сколько времени нужно продержаться? Сколько продержаться получится? Кричи, не кричи, плачь не плачь, никто не поможет. Стало страшно, что вот эта теснота и есть смерть. Когда еще смена начнет занимать уступы, когда еще ее найдут? Пока то, да сё, так и придется умереть. Как жаль! Мамочка! Кому кричать, кому молиться? Сдавленая толщей угля Зина потеряла сознание.
    Спустя немного времени пролезающий по лаве горный мастер участка (ну где эта девчонка бегает, палить пора!) увидел торчащие из завала сапоги.
   Зину вытащили, подняли на гора, отправили в больницу. На работу Александре Ионовне позвонили с шахты и сообщили о случившемся. Началось время переживаний и тревог. Единственный ребенок чуть не погиб на работе! Что делать? Куда угодно, только больше в шахту она ни ногой! Удостоверившись, что дочери ничего уже не угрожает, Александра Ионовна поспешила к Рафалю, который теперь возглавлял комбинат «Артемуголь».
- Я твоих детей спасала, спасай теперь мою дочь!
   После недолгого разговора Зину решили отправить на учебу в институт, а после устроить в комбинат. Долг платежом красен.
Вскоре Зина стала студенткой Днепропетровского горного института.

Николаев. Виктор.
   Молодой лейтенант морской авиации практически все время отдавал обучению других. Виктор совершенствовал собственное мастерство и вскоре сдал норматив на пилота второго класса. Дело спорилось. Курьезы бывают на всякой службе. Само собой, когда ты только лейтенант приходится подчиняться всем, но Виктора в училище ценили и доверяли курсантов.
   В одном месте полеты пролегали вблизи аэродрома истребительной авиации. И вот те повадились атаковать клин пролетающих торпедоносцев. Конечно, и им требовалось отрабатывать реалистичность перехвата воздушных целей. Но неопытные курсанты опасаясь столкновений разваливали строй, теряли скорость, панически разлетались во все стороны.
   Однажды Виктор вел клин курсантов, отрабатывая слетанность в группе. Погода чудесная, небо ясное, внизу блестит солнечными бликами море, вдали розовеют облака. Моторы урчат, от их вибрации то выкручивается винт соединяющий плоскость с фюзеляжем, то снова закручивается. Кажется, еще немного, и плоскость оторвется совсем, но этого не происходит.
   Над аэродромом истребителей натренированный глаз замечает взлет перехватчиков. Ну, ну посмотрим, кто кого напугает. Погоня в нижней задней полусфере вызывает вопросы курсантов, ответ дается жестом – «следуйте своим курсом». Виктор едва заметно убирает газ и самолет медленно отстает от группы и осаживается плавно вниз. Все происходит практически не заметно, но вот, перехватчики вдруг видят надвигающуюся махину торпедоносца, который занимает все небо и стремительно надвигается. Чтобы избежать неминуемое столкновение истребители убирают газ, выпускают воздушные тормоза и отваливают в сторону. Потеряв скорость самолеты кувыркаясь сваливаются в штопор, а торпедоносец добавив газ спокойно догоняет свой строй. В глазах курсантов нескрываемое восхищение. Вот так, знай наших!
   Так пролетело время и Виктор получив первый отпуск едет домой.
Горловка. Каратуновы. Кошевые.
   Как-то в компании родственников и приглашенных сверстников, молодой лейтенант в  шикарной флотской форме, с кортиком на боку, и очаровательная выпускница горного института задержали взгляд друг на друге дольше необходимого. Дальше- больше, и вот уже накрахмаленная скатерть с расставленными блюдами готова принять гостей за свадебный стол.
   Мир не такой уж большой, вспомнились танцы, учеба в техникуме, другие посиделки. Пожаловались на беды в эвакуации, оккупации. В общем, беда сплотила и объединила новых родственников. Виктор помогал матери, гулял с супругой улицами городка и не заметил, как пролетел отпуск. Решено было, что он поедет первым и снимет жильё для новой семьи, а затем приедет Зина. Так и сделали. Жилье в Николаеве было доступно и вскоре молодые поселились на тихой улочке в частном доме с отдельным входом. Жизнь казалась прекрасной, всё ладилось. Служба, полеты, радужные перспективы. Вот уже и готовы документы на классность, летчик первого класса, звучит! А тут маячит переподготовка на новую технику, реактивную.
   Приходя домой на выходной, Виктор приносил кучу свертков, заботливо упакованных в хозчасти. Разные крупы, яйца, мясо, рыба, шоколад, сыр, колбасы, все по полетной норме, и всего этого хватало Зинаиде от выходного до выходного. А вскоре в семье появилось маленькое крикливое существо, которое назвали Лена. Жизнь была прекрасна и если что-то и бывало в ней неудобного, так это переезды за мужем на полевые аэродромы, на новые квартиры. Но рядом были друзья, такие же офицеры летчики и их жены.
   Как-то, отдыхая на берегу моря у славного города Скадовск, сотворив из покрывала импровизированный стол, накупавшись вдоволь в лазурных волнах теплого моря, отведав разную снедь, кампания развлекалась игрой в карты и неспешно травила байки. Был день полетов, отдыхали свободные от полетов и жены тех, кто летал, не сидеть же дома. Самолеты заходили на посадку от моря, проходя низко над песчаным пляжем и мужчины мельком взглянув на очередной борт, объявляли:
- Коля Полухин идет.
- А это Иванов, вроде.
   Компания спокойно наблюдала за происходящим, как вдруг в полете одного самолета оказалось нечто необычное. Борт шел без звука. Двигатели стояли, винты не крутились. Самолет планировал как и прочие, но было ясно, что до полосы не дотянет. Все поднялись и с напряжением вглядывались ожидая, что же будет дальше. Самолет все терял высоту, но держался ровно горизонтально. Вот он коснулся морской поверхности, поскакал по ней, как плоский камешек, и застыл, подняв тучу брызг и подняв волну. Было это метрах в 150 от берега. Экипаж вылез на из кабины и прохаживался по плоскостям. Море было мелким и самолет стоял в воде по крылья.
- Мария! Это же твой Вовка!
- Где?
- Да вон по крылу ходит! Горючка, видимо, закончилась, не долетели.
   Мария напряженно всматривалась в пилотов, а опознав, наконец, своего мужа, свалилась в обморок.
   Всё обошлось, приехала летучка с аэродрома, сняли экипаж, подогнали тягач, завели тросы и вытащили на пляж самолет к неописуемой радости  местной детворы. Правда, пришлось отсоединить крылья, перевозить отдельно, а потом снова собирать, но это уже было обыденным делом.

Кульбакино. Каратунов.

- Надо облетать борт 45. Полет по кругу.
- Куда же «облетать», только сели, третий вылет будет за сегодня.
- Товарищ старший лейтенант! Всем сейчас тяжело, не только вам.
- А, где экипаж 45-го? Пусть бы и облетывали. Свою машину сподручнее облетывать. Я не знаю причину ремонта, не знаю отказы…
- Ничего, ничего. Давай запускайся и на предварительный.
    С 45-м бортом что-то не то. Инженерная служба полка повозилась, теперь требуется проверить в воздухе, поэтому облет. Но, почему наш экипаж? Где экипаж 45-тки? Увольнение? Отпуск? Командировка? Обидно, не зная характера машины лететь пусть и по кругу, но… 
Чужая машина, она и есть чужая. Против Руководителя полетов  не попрешь. Придется лететь. Ладно.
   Полет прошел нормально. Предварительный. Запуск и исполнительный «добро». Взлет «добро». Левый круг. Вот уже и четвертый разворот. Все без замечаний, но все равно все чужое, не свое. Серийная машина, а все не так, как у твоей, родной.
   Высота принятия решения. Садимся. Газ убран. Шасси выпущены, Щитки, закрылки в нужном положении, триммера на «посадку». Все по плану. Сейчас будет касание, пробежка, рулежка на стоянку, сдача машины и домой. Там жена, дочка, покой, пока тревога не нарушит.
   Вдруг на середину ВПП выползает другой борт! Куда это он? Где РП? Почему молчит? Что там, на КДП, не видят? Не успеем увернуться, скорость минимальная, машина тяжелая, столкнемся! Но, все равно:
- Режим взлетный, щитки убрать, закрылки на пятнадцать градусов!
   Не успеем. Инерция механизмов. Пока отработают, пока начнет увеличиваться скорость, а он, чужой борт, уже вот он! Тянуть! Тянуть!!!
   Заклепки на фюзеляже. Испуганное лицо летчика в фонаре кабины. Чуть-чуть еще, но ноги не хватает, чужая машина, под другого все настроено.
   Перескочили без столкновения. Но, скорость мала! Машина начинает валиться. Влево или вправо? Полосы не хватает, надо уходить, но куда? Справа КДП, за ним радар. А там зенитчики. Там всегда полно людей. Слева бомбосклад. Уходим влево. Снова ноги мало! Крен нужен больший! Тянуть! Тянуть!!!
- Держаться, жесткая посадка!
   Хруст крыши, треск черепицы и балок, жесткий удар, подскок, снова удар. Боль в пояснице. Земля приняла вес бомбера, колеса жестко уходят в отбойники, но шасси выдерживает, крылья клюют законцовками, но выдерживают, винты поднимают тучи  пыли, сзади кто-то дернул самолет за хвост, развернул, накренил, винты справа срезают деревцо. Стоп! Приехали.
- Все живы?
- Живы, живы!
- Экипажу покинуть машину! Штурман, планшет не забудь!
Газ убран, моторам стоп, шасси на тормоз. Экипаж у машины, задымления, возгорания нет. Обошлось.
   Вот и командиры.
- Доложить!
- Товарищ полковник! Выполняя задание Руководителя полетами, после полета по кругу  осуществляли заход на посадку, а там оказалась помеха. Другой борт на ВПП вылез. Ушли в сторону. Скорости не хватило, зацепили крышу бомбосклада. Жесткая посадка.
- Где экипаж, помешавший посадке?
- На подходе, товарищ командир.
- РП, как такое возможно? Почему разрешили посадку и вылет одновременно?
- Товарищ полковник, я посадку не разрешал…  Борт должен был взлететь, а потом 45-й садиться, экипаж 45-тки ошибся, поспешил.
- Да, как «ошибся»? Я ваш приказ выполнял!
- Надо было подождать, пока полоса освободится, я говорил! Предупреждал!
- Да, не было никаких предупреждений! Экипаж спросите!
- Они сговорились!
- Ах, сговорились!
   Удар был неожиданным, форменная фуражка далеко отлетела от РП, который упал без признаков жизни.
- Прекратить!
 Обступили, придержали руки. От резкого движения поясница заклинила. Острая боль пронзила тело, стоять не было сил. Сознание потухло.
   В госпиталь по очереди приходили сослуживцы. Всем было ясно, что РП врет, он виноват. Все сочувствуют. Стараются развеселить. Комиссия разберется, все же ясно и просто. Прозевал самолет, запарился, зарапортовался. Ну, ничего, скоро на поправку пойдешь.
   Зам командира пришел в третий раз.
- Понимаешь, нет никаких доказательств ни с одной, ни с другой стороны. РП на пенсию через год. Ну, и драка эта. Ты же старшего по званию и по должности ударил. Понимаю, вспылил, но себя надо сдерживать.
- Мы гробануться  должны были. Самолет не подготовлен к полету, экипажу третий вылет за день, и задание, я, что, сам полетел? 
- Да все понятно, но все замять хотят. Дать ход разборкам, значит, себя подставить, знаешь, понаедут, проверки всякие, а тут. Самолет отремонтируют, он все равно в ремонте числится, экипаж жив, тебе спасибо. Крышу восстановили сразу. Давай, лечись, выздоравливай и в строй!
   Со спиной не ладилось. Компрессионный перелом поясничного отдела. Тем временем, в полку прошел суд офицерской чести. Младший по званию ударил старшего в присутствии комполка. Все смотрели в пол. Зачитали готовый вердикт и все с радостью разошлись. Дело дисциплинарное закрыто, дело о жесткой посадке было не выгодно начинать. Так и оставили.
   Спустя три месяца Каратунова выписали. Комиссия к полетам не допустила. «К полетам не годен». Друзья предлагали остаться в БАО – батальоне аэродромного обслуживания. Пройдет время, поправишь здоровье, уляжется все, врачи допустят к полетам и будет все хорошо.
- Я – летчик! Я летать должен. Как вы мне такое предлагаете?  Что я на земле делать буду? И этот, негодяй, рядом! Я с ним служить не могу! И не буду!
   За молчаливым невмешательством большинства история спущена на тормозах. Готовые документы на переучивание на реактивную технику и повышение классности до первой теперь ни к чему. Ходить по земле на аэродроме, в то время, как другие летают – свыше сил! 
   Долечиваясь, учась ходить заново, узнал о решении Хрущева сократить армию. Особенно авиацию. Всё одно к одному. Итак, на гражданку!

Горловка. Коротунов
   В нашем доме было два подъезда. Один чисто для рабочего класса. В другом жили три учителя, четыре инженера, восемь мелких служащих. По нашему стояку жил снизу учитель, выше завмаг, над ними учитель музыки и на самом верху наша семья – инженеры. Взрослея, я задавал разные вопросы, желая понять важные для жизни понятия. Однажды пришло время познакомиться с политической системой нашего общества.
-Пап, а кто такие коммунисты?
-Коммунисты -  это как комиссары в гражданскую. Как дед твой, мой отец. С буржуями боролся, чтобы мы жили хорошо.
   Кто такие фашисты и буржуи я усвоил из кинофильмов. Буржуи – толстые дебилы в высоких шляпах, «цилиндрах», фашисты – идиоты в рогатых касках и с непременным автоматом, стреляющим все кино от пояса из одного магазина на 32 патрона.
-Пап, ты коммунист? Что это значит?
 -Вот, слушай, когда придут фашисты, пойдут по этажам, станут в каждой квартире спрашивать, кто тут живет. Придут в четвертую, кто такой? Учитель? В концлагерь. Поднимутся в восьмую, кто такой? Завмаг? Ладно, живи пока. Придут в двенадцатую, а там Семен Захарович. Юде? Еврей? Расстрелять! Зайдут к нам. 
-Ты коммунист?
-Коммунист!
-Расстрелять! Понял?
   Мне не хотелось его разочаровывать, и я кивнул. Получалось, что коммунисты, это евреи, только русские.

  Отец исправно платил взносы, носил даже  с пенсии, даже когда сильно болел. Однажды он принес домой деньги назад. Вместе с учетной карточкой. Всё! Коммунисты кончились. Победили буржуи и фашисты.
 Еще раньше умер Семен Захарович, еврей, участник войны, узник концлагерей. И вот, что странно, еврей, а умер не вовремя, чуть раньше, чем стали давать льготы участникам. Не предусмотрел, как-то.
   Тут, как раз,  буржуи завалили нас ксероксами и кока-колой и всякими иномарками. Бочками варенья и ящиками печенья. А соседи, не построившие коммунизм, мечтали уехать к фашистам, там жизнь лучше. Особенно в старости.
   А удачливые коммунисты вдруг оказались президентами, банкирами, бизнесменами и буржуями.
 Да, и сам я стал неожиданно "бендеровским фашистом"
 Такая вот история партии.
Горловка. Радио.
 Темнота в комнатах. Опять выключили свет. Раньше очень часто и надолго выключали свет. Телевизор и так работал пару часов утром и несколько передач вечером. Все, кроме отца, собрались на кухне. Зажжены все конфорки печки и при этом освещении домашние делают какую-то  работу и ведут оживленную беседу. Мне по малолетству приходится сидеть рядом и скучать. Редкие проезжающие двором машины заставляют всех бросаться к окну. Может монтеры едут включать свет? Но, нет. Снова нет. Калят нож на огне и подрезают, подплавляют капроновые ленты моей сестры, концы которых каждый день растрепывались  вновь. Отец в соседней комнате спит перед ночной сменой. Тоска…
   Вдруг раздалась музыка и голоса!
-Свет дали?
-Так, нет света, темно везде!
-А, что ж это?
   А это в соседней комнате вдруг заработал собранный отцом транзисторный приемник. Молчал-молчал, и тут вдруг заговорил! Собранный навесным монтажом на политурке какой-то старой книги. Из затрапезного динамика едва слышно доносился репортаж с хоккейного матча. Сколько радости это принесло всем домашним!
   А начиналось это так. Отца забрали с приступом аппендицита в больницу. После операции мы навещали его в больничной палате. Рядом с ним лежал человек без ног. Как позже выяснилось, это был уличный фотограф дядя Володя. Одновременно Владимир был еще и радиолюбителем. Из больницы отца привезли домой с журналом «Радио». Помню, заходили как-то к Владимиру домой, разговора не помню, но после этого в отцовском столе появились зеленые диоды ДГ-Ц, шляпки с ножками транзисторов П-401 и МП-25 и прочий радиолюбительский  набор. Стали накапливаться журналы «Радио», схемы на тетрадных листках бумаги. Апофеозом был заработавший ни с того, ни с сего приемничек. Потом были различные  елочные гирлянды, антенны для второй программы телевидения, ещё что-то. Но, эффект от приёмника превзойден не был.
   Взрослея, я изучал старые радиолампы, какие-то железки от радиобуя, подаренные однополчанами на летнем отдыхе. Перелистывал журналы «Радио» и начал мечтать собрать приемник, чтобы не хуже отцовского разговаривал.
   Как-то теоретическая подготовка перешла в практику. Набравшись смелости, я собрал детекторный приемник, который так и не заработал. За ним последовал однотранзисторный приемник. Тишина.
 Затем на двух транзисторах. Молчок. 
На трёх. Не работает.
 То же самое с приемником на четырех транзисторах.
   На такой же книжной картонке как у отца, навесным монтажом я собрал схему на пяти транзисторах. Без особой надежды подключил старенькие батарейки и тут же услышал шум эфира! Покрутил настройку и нашел «Маяк»! Затем еще несколько станций. Приемник работал до той поры, пока батарейки окончательно выдохлись.
   Потом был генератор для изучения азбуки Морзе, усилители и конверторы и прочий доступный репертуар. Накопив детальки и материалы, проштудировав статью о пятнадцатиламповом приемнике коротковолновика, я начал постройку с того, что испортил лист гетинакса, вырезав из него шкалу и разметив на ней килогерцы пяти диапазонов. Надо ли говорить, что этот приемник не только не заработал, но и до конца не был собран.
   Потом была школа радиотелеграфистов при СЮТ. Коллективная радиостанция. Первый позывной. Первый передатчик из генератора сигналов и усилителя мощности, от которого пел соседский утюг и светились пуговицы огнями Святого Эльма. Антенна, чуть не утащившая меня с крыши девятиэтажки. Первые радиосвязи и первые QSL карточки. Разные трансиверы, приемники…
  Но первый приемник, мой первый заработавший приемник на пяти транзисторах, безусловно был подобен первому шагу человека на Луне. И, если бы батарейки не были таким дефицитом…
Очаков. Детство.
   Очаков моего детства был большей частью одноэтажным. От Слободки до Черноморки  все знали единственную трехэтажку - казарму  моряков. Напротив нее мы и жили. Каждый день дорога на море дарила новые названия и подробности событий давно минувших лет.
-А что это за дом?
-Это дом офицеров.
-Они тут живут?
-Нет, это как клуб. Они тут встречаются. 
-И папа тут встречался?
-Когда тут служил-встречался.
-А что там написано на стене?
-Написано, что здесь судили лейтенанта Шмидта.
-А за что его судили?
-За то, что поднял восстание на своем судне.
-А это какая улица?
-Чижикова.
-А кто такой Чижиков?
Это был тот прелестный возраст, когда тебе все интересно. И Чижиков, и Хоста Хетагуров, и почему судили Шмидта здесь, а расстреляли там, на Березани. И многое, многое другое.
Например, музей.
-А куда мы идем?
-В музей.
-А что мы там будем делать?
-Смотреть ротозеев.
-А кто такие ротозеи?
-А посмотришь в музее, они там.
   Мы были едва ли не единственными посетителями. Нам позволялось все. Буквально ВСЁ!
Сидеть на золотой скамейке, залезать на цепи и пушки у памятника Суворову, трогать практически все из экспонатов. Со временем , поход в музей превратился чуть не ежедневную процедуру. Начиналась она с плача от жгучей несправедливости, поскольку сегодня была моя очередь лежать за «Максимом». Но Ленка, моя старшая сестра, никогда не придерживалась  достигнутых договоренностей и четыре года разницы были решающим моментом в вопросе, кто первый добежит до пулемета, стоящего как раз напротив входа. Утешение приходило на следующем экспонате - корабельной зенитке у которой было два сиденья и каждому – по штурвалу! Один крутил вверх-вниз, другой вправо- влево. Отец подстраховывал и я САМ держал кривой турецкий ятаган, одевал кольчугу, поднимал  очередное ядро (а ну, посмотрим, сколько ты каши ел ). И даже карабкался на рогатую мину,  стоящую на тележке с тросом.
     Наверняка не каждый день, но в детской памяти  отложилось, что именно каждый, в гости к отцу приходили его однополчане. Чаще всех дядя Коля из отцовой эскадрильи. Для меня находились звездочки, пуговички, старые погоны  и прочая амуниция. Верхом вожделения был летный шлем с выпуклыми, как у лягушки очками. Но он никогда не доставался, все какие-то преграды возникали между мной и им. Доходило до плача, если мне ничего не перепадало. Но иногда бывали хорошие деньки и я щеголял на выбор в парадной  или повседневной фуражке с превосходным  крабом, хочешь в черной, хочешь в белой.
  А если меня требовалось утешать, то находились причины  и доводы осушающие слезы.
  Как-то раз, прекращая мою истерику по поводу «позабыт - позаброшен», дядя Коля говорит:
-Завтра у нас полеты. Ровно в 10-00 я зависну над двором и помашу тебе из кабины вертолета.
   Вам никто не махал из кабины настоящего вертолета? В детстве? Из настоящего военного вертолета?
  Было это ранним вечером. Застолье было еще где-то в середине. Но поскольку мне ЭТОТ вечер уже ничего не сулил, я затребовал сон. Хочу спать – и все! Никакие уговоры не действовали, никакие  кары или, наоборот, бонусы, как сказали бы сейчас, не работали. И мне выгорело раньше лечь в постель, и мгновенно уснуть – ведь завтра в 10-00 ко мне прилетит вертолет!
   Проснувшись, я мгновенно выскочил из-под одеяла и бросился во двор. Дядя Коля не обманул. 
Вертолеты поднимались в небо и по глиссаде уходили куда-то далеко в море, на выполнение задания.
   -А еще не 10 часов?
-Да что тебя подбросило? Спи еще, рано, ложись.
-А сколько часов?
- Спрашивать надо – «который час».
-Ну, который час?
- Еще пол - седьмого.
-А когда будет 10? 
-Еще полежи, затем встанем все , умоемся, позавтракаем, погуляем чуток, и потом будет 10-00.
-Я уже полежал. Я  буду умываться, и кушать.
-Еще все спят.
-Нет, я буду умываться и кушать.
-Еще рано.
-Есть хочу!

Ну , иди, умывайся, только тихо. Приходи на кухню, я приготовлю завтрак.
   Я спешил исполнить весь утренний  ритуал, надеясь, что  время как-то пройдет быстрей. Еще ежеминутно я донимал  близких вопросом - «а еще не 10-00?».
   Я измучился ожиданием и измучил родню, которая  специально устраивала какие-нибудь дела, чтобы  10-00 наступило  позже.
  Уже весь двор был перегорожен  веревками с постельным, свежевыстиранным  бельем. Уже несколько раз садились то за завтрак, то за чай.  Уже усталые вертолеты  возвращались из-за моря 
и плавно заходили по глиссаде на взлетную полосу. А 10-00 все не наступало.
   Я издергал всех вопросом «а когда?». Бежал в конец огорода встречать очередной борт. Мчался назад – «а еще не 10-00?». Получил, наконец, нагоняй, и тихо  хлюпал носом  в обиде на весь белый свет. Горестно возил пыль в кузове маленького грузовичка и был готов снова идти спать, устав от всего пережитого.
  Знаете очаковскую пыль? В Очакове особая пыль. Она мелкая настолько, что если кто проехал по улице, за ним стоял долго не оседавший столб удушливой рыжей пыли. Она пахла полынью.
Зачем я так подробно о пыли? Да, пока я удрученно возил её туда сюда по двору, один вертолет пошел чуть левее глиссады. Он плыл медленно, снижаясь все ниже и ниже, и вскоре загрохотал над самым двором. Я было испугался, но после, вглядываясь в нависшую машину различил детали. Из открытой кабины выглядывал пилот и приветливо махал рукой в перчатке.
-Дядя Коля! Дядя Коля прилетел! Вон, смотрите, рукой мне машет! Это же дядя Коля!
  Я скакал по двору в туче пыли, а над нами плавно разворачивалась винтокрылая машина.
Мой восторг, однако, не разделяли взрослые. Баба Ксена отчаянно крутила  какую-то тряпку над головой, будто хотела сбить жужжащую машину.
- Я вот твоему дяде Коле, придет он еще в гости, паразит такой, я ему сделаю, шутки тут устроил, маленький мальчик нашелся, ума нет совсем. Вот я еще к командиру пойду! Я тебе покажу! 
Все белье перестирывай теперь! Что учудил, негодный, игрушки ему!
   Баба Ксена долго еще причитала, собирая с веревок пропыленное белье. А мне было радостно, что меня не обманули, что 10-00, все же, существует в сутках и наконец-то пришло.
  А дядя Коля все удалялся в сторону аэродрома. Конечно, он ничего не слышал из всего того, что кричала баба Ксена.
  А белье, что ж, переполоскали, и конец.
Ну, да без порошка, который изобретут позже,  руками, а не в стиралке «Indesit», её тоже потом изобретут. И с водой было не просто, привозная была. Да кто сейчас вспомнит трудности  быта того времени.
   Ведь главное – дядя Коля прилетал ко мне, и махал  мне рукой из зависшего вертолета. И, поверьте, это было почти как настоящий шлемофон. А может и лучше.
    Бывало, родителям было не до нас. Дела важные или что. Как-то, чтобы нас занять, дали маленький парашютик. Вытяжной  называется. Он основной купол вытягивает. Но это у взрослых. А нам дали побросать чего, отвлечься. Не мешали чтоб.
   А чего бросить? Привязали камень – маловат. Другой –в  пору, но не подкинуть высоко, тяжело. А тут  кот на солнышке пригрелся.
-Попробуем кота?
-Лови его!
  Поймали, привязали. Понесли в конец огорода, там круча начиналась. Метров 10 - 15 обрыв. С этой кручи кот и полетел. Парашют надулся, правильно летит, не спеша. Но коту не в радость, мяучит, головой крутит. Сдрейфил, сразу видно. А тут еще после приземления  от нас подался. На другую кручу, что напротив. Быстро так помчал. Парашют весь в пыль выделал. Хорошо еще, что этим парашютом кот в кустах запутался. А не то, ищи его потом. Не годится кот в парашютисты…
   Погоревали немного, попробовали  то, сё, не то! Тут вспомнили про  щенка! Кот ведь убежал. Щенок остался во дворе. Неизвестно, кто кому больше понравился. Щенок скучал себе, а тут мы!
Привязали - пуск! 
   Этот настоящим парашютистом выявился. Приземлился в расчетную точку, и,  не мешкая, к нам, наверх  мчит с веселым лаем. Совсем не против еще полетать. И мы не против были. Совсем не против. Бросали его с кручи  не упомнить сколько раз. А он возвращается опять. Бросали, пока родители не освободились. Потом другие дела нашлись…
  А кот слабак! 
   Вот у отца в полку кот был, вот это да. У него на шейной ленте знак был.  Мастер спорта международного класса! И маленький щиток внизу. Если кто на прыжки шел, обязательно кота с собой брал. Кот боевой! Привычный. Совсем не нервничал. Тихонько сидел за пазухой. Все при нем, парашют вытяжной. Прямо, как у нас. Его впереди себя выбрасывали. Сами потом, уже когда парашют раскроется, искали в небе летящего мурчело. Люди тяжелее, они быстрей к земле летят. К приземлению кота на земле уже все готовы. Встречают, угощают вкусненьким. Ну, и в часть привозят. А в части на щиток новые цифры бьют. Ни у кого в полку по количеству прыжков больше не было. Кот рекордсмен был.
   На бомбоскладе харчился. Как вкусно ни кормили- мышей ему подавай! Ну, известно, кот!
                                                                                                                      

Горловка.
    В шестидесятых Дядя Леня приехал из Индии. Был он 
там в командировке. Привез массу рассказов, разных диковинных предметов, подарков. И «Волгу».
   Кажется, каждые выходные у нас были гости. Или мы у кого-то в гостях. Когда мы бывали у дяди Лёни, любовались стереоскопическими видами Индии. Держали в руках настоящий кокос. Силились натянуть лук. И, конечно, слушали его рассказы.
  Нам с сестрой он подарил по рупии, которые позже оказались самой мелкой индийской монетой, и по одежке. Мне досталась рубаха с коротким рукавом, и шорты.
   Выпуская во двор погулять, меня хотели нарядить в эти одежки.
-Рубашку я носить не буду!
-А в чем дело?
-На ней пуговицы квадратные.
-Такие фартовые пуговицы, давай-ка наденем.
-Нет, меня во дворе задражнят! Где вы видели квадратные пуговицы?

-Вот, видим замечательную рубаху с прекрасными квадратными пуговицами. Их вся Индия носит.
-Так то Индия! А здесь такие носить нельзя! Нельзя и все.
-Глупость какая-то! Из-за пуговиц рубаху не носить! Это кто придумал? Вовка с шестой?
-Почему обязательно Вовка, а хоть бы и Вовка, не буду носить эту индийскую рубаху! Не буду и всё!
   Никакие уговоры так и не помогли. Рубаха провисела в шкафу какое-то время и была задарена кому-то из родственников. Та же участь ждала и шорты. Ну как можно носить эти подштаники? Как не понять? Не носят нормальные мальчики такие короткие штаны.
-Да мы сами такие носили, до войны носить рады были всё, что дадут. Не хватало.
-То до войны, а не сейчас. Сейчас в таких штанах никто не выйдет во двор.
-Глупые ваши правила! Носить надо, то что дадут.
-Не пойду гулять в них! Никогда.
-Ну и не ходи!
   А еще дядя Лёня подарил нам жевательную резинку.
-Смотри, эта такая конфета, которую нельзя глотать. Жевать можно, но глотать нельзя! Ты понял?
-А зачем такая конфета, которую глотать нельзя?
-Такая она особенная. Ну что, будешь пробовать?
После самого строгого инструктажа резинку дали, но тщательно следили, чтобы пожевав, я отдал ее назад.
-Положим ее в спичечный коробок, потом, когда опять захочешь, снова дадим.
  Через время, непонятная резиновая конфета, которую нельзя глотать, стала привычным делом. Она покоилась на спичке в спичечном коробке. Было даже интересно, что она никогда не кончается.
   Как-то раз, выходя во двор, я умудрился захватить с собой резиновую конфету.
-А у меня есть бесконечная конфета.
-Как это, бесконечная?
-Её можно пожевать-пожевать и положить в коробок. А потом, когда опять захочешь, достать и всё!
-Дай попробовать!
-Только, чур не глотать!
-Давай!
   Все с замиранием сердца смотрели, как приятель жует бесконечную конфету.
-Ну как? Вкусно?
-Угу!
-Дай и мне!
-И мне.
-Я на очереди!
  Все, кто оказался во дворе в это время пробовали странную конфету. Каждый новый эксперт проходил строгий инструктаж. Правда, это не помогло. Не в этот день, в какой-то другой, уже опытные жевальщики профукали резинку! Один из нас сглотнул чудо конфету к большому разочарованию остальных.
  А монетку я удачно сменял на первый железный советский рубль! Увидел у своей невесты со второго этажа и сделал предложение, от которого она не могла отказаться. Я сказал, что монета золотая, а рубль только железный. Твой папа, завмаг, еще принесет, таких рублей будет скоро как грязи. А где ты рупию найдешь? 
   А рубль я подарил другой невесте. Из садичной группы. Но, там всё было не серьезно…




Запорожье. Никита Тельных.

   В 1968 году Никиту Тельных вызвали в район и там вручили в военкомате орден «Красной Звезды». Никита пил неделю, пока были деньги из заначки. Потом, после скандалов с Анной, изыскивал всякую возможность выпить еще. Война отодвинулась далеко во времени, мало вспоминалась, хватало забот о доме, детях, а их было на целую медаль. Первенец Виктор, потом Зина, Славка, Тайка, Мишка, Колька, Нинка. Каждый год Никита копал силосную яму. И каждый год откапывал нового солдатика из числа тех, кто штурмовал Молочанск.
   Сидит Никита под магазином, в котором было абсолютно все, как и положено в сельмаге, и ждет. Ждет он проезжего чужого человека. Почему чужого? Потому, что свои знали его способности и не соглашались на спор. А спорил Никита на то, что поднимет телегу за бутылку. И если у проезжего находились средства, 2 рубля 87 копеек, и было недоверие к заявленному весу, то Никите улыбалось снова выпить. Мало кто отказывался поспорить на такую ерунду. Телега весила чуть меньше лошади, килограмм 200 – 300. А Жаботинский, советский штангист, чемпион, поднимал за раз меньше двухсот. И жаркий спор доводил до заключения пари, Никита нырял под телегу, находил удобное место, и поднимал четыре колеса в воздух! А после распитой бутылки, если у проезжего еще водились деньги, Никита заявлял, что может поднять  и лошадь! Лошадь, самая захудалая, весила от трехсот килограмм и выше, а колхозные ездовые по шестьсот не меньше. Но после горячих споров Никита подлезал под лошадь и, приноровившись, отрывал все четыре копыта от земли.
   Дома ждал очередной скандал. Слабым возражением было то, что Никита пил за дурные деньги, проспоренные у магазина. 

Вместо предисловия   
 Я сижу в кабинете областного города и правлю листок с автобиографией. Какая может быть биография в двадцать с небольшим лет? Родился, учился, женился.  Но строгий начальник из высокого кабинета внимательно вчитывается в очередной вариант и, недовольно поморщившись, спрашивает:
- Вы родились в Горловке?
- Да, в Горловке.
- А почему сестра родилась в Николаеве?
- Там родители жили тогда.
- А вы это не указали. Перепишите, укажите, почему родители жили в Николаеве, а вы родились в Горловке.
   И я снова переписываю листок, а Борис Львович, как зовут  моего мучителя, внимательно изучает какие-то документы. На вид ему лет около шестидесяти, большие залысины, клетчатый пиджак и серые брюки. Лицо соответствует его имени, фамилии, умное, какое бывает у врача или учителя.
   Стандартный стол обтянутый ледерином, простой стул, ничего лишнего. Сиди себе, пиши. И я пишу. Пишу, перечитываю, правлю, передаю с тревогой строгому экзаменатору и жду его суровый приговор. А в кабинете взгляду остановиться не на чем. И встать нельзя, и выйти не получится, и просто походить не положено.
- Фамилия отца в разных документах разная, это ошибка или есть решение соответствующего органа о смене фамилии?
   Я уже теряю терпение, но беру в очередной раз чистый лист серой газетной бумаги и переписываю  биографию, уточняя, казалось бы, не нужные подробности. Сейчас этот старик опять к чему-нибудь придерется и заставит снова переписывать. Так и есть.
-   Вы не указали, где находились в годы Великой Отечественной войны.
- Это и понятно, я родился через десять с лишним лет после её окончания.
- Требуется указать: «В годы Великой Отечественной войны в Красной(Советской) армии не служил, в плену и на оккупированной территории не был.»
  Я снова переписываю давно надоевший текст. Родился, учился, женился…
- Вы не заметили, тут следует указать «В ГПУ(ОГПУ), ЧК(ВЧК), НКВД, МВД, МГБ, КГБ не служил», перепишите.
   Чертов старик! Какое ГПУ, меня еще и на свете не было, и отца не было!  Издевательство какое-то! Когда же это кончится? Может плюнуть на все и пойти спокойно домой? Слопать по дороге мороженое.  Но тогда очередная дверца в очередную комнату жизни, пожалуй, закроется. А что там? Если на пороге жмут ботинки, душат из тебя соки и какой-то противный старикашка который раз вытирает о тебя ноги, то что-то интересное. Перепишу. Перепишу! Будьте вы прокляты! ПЕРЕПИШУ!!!
   - У вас родственники за границей есть?
   - Нет, насколько мне известно.
   - Допишите «о родственниках, проживающих за границей, мне не известно».
  Перепишу, провалитесь вы вместе с вашими учреждениями, дотошностью, противностью. ПЕРЕПИШУ! Собаки злые! ПЕРЕПИШУ!!!
   А потом все повторилось в республиканском центре, а потом в столице нашей Родины. И позже по второму, третьему кругу…
Отец.
   Вот я стою в коридоре у лестницы по которой спускают ящики со всяким майном. Привлекают внимание погоны, фуражки с морским крабом, инструмент. Откц весело посматривает сверху через пороем в потолке. Мы перезжаем. Следующая картина из памяти уже на новом месте, я сижу на куче мешков, чемоданов, сумок и с тревогой посматриваю вокруг. Новая незнакомая местность и отсутствие родителей вот вот вытолкнут из глаз горькие слезы. Но все налаживается, когда отец выходит из подъезда, возбужденный, веселый, запыхавшийся. Он берет меня на руки в добавок к каким-то сумкам и поднимает на четвертый этаж. Здесь пройдут мои следующие годы жизни.
   Дальше вспонинается море с горячим пляжным песком. Очаков. Снующие вестовые, кульки вареных креветок, пролетающие самолеты и корабли на рейде. Частые встречи с отцовскими сослужителями.
- Смотри, это парусник "Товарищ", я на нем практику проходил.
   Белоснежный корабль впечатлял, как и детали жизни на нем, совершенно не нужные, но запечатленные в сознании. Утро без завтрака, только чай, авральные работы на палубе, и как оказалось , парусник немецкой постройки, доставшийся после победы СССР.
   Фото отца с сослуживцем на подводной лодке. Это вторая практика. Но только теперь возникают вопросы, для чего летчику парусник и подлодка? Почему они оба в офицерских фуражках?
-Смотри, эта книга написана кровью!
   Мог ли я в том возрасте понять, что за книгу мне показывали? Конечно нет, мог только запомнить странную фразу "написана кровью".  Много позже я уяснил азы "Правил безопасности полетов", где за каждым нельзя стоял случай связанный с аварией или катастрофой летательного средства. Пока меня интересовал кожаный шлем с выпуклыми очками, планшет, кожаный реглан и всякие эмблемы, звездочки. Засиживались до поздна, после черной южной ночью возвращались домой. Я сидел на шее у отца, уклонялся поначалу от невидимых веток, которые то и дело хлестали по лицу, а потом безмятежно заснул положив голову на голову отца под мерное покачивание.
   На пляже особенно делать было нечего, стану-ка я копать шахту. Близость моря поглощала мое начинание, но я снова пытался рыть ствол и создавать террикон. Отец работал на шахте. Как-то взял меня с собой и показал гнекоторые доступные объекты. Компрессорная ужаснула грохотом за которым ничего больше не было слышно. Потом был мехцех с кузней. Мне стало интересно, а сможет дядя кузнец выковать меч? Выяснилось, что может, и в следующий раз непременно изготовит и вручит мне настоящий меч. Но следующего раза не последовало.
   Следующая сценка из памяти воспроизводит диван на котором поздним вечером лежал перед сменой отец. Я возился рядом и слушал сказку в которой незнакомые персонажи разыгрывали замысловатый сюжет. С годами ни персонажи, ни сюжет не сохранились, только тихий голос отца, шерстяной подшлемник и шахтерская каска.
   Отец время от времени брал с собой на работу. Большей частью это были кабинеты с несколькими коллегами.  Какие-то фамилии до сих пор всплывают наряду с образами музчин.
   Частые командировки в Москву воспринимались с радостью. Это означало, что через месяц, другой отец вернется с новыми игрушками. Сборные модели яхт, самолетов, пистолетов извергающих огонь, а иногда воду. Однажды отец был как-то сликом долго в командировке. Посреди зимы мать отправилась к нему, выхлопотав себе командировку в Московский НИИ. Они жили в разных гостиницах, но на одной московской площади. Привезли домой массу рассказов о своих злоключениях. Детали уже стерлись, остались обрывки историй о том, как отец искал нужный подъезд в большущем здании. Как из другого подъезда на 101 -ый километр выгружали какого-то ветерана в медалях. Сначала в "воронок" полетели его костыли, а потом и сам ветеран. Были еще какие-то нестыковки с паспортами, партбилетами, командировочными удостовыерениями. Неясные повествования о покупке икры и других дефицитов.
   Обычно дети очень любопытны. Их интересует практически всё. Я не был исключением. Как-то разговор зашел о том, насколько отец силен. Невольно всплыло новое слово "Джиу джитсу". Словами объяснить было сложно и отец взял карандаш. Нет, не Славянской фабрики, не Koh-i-nor. Это был карандаш сине-красный, граненый и очень крепкий. Гораздо толще иных карандашей. На нем красовалась спасская башня и уже знакомое слово - Москва. Отец зажал его пальцами, хлопнул по столу и карандашей стало два. Из половинок он сделал некий постамент на который водрузил панель от радиолампы. Такая текстолитовая или бакелитовая довольно крепкая штучка для восьмилапых радиоламп. Ребром ладони он разрубил ее пополам, а я надолго запомнил лово джиу джитсу. Мне хотелось проделать что-то подобное, на что отец заверил, что обязательно научит, но позже, когда вырасту.
 
   Однажды отца определили в госпиталь. Мне, школьнику, все казалось логично. Травма полученная в эвакуации, изгиб перегородки, вызвала недостаток кислорода в крови. Вот выровняют, и тогда готов к службе родине. И не в домек мне, что вернуться к летной работе в сорок с небольшим лет выпадает из логического повествования. Опять же, после переподготовки отец привез с недалекого аэродрома полка ПВО кучу разных деталюшек, амортизаторы приборов, вольтметр, лампочки подсветки с приборной доски, какой-то узел от двигателя самолета Су-15ТМ, который упал в это время. Казалось, все правильно.
   Вместо армии отец получил новый кабинет и мы с инструментом пробовали открыть находящийся там сейф, к которому не было ключа. Сейф не поддался, и это к лучшему.
   Отец рисовал какие-то плакаты, делал макеты гировоза. Остался альбом с рисунками и несколько книг на английском с траснкрипцией почти над каждым словом. Мне было интересно рассматривать картинки из английских волшебных сказок или из книги Майн Рида о приключениях в прериях. Книга Джека Лондона вызывала меньшее любопытство, поскеольку картинок не содержала.
   Летний отдых в Очакове открыл некоторые другие интересы отца. Кроме определения самолетов по шуму двигателей, отец научил трепетно относиться к археологическим находкам. Местный музей изобиловал разными артефактами, которые доверчивые смотрители разрешали трогать, примерять и ронять на пол. А еще время от времени отец приносил монеты всех времен и народов, а так же ассигнации.
   Коллекция росла и это объединяло меня с моими сверстниками, которыми совершенно случайно отцы прививали такую же любовь к старым деньгам. Если у меня был рубль Александра , то у сына начальника участка шахты такой же только Николая, Зато у сына учителя труда оказался пятак с гербом Петербурга, цену которого я узнал спустя сорок лет.
   В1966 отец загремел в больницу с апендицитом. После операции мы с мамой посетили его. Палата на четверых, правда две кровати пустовали. Соседом был улыбчиввый лысый дядька. Отец отправил меня к вешалке, стоявшей у стены между окон, сверху вниз спускалась ситцевая занавеска.
- Ну, давай, загляни, что там.
  Я немного отодвинул занасеску, за которой стояли ноги. Ничего не поняв я вернулся к кровати отца. Оба постояльца палаты хихикали.
   Потом отец демонстрировал шрам с торчащими нитками. Всё это переполнило меня впечатлениями.
  Еще позже я узнал, что дядя Володя, лежащий без ног с отцом в палате, работал фотографом. Была тогда такая артель "Стальной канат", которая объединяла таких же инвалидов.
   Это было удивительное формирование, о котором я узнал много позже. Контора помещалась в старой, еще дореволюционной фотографии в Никитовке. Кроме работы дядя Володя увлекался радиотехникой. Отец привез из больницы журнал "Радио", а позже мы были у дяди Володи в гостях, после чего появились в доме радиодетали и паяльник.
   Как по графику, в доме выключали электричество. Тогда все обирались на кухне и при свете газовых горелок занимались своими делами. Мать грела нож и ровняла концы шелковых лент  школьной формы сестры. Тихо, поскольку отец отдыхал перед ночной сменой, велась беседа о земных делах. Вдруг в зале зазвучала музыка, голос диктора вещал о достижениях советских спортсменов.Все встрепенулись, выскочили из кухни в зал и с удивлением увидели собраный на картонке транзисторный приемник.
   Позже отец собрал генератор для изучения кода Морзе. Мне передали листок с кодами и напевками, теперь от меня ожидалось, что я стану телеграфистом. Но пока было не время. Игрушка скоро вышла из строя, батареек не было. Потом я изучал азбуку Морзе на Станции юных техников, участвовал в соревнованиях, получал граммоты. Радиоприемники не годились для наблюдения за эфиром, нужен был специальный, не вещательный, бытовой.
  Поскольку число журналов "Радио" росло,  нашел там статьи о спортивном коротковолновом приёмнике. Решено! Собираем приемник на 15 лампах! Пять диапазонов!
   Сборка началась с того, что я сделал переднюю панель с отверстиями под шкалу, верньер, тумблеры и прочее. Надо ли говорить, что дальше панели дело не пошло.
  Отец был заядлым читателем. Книги он брал в библиотеке, у знакомых, друзей и родственников. Так появился не весь от куда учебник по радиотехнике для американских колледжй. Множество схем на импортных деталях. Как со временем выяснилось, многие детали можно было заменить отечественными, и дело пошло. Детекторный приемник почему-то не хотел работать. Приемник на одном транзисторе тоже. Та же участь постигла схемы на трех и четырех транзисторах. И вдруг, приемник на пяти транзисторах издал первые звуки. Я с азартом ловил "Маяк" и еще какие-то станции. Экспериментировал с катушками, конденсаторами, динамиками , пока накконец батараека не села окоончательно.
   . 
   После похорон мне достались некоторые документы отца. Трудовая книжка искренне вызвала интерес. Местные и соседние Горжилстрои, разные стройуправления, жилищные конторы...
Да, была запись о работе на шахте механиком поверхностного комплекса. Была запись работника комбината. От каког жилстроя он ездил в далекие командировки? Командировки в ЦК? Что за история с возвращением на службу? Что за переподготовка на аэродроме дивизии ПВО? Вопросы... 

Конверсия

-Даже на шахте, на хорошем участке, если повезет, за пять лет ты машину не купишь. А тут, пять лет за границей, приезжаем, у нас по Волге! Если дело пойдет – останемся, нет -  перейдем в народное хозяйство. Или еще куда.
  Так друг уговаривал  остаться служить  в армии, поехать в загранку, непременно в Венгрию, там лучше всего. И уговорил. Тяги у него, лохматая лапа, как тогда пели:
 
Кого люблю? Люблю я тётю. Простую тётю из ЦК.
Простую тётю из ЦК.  Она везде своя рука.

И у него была своя рука. Но, может,  скучно было одному ехать, или еще чего, уговорил и меня.
Ну, ладно, Венгрия так Венгрия. Перспектива оказаться через пять лет  за рулем Волги дразнила воображение. 
  Все прошли. Осталось  пройти стажировку в войсках, получить погоны лейтенанта, и вот она, Венгрия, страна Эльдорадо.
   Накануне выпили на последние. Чего их беречь?  Утром, примерно семь сот таких же  искателей удачи, погрузили в Икарусы и отправили в дивизию. В дороге всех мутило, и на всех было одно желание – быстрее доехать.
  Прибыли. За посадкой гудели танки. Перед нами чистое поле. За полем лес, в нем нам предстояло прожить три месяца. Дорога, прогулка на свежем воздухе, вернула большинству хорошее настроение. Вдобавок, за лесом, оказалась  баня. Правда, она отличалась меньшим комфортом от городских бань с пивком и веником, но  раз надо, так надо. Разделись наголо, прошли сквозь  баню, и оказались на лужайке, сплошь усеянной  стопками военной амуниции. Стопка трусов,  маек,  штанов,  курток,  пилоток,   ремней,  сапог,  портянок,  фляг , и разных чехлов. Удивляло, что  практически всё обмундирование было в ширину больше, чем в длину. Первая беда, найти себе нормальное, не битое, не разное, комплектное , более менее сносное .
Фляги оказывались без пробок, ремни без пряжек, котелки  не вмещали кружек, портянки едва хватало на один оборот. Бывалые принялись бить сапоги кирпичами. Все последовали их примеру. Умягченный таким образом задник, снижал опасность появления  кровавых мозолей.
Хотели  кое-что взять из гражданской одежды – не тут-то было. Баня  оказалась санпропускником системы ниппель. Обратного хода больше не было. С тоской мы провожали груженный нашими вещами грузовик. По его облезлым бортам было видно, что наш бронепоезд хоть и стоит на запасном пути, но без угля, еды, боеприпасов…
   С большим  воодушевлением приняли команду следовать на прием пищи. Три полевых котла стояли в ряд. К ним можно было попасть только через поднятую над землей бочку, из которой спускалась  труба,  пробитая во многих местах, и  представлявшая импровизированный душ для мытья посуды. Все сразу заподозрили бочку в укрывательстве витамина Нестоина.  Но пройти мимо, не замочив котелка,  было невозможно. Прошмыгнувшие, как с голодного края, толпились у первого котла. Повар с застывшим лицом, глядя поверх голов куда-то вдаль, мерно черпал какую-то гущу и вываливал за борт. Требовалась особая сноровка, принять порцию котелком, а не формой. Но, и поймав килокалории, сразу обжигала ручка, мгновенно нагреваясь до температуры сине-серой булькающей жижи. Дальше чай в кружку ловишь тем же методом, идешь, балансируя обеими руками  за стол. Стол из снарядных ящиков, поставленный на свежеспиленные пни сосен. Рядом лавки, из не струганной доски, сплошь покрытые смолой.
   Жижа оказалась гранулированной картошкой, урожая пятидесятых годов, синеватые осклизлые комочки, размером с  чечевичное семя. 
  Пока приглядывались, пока пытались есть или пить раскаленную еду, появился сержант, скомандовавший «Становись!».  Возмутившись, пытались качать права, но не тут-то было – армия! Наскоро похватав со стола хлеб, рассовав по карманам, строились.
-Медленно! Очень медленно! Разойдись!  Становись! Шагом марш! Песню за-пе-вай!
Какую еще песню? Не жрамши. А … вам, а не песню.
-Отставить! Кру-гом! На месте стой! Дальше у вас по расписанию личное время. Но, поскольку петь не умеем, будем в личное время учиться петь. Взвод! Кругом! С песней, строевым шагом, марш!
  Вот они, тяготы и лишения. Почему нельзя по уму  покормить? Зачем этот цирк с песней?
-Отставить! На исходную шагом марш!
  -Давайте споем уже что-нибудь. Олежка, запевай!
-Я слов  не знаю!
-Давай, что-нибудь, тут только один куплет до поворота поместится!
Так мы применили в первый раз  тактический ход, соединяющий пространство и время, позже мы частенько им пользовались, выполняя приказ копать от забора и до обеда.
  Следующие проходы мы нестройно затягивали  строевые песни, но вскоре с особым энтузиазмом подхватывали  строчки:
Вьется, вьется, в рот оно …
Командиры впереди.
Ночью комары не давали спать. Только  уснули, раздалась команда «Тревога!». Все куда-то побежали. Опухшими от комариных укусов глазами мы силились угадать направление. Что еще за тревога? Куда бежим?
   А бежали мы в бесконечные просторы соснового леса, в котором,  почему-то, нашлись  лопаты, которыми мы принялись копать  бесформенные ямы. Смысл этой процедуры был не понятен, и в виду отсутствия какого-либо освещения, и даже звезд на небе, тёмен. Пустопорожние разговоры о смысле бытия, голодном желудке и песком за воротом плелись  до появления серой зоны на востоке. Командиры объявили отбой тревоги и отвели нас на покой.
Через пару-тройку таких тревог в ночи я научился спать стоя в строю, спать , шагая по дороге, не говоря о том, что все перекуры сливались в один долгий сон.
-Пять минут перекур! Разойтись!
Рука автоматически сдвигает пилотку на затылок, вторая амортизирует приземление, потому, что все происходит уже в падении. Горизонтальное положение принято! Какой-то бред поплыл в голове вместо сна. И тут пинок по сапогу.
-Становись!
-Как, пять минут еще!
-Уже прошли пять минут. Стать в строй!
Между занятиями к строю подходит неизвестный капитан.
-Предъявить личные вещи к осмотру!
А что предъявлять? Платок, иголка с нитками, ложка.
-Хлеб прячьте, быстрей!
Один не успел таки.
-Вас что, армия не кормит? Вы что? Голодаете? Весь советский народ не покладая рук…
Вскоре все семьсот с гаком солдат стояли на солнцепеке в каре и наблюдали за несчастным , который не успел выбросить хлеб. Тикало личное время. Все семьсот камрадов готовы были убить недотепу. А он стоял  посередине поляны, в центре каре. и, глотая слёзы, тянул резину.
-Ешь!
-Я больше не хочу!
-Тебе говорят – ешь! Сержант! Помогите бойцу.
Как же съесть буханку хлеба на виду у всего воинства, когда слезы льются градом, а в голове мысли о том, что в жизни нет счастья, и что такое «не везет» и как с ним бороться. В перспективе неудачника ждали тумаки собратьев, как компенсация за потерянное личное время.
  Попытки перехитрить ситуацию, воспользовавшись опытом предыдущих поколений, ни к чему не привела. В первый же день, вернувшись в лагерь, мы увидели кучу пакетов, кульков, бутылок, которые мы тщательно спрятали  вокруг, зарыв глубоко в песок. Лекция о дизентерии на солнечной стороне лицом к  начальству была бы содержательной, но ее читал наш фельдшер, единственный медик, у которого, как выяснилось позже, было одно на все времена  и от всех поголовно болезней  лекарство – зеленка.
   Инструктаж до слез ничуть не помог. Мы не избегли  поголовной дизентерии. Первые десять заболевших были отправлены в далекий госпиталь. Остальных лечили на месте. Местность у нашего сортира – двух бревен над рвом, огороженных с трех сторон снарядными ящиками - представляла трогательную сцену. Группы по двое-трое вели неспешную беседу, как вдруг кто-то говорил:
-Извините, вынужден отлучиться.
Еще смешнее были учения , когда из трех танков один прекращал движение. Из него выскакивал экипаж и стремительно рвал на себе комбинезон. После завершения процедуры, танк снова готов был выполнять учебное задание, но уже ни во время ,  ни в пространство наступающего подразделения не вписывался никак.
   Всех собрали, построили, один из отцов- командиров, прошел перед строем, показывая какую-то траву. Я стоял в четвертой шеренге и видеть цвет травки никак не мог.
-Что там такое?
-Зверобой.
-И зачем?
-Собирать идем, для лечения.
-А что собирать, я его в жизни не видел.
-Да, желтенький такой.
Надо ли говорить, что все желтенькое было собрано с соответствующим энтузиазмом, заварено, и…
После употребления все, кто еще держался на ногах, присоединился к гуляющим у ватерклозета группам.
По ночам мы по-прежнему копали не мыслимые ямы, добывая белый песок. Из него была образована линейка, длинное надгробие из утрамбованного  песка. Кроме того, у каждой палатки шишками были выложены данные: номер отделения, взвода, роты. Шишки предательски темнели. Их  срывали заново, пока не разжились прекрасной зеленой краской в танковом парке. Ночью какой-то инвалид непременно проходил по утрамбованной линейке, и следующая тревога  была обеспечена. 
   В лагере трудились два повара и душегуб. Если с поварами всё было ясно, то роль душегуба долго оставалась за гранью понимания. Наконец, объявили, чтобы по отделено шли на помывку.
Мылись в странном агрегате, который ревел как реактивный двигатель. На два-три человека выдали мыло. Такого я еще никогда не видел. Мыло было прозрачно, как стекло. Но самого главного мы не узнали, пока не намылились. Мыло быстро разъедало грязь и кожу. От нестерпимой боли все ринулись в душ – кусок трубы в окружении брезента. Но вода была в переходном агрегатном состоянии, между  жидкой и газообразной фазой. Покрываясь волдырями, пять-шесть бойцов орали:
- Холодную дай! Сваримся!
Душегуб флегматично перекрывал кран, подавая холодную и через пару секунд из помывочной раздавались следующие вопли:
-Заморозил! Горячей добавь! Душегуб!
Через месяц мы решали эти бытовые проблемы по-другому. На полигоне танки вырыли глубокую колею, в которой поселились лягушки. Вырыли, и по какой-то причине долго не ездили этим маршрутом. На дно колеи была брошена железяка, толи броня, толи кусок бочки. На этой железяке мы и мылись. Неспешно, с удовольствием. Задним умом понимая, что придет и зима с морозами. Но до неё было страшно далеко, а мы привыкли жить короткими промежутками, не длиннее. Чем от завтрака до обеда, от обеда до ужина. Все остальное было уже не важно.
   По неведомой причине, нам разрешали отрабатывать вождение только в ранние часы перед рассветом. А на вождение дали грозные танки второй мировой – ИС-3, или Т-10м. Их предоставлял один из трех полков – тяжелый. А другие – средний и коммунист, дрессировали по другим дисциплинам. Танкам требовалось пройти по формуляру еще 400-700 километров и их перегоняли на китайскую границу, чтобы сделать очередной долговременной точкой. Эти километры нам и требовалось накатать.
  Тут стали вырисовываться разные пикантные подробности, о которых умалчивали наши преподаватели в уютных классах. Оказывается, конструкторы предусмотрели, чтобы вражьи солдаты никоим образом не смогли забраться на танк. На случай близкого контакта с неприятелем. Броня была гладкая и никаких ступенек, скоб, лееров и т.д.не предусматривалось. Однако, гораздо чаще в танк вынужден садиться свой экипаж. И не просто садиться,  а  по команде, на время, по нормативу. И когда на сапогах полпуда грязи, когда лист металла уже сам весь в грязи, от контакта с предыдущими экипажами. Невозможно передать, какой он твердый, на ощупь. Когда на всем бегу, ты его коленями щупаешь. И локтями.
  Но, вот экипаж уже на местах. Жму кнопку МЗН, затем стартер, сквозь шлемофон меня глушит выхлоп двигателя, выведенный без всяких глушителей просто вверх! Очень удобно, бойся, супостат, мы идем! Но, не тут-то было! Рычаг КПП дрожит в руках и отказывается перемещаться по кулисе. Ни энергичные надавливания на педаль сцепления, ни невероятные усилия на ручку ничего не приносят. Рядом с коробкой передач лежит какой-то лом. Втыкаю его в прибор – потом разберемся, какой – и тяну ручку на первую скорость. Ура! Скорость включилась, танк сказал «быр-быр-быр» и поехал. Медленно, но едет. Жму газ до пола, получаю  звуки выше, но на скорость это никак не повлияло. Логично, что пора переходить на более высокую ступень КПП. Пытаюсь повторить манипуляции с ломом, не успеваю, танк останавливается и всё начинается сначала.
   Спустя какое-то время, танк мчится по песчаной дороге. Песок за годы  службы полигона превратился в мелкодисперсную пыль, и летит с гусениц далеко вперед, начисто лишая возможности что-либо разглядеть. Где-то тут есть фара. Ага, вот она. Включаю, серое облако пыли окрасилось в желтый свет. Видимости по-прежнему нет. Высовываю голову из люка и так, ориентируясь по сторонам, продолжаю движение. Как же на них деды воевали? Впереди бугор, довольно крутой скат. Ничего, танк на второй передаче медленно и верно движется вперед.
«Быр-быр-быр»
Пыль уже не так сильно портит жизнь. Я вижу конец бугра, скоро дорога пойдет вниз. В люк я вижу синее рассветное небо. На нем ни облачка, так бы ехать и ехать. А где же земля? Насколько удается видеть вокруг только небо. Вверху, слева, справа. А танк все прет вверх, кажется уже  на последних катках стоит. Вдруг желудок поднялся к горлу, танк полетел вниз. Полет был таким долгим, что невольно приходит в голову мысль:
-Сейчас он со всей дури бахнется о грунт, меня вожмет в кресло, а затем, по инерции выбросит в люк. И я, как волк из «Ну, погоди!»,  помчусь от пятидесятитонной громадины вниз по склону, уворачиваясь от гусениц. Я раскорячился, упершись ногами в броневой лист, и все ждал удара о землю. Долго ждал. Наконец, танк приземлился и стремительно покатился вниз. Вот и конец дороги. Финиш. Он же старт. Смена экипажа. Эх, жаль, нельзя майора задеть, с удовольствием раздавил бы.
-Вы коробочку видели?
-Какую коробочку?
-Ясно. Взять лопаты и пойти отрыть вешки.
  Вешки мы теперь увидели, три. Остальные три были где-то в песке, справа, или слева.  Пока ковырялись, ища двухдюймовые трубы, на вершине показался  очередной танк. Увидев выражение лица водителя, мы поспешили уйти подальше от дороги. Ни тогда, ни потом вешек мы не нашли.
   После обеда повели в танковый парк на обслуживание техники. Здесь, смывая спрессованную пыль с ходовой части вешки и нашлись, они были намотаны на ведущую звездочку и совсем не мешали движению.
  Возвращаясь в лагерь, мы решили срезать, и пошли через средний полк, мимо длиннющих ангаров с техникой. То, что нам открылось, сразило наповал. Машины стояли на подпорках, всюду зияли пустые глазницы фар. Моторы светились  насквозь, капоты открывали девственную пустоту. Кунги танкоремонтных мастерских  были разграблены. На фанере красовались отпечатки украденных станков и станочков. Резина, если и была, то была потресканной от старости.
-Товарищ, майор! А это что за склады?
-Это арсенал, на случай войны. Вон, в том боксе аккумуляторы стоят, остается донести до машин, завести и в бой!
Мы как-то сразу поняли – мы за мир! Избави Бог…
   Наш лагерь назывался по фамилии начальника полковника Клишина Клишинвальдом. Всё живое, завидя его издали, стремилось уйти, укрыться, уползти. Для него копали белый песок, красили шишки, перекрывали нормативы. Как-то стоим на волейбольной площадке – сетка между сосен. Форма одежды номер два – трусы, сапоги, майка.
-Это что? Почему стоим?
-Товарищ полковник! Разрешите доложить, ждем мяч, будем проводить соревнование по волейболу.
-Так, начинайте играть, скоро мяч принесут.
   Это он выдумал, как соединить пространство и время, копая от забора и до обеда,  как найти роторный экскаватор(замена на роту солдат). И если все офицеры ходили перед ним строевым шагом, то нам и подавно, хорошего не жди. Необыкновенный самодур, искалечил жизнь многим ребятам.
  Ротный был лейтенантом. Лет под сорок. По началу, мы издевательски говорили: «такой молодой, а уже лейтенант». На погонах странным образом  темнела еще одна звезда. И отверстие. Был он несколько раз старшим лейтенантом, но встреча с полковником Клишиным была для него роковой. Тянулся из последних сил за званием, получал, и снова терял. Он уже не обращал внимания на отверстие в погонах и принимал удары судьбы стоически. Его могло спасти одно – полковник умрет, его убьют на войне, трагически погибнет в мирное время или…
   Даже перевод полковника в другую часть спас бы его. Перед нами он потерял, а при нас получил обратно звезду старшего лейтенанта. Сколько еще раз происходило подобное, нам неизвестно. Мы старались не подставлять его. Но, он уже попал в прицел начальника и каждый свой визит полковник Клишин начинал с  нашего ротного.
   Хитрые военные сделали  силуэт танка из двухдюймовых труб, обтянули его сеткой с камуфляжем и поставили как мишень для стрельбы ночью. Слабенький фонарик едва подсвечивал его. Танки взвода, целясь в ночной прицел, сходу должны были поразить цель. Пролетая  через сетку, снаряд оставлял в ней отверстие, по которому и ориентировались – попал, не попал. Солдатики потом наскоро штопали сеть и все повторялось.
  Три танка, урча моторами, ушли на директрису. Спустя время было слышно три выстрела. Вернулось два танка. 
-Что это у тебя? Танк потерял? Ну, лейтенант, иди, ищи!
   Долго ли, коротко ли, нашелся третий. Стоит себе в поле танковом. Вроде спят все.
Подъехала штабная машина.
-Лейтенант, иди, буди!
    Ротный влез на танк, открыл люк башенным ключом, посмотрел, слез на землю и стал по стойке смирно.
-Доложить, что произошло!
-Не могу знать!
-Куда же тебя еще понижать? В прапорщики?
   Клишин весело зубоскалил. Для полного удовлетворения, он решил разобраться лично. С помощью других офицеров, ибо грузен,   влез на танк, открыл люк. Внимательно посмотрел и с высоты своего положения сказал:
-У тебя, лейтенант, даже люки не открываются! Почему люк забит черт знает чем? Куда ноги совать?
Дело в том, что под люком не было привычной пустоты боевого отделения. Ну, как пустоты, напихано, конечно всякого, ужом залезть можно, руками штурвал нащупать. Сзади вычислитель, спереди прицел, слева оборудование на броне, справа защитный щиток пушки. Залез и сиди, кнопки щупай. А тут, люк открывался, но пустоты не было. Что-то гладкое и серое закрывало пространство боевого отделения.
Полковник нагибается и открывает второй люк. Там,  то же самое. Нет пустоты. И не найдя ничего лучшего, сказал:
-Немедленно навести порядок!- сказал и пошел прочь в сопровождении офицеров. 
   А дело было в том, что экипаж танка долго не мог разглядеть мишень. Уже подъехали почти вплотную. Тут командир видит огонек, и, считая это подсветкой цели, жмет на ТКН, пушка поворачивается на цель и, поскольку расстояния уже не оставалось, наводчик открывает огонь. Ничтоже сумяшеся, экипаж прибыл на исходную. А их партнеры, получив по башне бронебойным снарядом, остались в танковом поле, придавленные всем навесным оборудованием. Огонек оказался габаритным огнем соседнего танка. Последний штрих  поставила противорадиационная набивка – толстый слой просвинцованой резины, укрывающий башню изнутри. Упав на экипаж, защитная набивка провернулась и закрыла отверстие люков.
   Как-то мы подсмотрели, что повара прячут в душегубку тушенку. Двух мнений быть не могло. По тихому изъяли банку, но съесть сразу нет возможности. Решили припрятать, до лучших времен. А куда? Вокруг лес, окопы. В них навалено всяких банок пустых, ну и экскрементов разных. Прикопали, навалили заметную кучу сверху, лежи, жди до вечера, после отбоя мы до тебя доберемся.
    Ночью пришли, отыскали самую большую кучу дерьма. Нашли банку, ушли далеко в лес и, глядя в небо на далекие звезды, с аппетитом съели тушенку. Наутро душегуб гонял поваров, швыряя в них топор. Но, лес был густой, а повара вертлявы. В общем, все остались живы.
   Сдача норматива по броскам гранат из танка. На первый взгляд ничего такого. Сиди себе, жди команды. Скажут, к примеру, противник справа, достанешь гранату, откроешь люк, снимешь кольцо и бросишь в сторону противника. Все так, но только немножечко не так. Граната в подсумке под креслом лежит. Кресло подпружинено и  плавает туда, сюда на разные высоты. Ну, это ладно. Шлемофон подсоединен к внутренней системе связи и к рации. По ней приказ придет, куда гранату  швырять. И кабель короткий, наверх не хватает. Его сначала отсоединить надо, потом уже гранату доставать, потом люк открывать, а он тяжелый, потом кольцо и бросок, только так норматив не сдашь. Не уложишься во время. Оттого исхитряются бойцы, каждый на свой манер. Кто шлемофон загодя снимает, кто кольцо вынимает до того как. И случается всякое потом. Тот оторвал кабель, тот люком палец отбил, тот гранату в отделение упустил.
-Отрабатываем упражнение «Взвод в наступлении». Боевой порядок  боевая линия. Вы механик водитель, вы наводчик, вы командир танка. Вы трое – следующий экипаж. Вы – следующий. Позывные «Сокол 1», «Сокол 2», «Сокол 3».   Наступаем в направлении ориентира один. Командир взвода, отдать боевой приказ!
-Товарищ майор, как же без танков наступать?
- Каком кверху! Пеше по конному!
- Как это?
-Очень просто, имитируем  движение танков в составе взвода. Команды подавать громко, расстояние между экипажами 50 метров. Ясно? Занять позицию перед атакой!

   Танкисту необходимо видеть бой и с другой стороны. Поэтому мы штурмуем опорный пункт условного противника в пехотном порядке. И сразу так ясно стало то, что имелось в виду древними. А именно: «Военное дело просто и вполне доступно здравому уму человека. Но воевать сложно». Так немец сказал, Карл Филипп Готтлиб фон  Клаузевиц. Штурмуя первую линию окопов, столкнулись с простой проблемой: АК переложил в левую руку, для правши сложно левой на бегу в подсумке гранату искать, а автомат, ладно, придержит,  правой полез в подсумок за гранатой, вот же передовая линия в тридцати метрах уже, пора кинуть гранатку-то.  И тут ноги попали в МЗП – малозаметное препятствие. Это проволочка такая, тоненькая, в траве не заметная совсем, но прочная. Носом в землю со всего маха хрясь, а в противника полетели не гранаты, а сапоги, как из пращи вылетели, проволока-тетива постаралась, и белая байка портянок была отличным сигналом - повержен! Хорошо, чеку не успел снять, автомат и граната в стороны разлетелись.
   В детстве мы бегали с деревянным оружием и имитировали звуки выстрелов. Это было вполне нормально. Но, когда взрослые люди повторяют подобное…
   Да, в детстве все было по-другому. И погоны хотелось настоящие, и настоящим гильзам завидовали. А, как хотелось настоящий пистолет! У банка, мимо которого мы топали в школу, можно было вдоволь на ружья охраны насмотреться. Военная романтика.  «Падай, ты ранен». И вот, все настоящее, ну, почти. Только как-то уже не хочется, приелась романтика. Всего-то на четвертом месяце. Какая там Венгрия на целых пять лет с таким дурдомом! А, как ротному, звания давать-снимать станут? А, солдатик, какой, палец-руку-ногу отобьет? А, гранатку внутрь танка уронит? А, стрельнёт не туда? Пойдет пеше по конному, да и потеряется, Сусанин? А от дизентерии помрет?  А, Клишинвальд очередной?       
     Провались оно всё! Едва вырвавшись на волю, ни о какой армии речи уже не шло.
Звездочки залили на вокзале шампанским. Водку еще было рано подавать. Выпили и в рассыпную! Пусть служат, кому романтики в детстве не хватило, кому нервов хватит пережить Клишиных, кому в радость атаковать пешем по конному. А мы на производство, попробуем, почем она копеечка.




   С детства на всех коллективных фотографиях я неизменно оказывался под знаменем. Происходило это совершенно без моего участия. Гораздо позже я заметил эту особенность и призадумался. Казалось, кто-то незримо сопровождал меня, направляя в нужную сторону, подготавливая почву для будущих назначений. Возможно, сказывалась родословная, а может быть, хороший старт в учебе, но так или иначе, меня неизменно ставили под знамя, записывали в члены совета пионерского отряда, потом в члены совета дружины, хотя я до сих пор не знаю тонкостей устройства пионерской организации. Повзрослев, я оказывался в комитете комсомола и даже когда начинались какие-то выборы, и казалось, назначение всецело зависело от одноклассников и одногруппников, я неизменно оказывался на боевом посту, название которого сразу забывалось и оставалось лишь названием.
   К разным общественным организациям я относился скептически. Посудите сами, ежегодно мы становились членами ОСВОДа, ДОСААФА, общества охраны памятников, и получали новенькое удостоверение очередного общества, что вызывало массу вопросов. Почему, к примеру, не вклеить марку в прошлогоднее удостоверение? Было бы не 25 копеек, 10 марка и 15 корочка, а всего 10 за текущий год. Но такие соображения пресекались педагогами, безжалостно давящими на самолюбие  обвинением в жадности. Бесчисленные организации и всяческие общества мелькали как в калейдоскопе и лишь изредка попытки выяснить суть происходящего наталкивались на очередную глухую стену. К счастью было чем заняться и неудовлетворенность познанием об общественной жизни было только вспышкой, иногда яркой, но бесполезной. Вся общественная деятельность великой страны оставалась покрытой мраком.
   Придя на работу после института сразу на должность старшего инженера конструктора, что странно звучало, так как не было ни младшего, ни главного, ни на худой конец просто конструктора, я наследовал должность не знамо кого по линии ОСВОДА. На мои возмущения и разумные доводы, что все должно быть добровольно, мне пояснили, начиная от парторга и заканчивая директором, что это назначение чисто номинально, раз в год соберешь взносы и баста. И потом, Игорь, твой предшественник, занимался этим, и ты будешь, а кто еще? Спустя какое-то время все и забылось, но тут приехал представитель городской организации и пожелал со мной встретиться. Из нашей перепалки о добровольности, необходимости и безысходности я вынес для себя много нового. Общество, теперь я это знал, не только спасает граждан на воде, оно еще имеет свои базы на городских ставках, позволяет своим активным членам кататься на лодках, и в исключительных случаях, а если взносы будут уплачены вовремя, в моем случае несомненно тоже, позволяет ловить баснословно больших карпов в ближайшем городском пруду.
   Представителю ОСВОДА было за 80 лет и это подкупало, хотя какие карпы могут быть в ставочке,  комсички разве, да и то...
   После заверения во всемерной помощи директора, парторганизации, профсоюзов и видных производственников я сдался и начал собирать взносы. Здесь оказалось, что директор занят, парторг готовит партсобрание и вообще не обязан сопли вытирать всяким общественникам, профсоюз учтиво выслушивал, но не более, а начальник основного производства с присущей ему практичностью порекомендовал заплатить взносы из своей собственной зарплаты, а после перекрыть премией, дело ведь копеечное. Тем оно и кончилось. Премии я так и не увидал, карпов не поймал, на лодке не катался и вообще эта тема вместе с телефоном престарелого представителя ОСВОДа заглохла на год, после чего я был переведен на другую должность и счастье быть главным ОСВОДовцем предприятия покинуло меня навсегда.
   Но оставался еще комсомол! И меня, как молодого специалиста тут же записали в заместители комсорга, чему я нисколько не удивился.
   Так бы все и катилось до отпуска, которых обнулял, казалось, все неприятности. Но, вот, однажды, диспетчер вытащил меня из производственного процесса и отправил на встречу с представителем райкома. Никакие технологические трудности, ни срочный ремонт оборудования, ни засыпанная углем спецовка и запорошенное гарью лицо, ничто не отменяло рандеву, поскольку комсорга не было, она работала в ночную смену.
   Представитель райкома оказалась хрупкой девушкой утонченной натуры в чудесном пальто и сапожках на высоченных каблуках. Пришлось провести ее по мосту на территорию моего цеха. Мост был промышленный, грубо сколоченным из толстенных надежных досок, с лохматыми от облупившейся краски перилами. Значительно позже я узнал, что для комфортного шага высота ступеней должна быть в районе 30 сантиметров, но наш мост делался для рабочих надобностей и мне пришлось переводить за ручку идейного борца за коммунизм, рискуя уронить престиж района буквально на каждой ступеньке. Зато перебравшись на твердую землю мы стали почти родственниками.
   Как оказалось, инструктор райкома пришла проверить работу комсомольского прожектора, которую по статусу курировал именно заместитель комсорга. Погружая в реальность обстановки в рабочем коллективе, я обрисовал проблемы соблюдения демократического централизма на отдельно взятой фабрике. Похвалил за беспримерное мужество работников райкома  в борьбе за коммунистическое воспитание молодежи на производстве и наговорил кучу комплементов. На том, как думалось, все и завершилось. Прошло чуть ли не полгода, и вдруг секретарь из приемной директора сообщила, что мне необходимо прибыть в райком комсомола. Я уже достаточно имел столкновений с плановой экономикой, соцсоревнованием и различными кампаниями, субботниками. По философски  восприняв холодную воду в душе, поскольку не время было мыться, я отправился  в спальный район и одновременно административный центр района.
   В приемной, не без труда найденной в четырехэтажном здании, приветливая секретарша тут же ввела в просторный, даже пустоватый кабинет первого секретаря. Из ознакомительного разговора я понял, что это было предложение перейти на работу в райком. Название должности - заворг - ни о чем не говорило. Но подтверждая  серьезность намерения первый повел на верх, в райком партии. Там состоялся хитрый разговор о том, о сем, из которого в сухом остатке явствовало, что хотя зарплата чуть ниже, возможности ее потратить гораздо больше. И потом, перспектива, уходящая далеко за горизонт, вплоть до Генерального секретаря КПСС! Я покосился на бровастое лицо каким-то чудом гармонирующее с непомерно широкими плечами, написанными чуть другой краской, на ряд звезд Героя, и скромно возразил, что не являюсь членом партии.
 -Это дело поправимо. Кто там у вас парторг? Кравченко? Пойдите и скажите, пусть примет.
   Больше крыть было нечем.
  Дома допоздна эта тема обсуждалась с женой. Её аргументы звучали убедительно. Только что получили квартиру, обставлять, обживать надо?  Одеться, обуться в зиму надо? А картошки, овощей на зиму? А теплую куртку дочке? А...
   Получалось по всем за и против, что престарелому  генсеку пока смены не было.
 На следующий день я решил выполнить задание партии и явиться к парторгу фабрики. Моя просьба вступить в ряды партии слегка ошеломила его. Он долго пояснял, что партия рабочая, ИТР там хватает, вот если я приведу четырех рабочих из своего цеха, можно даже  и не со своего, то как раз статистика в мою пользу будет. Тогда и принять можно. Но четырех рабочих я не искал даже, дураков не было. А потом текучка засосала, невпроворот, какой там райком. Но через год меня дернули снова:
- Мне уже пора уходить, нужен новый первый секретарь, хотим тебя рекомендовать. Мы изучили, посмотрели, ты нам подходишь. Пошли наверх, к Арцибашеву.
Все было странно, и то, что первый секретарь был в форме офицера в чине капитана, и то, что членство в КПСС пока никого не волновало, и то. что времени на раздумья больше не давали.
-Валерий Константинович, вот, новый первый секретарь, принимайте.
- Ну, как, Кравченко в партию принял?
- Нет, сказал, чтобы четырех рабочих искал, только тогда рассмотрит.
- Ты пойди завтра, или лучше сегодня, скажи. что мы тебя берем первым секретарем райкома комсомола, пусть готовит на ближайшее бюро, понял?
   Понять было совсем не трудно, но в тайне я надеялся, что статистика снова будет не в мою пользу или еще что-нибудь в этом роде.
   Когда на завтра я процитировал заворга райкома партии, Кравченко вошел в ступор и долго таращил на меня круглые светлые глаза, подозревая у меня шизофрению.
- Куда берут?
- В райком.
- Кем берут?
- Первым секретарем.
-А тут тебе чем плохо?
- Да мне-то нормально, но они говорят - надо!
- Ну, ладно, иди пока, я тебя найду.
   На его лице боролись выражение недоумения, желание рассмеяться и необходимость выполнить просьбу райкома.
   Спустя неделю Кравченко позвонил в цех:
- Ну, что? Устав учишь? Учи, давай, в пятницу партсобрание.
 Теперь я недоумевал, как-то все быстро происходило, слишком стремительно. В повседневной суете, в решении разных производственных задач, в бесконечном ремонте новой, всего год назад полученной квартиры, проблемы коммунистического воспитания молодежи отошли как-то на задний план, где-то проходили пленумы, съезды, перевыполнялись планы, кто-то летал в космос, а ты должен был достать мясо, купить обувь, найти приличную шапку. И это было так далеко от лозунгов и передовиц прессы.
   Надо ли говорить, что собрание прошмыгнуло на одном дыхании, и я только дома сообразил, что стал кандидатом в партию. Ветераны движения пытались проверить прочность моих знаний, но парторг оказался столь искусным в риторике, что не смотря на неправильные ответы номер прошел на ура.
- Так, приняли? Пиши заявление на перевод в райком комсомола- теперь  первый был в штатском.
- Марина,- крикнул он в приемную,- напечатай ему письмо, на  перевод на должность комсорга шахты Гаевого.
- Шахты? Вы же говорили первым секретарем...
- Подожди, у меня пока не ладится с уходом, поработаешь чуток, из комсоргов шахты мы тебя проще в райков перетянем. Не переживай, шахта выполняющая, премии и т.д., в накладе не останешься.
   Мало что соображая, я плелся домой, думая, как сделаю соответствующее объявление. Ездить на теперешнюю работу из нашей новостройки было делом тягостным. Вокруг разруха, грязь, строительные котлованы меняли конфигурацию каждый день. Приходилось вставать на первый автобус, пересаживаться на другой маршрут, переходить по мосту железную дорогу, и только теперь садиться на прямой троллейбус до фабрики. На шахту придется ехать в два раза дольше, на другой конец города, большим числом маршрутов. Как жить дальше? Но дело сделано, с покорностью я шагнул в новые для себя обстоятельства.
   Еще через неделю я присутствовал на первом и, пожалуй, единственном комсомольском собрании шахты. Все было в диковинку. Выступали какие-то люди, не очень молодого возраста, начальники участков. отделов и подразделений. Наконец, объявили, что прежний комсорг переходит на хозяйственную работу, в связи с чем, нужно избрать нового. К этому времени, надо сказать, все уже нетерпеливо ерзали на стульях и разбежаться по домам препятствовало лишь начальство, стоящее на путях отступления. Меня торопливо  включили в состав комитета и все с облегчением разбежались. На собрание я захватил литровую бутылку импортного вермута, чтобы раззнакомиться с активом на досуге, но охотников не нашлось.
   На следующий день я пробовал обживать родные теперь пенаты. По наследству мне достался небольшой кабинет на первом этаже админздания, где кроме меня находилась столовая, партком, профком, редакция многотиражной газеты, кабинет политпросвещения и сектор учета с отделом кадров. Мне также полагалась заведующая сектором учета. Для сбора взносов, хранения учетных карточек и прочей возни с бумагами. Накануне произошла интересная история с многими персонажами  партийно хозяйственного  актива.
   А дело было так. После массовой процедуры с митингами и поздравлениями очередного празднества, парторг, заместитель, зав сектором учета и еще какая-то подруга заперлись в парткоме на небольшой уикэнд. Но бдительная общественность возбудила жену парторга, традиционно работавшую на шахте в каком-то диетическом отделе, и даже составила ей кампанию, чтобы решительно бороться за сохранение прочных устоев семейной жизни партийцев. Совместно они так активно штурмовали двери парткома, что теплая компания не нашла ничего другого, как отпустить своих собутыльниц. Но, поскольку дверь находилась под осадой  ревнителей семейной жизни подруг выпустили нестандартно, в окно. Всего то второй этаж сохранил жизнь любителям острых ощущений, лишь едва затронув их здоровье, у одной неудачный прыжок стал причиной поломанной ноги, у другой ушибов других, менее значимых частей. История продолжилась разбирательством в тесном семейном кругу, после чего женская часть перешла на работу по специальности в отделы шахты, мужская активней прежнего трудилась на поприще начальника и зам начальника участков, а мне, чтобы я не наступал более на те же грабли, подсунули зав сектором учета с такими чертами лица, что кроме взносов у меня никогда и в мыслях не возникало никаких вопросов. В общем старт комсомольской жизни был весьма целомудрен и целеустремлен на выполнение поставленных партией задач.
   Поначалу я успешно маневрировал, лавируя между шахтой, райкомом, домом, стараясь постичь искусство комсомольского строительства. Труднее всего было справиться с политзанятиями. Здесь все трещало по швам. Никто из коммунистов не хотел быть пропагандистом. О слушателях вообще не было и речи. Теоретически я понимал, что вырвавшись на гора единственным желанием было отнюдь не посещение политзанятий. Но партия сказала "надо", а горком жаждал увидеть сбычу мечт. И тут помог случай. На шахте работал в отделе безопасности толковый старший товарищ, которому край как хотелось отправить внучку в пионерский лагерь "Артек". Что поделать, люди думали о будущем и не только о своем, но и о будущем своих близких. Короче, между нами  состоялся разговор итогом которого было достигнутое соглашение о том, что на мне была явка комсомольцев, а на нем качественная лекция о международном положении. Конечно, я был неопытен и, естественно, обманут, но об этом, как о реальности жизни,  я узнал позже. Путевка в "Артек" была вместо подписи под совместным коммюнике.
   И вот, звонок из горкома предвозвестил, что на политзанятия на передовой шахте съедутся представители горкома комсомола и партии. Пора было накрывать стол, то есть собирать сознательных комсомольцев. Пропагандист был готов, как всегда каждый из нас. Но где взять сознательных граждан? План готов был лопнуть. Люди работающие на шахте бывают на поверхности до получения наряда, а затем уходят под землю и появляются уже после бани, когда мчатся на остановку автобуса с единственным желанием добраться поскорей домой. А тут политзанятия! Какие на фиг занятия! Мать перемать!
   Но потеряв всякую совесть я помчался к магазину, первому по ходу движения к остановке. Дело в том, что кроме желания скорее добраться домой у шахтера есть сильное желание пить. Я и сам по выезду на гора проверил эту теорию, забегая последовательно во все попадающиеся магазины и останавливаясь у многочисленных бочек с квасом. Конечно, парадоксально, но лучше всего утоляло жажду пиво.
А тут политзанятия! Но делать было нечего и я применил все мастерство уговоров. отловив у магазина более менее молодых людей. Практически физически удерживая их в кабинете политпросвещения, я состыковал всех, агитатора, учащихся и комиссию горкома. Заблокировав выход, я наблюдал за происходящим, купаясь в лучах славы. Довольные улыбки горкомовцев давали шанс на зачет. Спустя пятнадцать минут внимание всех присутствующих переключилось на разные настольные игры, от карт до болды. Наконец, дошла очередь до вопросов, и это было ошибкой, потому что первый же вопрошавший  пытался выяснить, что он, работник соседнего завода, тут делает. Нельзя ли все таки вернуться на производство, ведь он выбегал за проходную только за закуской, пора и план выполнять. Мысль вернуться куда-либо оживила всех собравшихся, которые уже неуправляемо рванули на выход. Комиссия горкома была довольна, занятия прошли практически по расписанию, с небольшими перегибами на местах, но вполне на высоком идейном уровне. И хотя мой находчивый метод еще некоторое время вызывал улыбку у вышестоящих товарищей , однако факт на лицо, занятия состоялись. А я помалу приобретал новые методы руководства и все больше понимал почем в Одессе рубероид. Со временем я сносно выступал на различных форумах, собраниях, встречах по случаю и в ознаменование. Трудным было собрать людей, собрать взносы, и держать неуклонно уменьшающееся   количество комсомольцев.
   Через полгода я научился прятаться от проверяющих  под землей, записывать принятых в подшефной школе комсомольцев на свой счет, и пропускать очередной тост, что было самым сложным. Значительно росло мастерство в области находчивости. Например, в шкафу на дне валялось  несколько картофелин, совершенно неясно, как там оказавшиеся. Глазки пустили бледные отростки, правда без всякого шанса на успех. Выбросить было лень, использовать уже поздно. И вот, председатель профкома залетел в кабинет на взводе, видимо директор только что вставил фитиль, и дико вращая глазами, стал крыть комсомол, никакой от них, дескать, пользы, только попрошайничают ходят.
-Что ты тут бардак развел? Грязи по колено!
   В воспитательном порыве он рванул двери шкафа и уставился на картошку.
- У тебя скоро в грязи мыши заведутся!- и ногой вышвырнул картофелины на пол.
- Что же вы наделали? Это же для юных натуралистов готовили! Завтра у них сбор, мы картошку месяц выращивали для опытов, а где же ее теперь брать? Все пропало! Все насмарку! Бедные дети!
    Профком   нагнувшись беспомощно пытался приладить назат обломанные ростки.
- Я пошлю кого-нибудь, пусть ведро картошки принесут.
- А толку? Надо с ростками, и с длинными.
   Жалобно потоптавшись на месте и не придумав ничего существенного, председатель извинился и поплелся в свой кабинет.
        Вихрем Боб ворвался в кабинет. Все полетело в тартарары.
- Давай комсомольцев, давай, давай, шевелись!
- Каких комсомольцев?
- У тебя что, нет комсомольцев? Мне надо снять заседание комитета, комсомольско-молодежный коллектив и тебя! Тебя буду на обложку «Ранка» снимать! Цветняком, на обложку!
- Так, никого не найти! Предупреждать надо! Люди  кто на работе, в шахте, кто дома…
- Ты не саботируй! Я живого Гагарина снимал! А ты мне голову морочишь! Давай комсомольцев! Молодежь! Я сейчас покажу, как надо. Знамя давай! Есть у тебя знамя? Здесь снимать будем, свет, ракурс, нормально. Людей давай!
- Да, каких людей, всех подряд?
- Ты не мешай работать! Мне еще в Макеевку ехать! Веди сюда людей! Знамя доставай! Вот там на стене пусть знамя, тут комсомольцы стенгазету рисуют, там комитет заседает. И начальника комсомольско-молодежного участка давай! Шевелись! Все быстро делать надо! С тобой ничего не успеешь!
- Ну, как, с бухты-барахты, и людей и начальника и все сразу, где их взять!? Режим работы трехсменный, люди кто где.
- Вот, лентяй, я тебе покажу, как надо. Пошли!
Смерч вылетел в коридор. Захлопали двери кабинетов. Вскрики, топот, звуки начинающегося беспорядка. Кто-то слабо начинает возражать. Не тут-то  было!
- Я Гагарина снимал! Живого! Ты его и не видел, а я снимал! Идите сюда, так, все сюда! Знамя достал? Чего оно в сейфе лежит, фи, измятое, складки! А, ну, дайте ваше знамя!
- Так это наше, профсоюзное!
- Это бархатное! Наше шелковое!
- Так, все, тихо, я работаю! Есть булавки, гвозди, что-нибудь, приколоть, чтобы развевалось на стене! Давай, давай!
В суматохе многие улизнули, но нужное количество молодых людей Боба собрал.
- Ты - сюда! Стань, нет, сядь здесь, подними голову, руку на ватман, смотри сюда!
- Мне так неудобно! Шея  болит!
- Так, тихо! Снимаю!
- Дай ей карандаш! Пусть рисует!
- Куда! Это новый лист! Мне для работы нужен!
- Да, что ты! Что ты? Ты в журнале будешь! Республиканском! Я Гагарина снимал! И тебя теперь, а ты  ватман жалеешь! Ты думай, что говоришь! Так, ты сюда, а  ты стой рядом, склонись, на стол бумагу положи, протокол пишете, ясно? Сюда смотреть! Так, ты иди, знамя забери, а ты начальника давай!
 На шум пришел парторг, выяснил , что происходил, мудро не стал вмешиваться, пошел, позвонил в нарядную, нашел нормального начальника участка, передовика, не страшно, если в журнал попадет. Приходит, Боба хватает под руку, крутит его по кабинету в безумном танце, усаживает, поднимает, снова усаживает, ставит рядом молодых людей попавшихся под руку. Наконец, снимает пару раз.
- У тебя комсомольцы далеко? А то этот – кивает на меня – работать не хочет.
- Наши в шахте сейчас работают.  На наряд придут, но это через два часа.
- Нет у меня двух часов! Я Гагарина снимал! Придумаем что-нибудь. А ты в журнале будешь и передовики твои, вот, он напишет- снова кивает в мою сторону.
- Так, комитет сняли, молодежь сняли за работой, за стенгазетой, пошли по шахте молодежь снимать!
- Молодежь не выйдет снять, в шахту специальный бокс из МАКНИИ нужен, без него нельзя, взрыв возможен, у нас же загазованность!
- Что ты говоришь? Какое МАКНИИ? Ты работать будешь? Мне комсомольцы за работой нужны!
- Так, где ж их взять?
- Пошли, ПОШЛИ!
- Ну, ладно, куда только?
- Давай, давай!
  Подхваченный вихрем я устремился на улицу. Боба мчался на кривоватых коротких ножках и недовольно бурчал о Гагарине и местных  лентяях, которые ничего не умеют и, если бы не он, никто бы не увидел улыбку Гагарина.
  Едва поспевая за Бобом, я без всякого энтузиазма шлепал по летней пыли. 
- Его на обложку снимают, а он ленится комсомольцев поискать!
- Ищи, не ищи, они в таком месте…
- Да, ладно, сейчас я тебе покажу, как надо работать! Так, стой, куда идешь? Иди сюда! Стань здесь. Что это за железяка?
- Рама со щита – Боб ничего не понял, но грязная железка импонировала его идее снять комсомольца в шахте.
- Залезь с той стороны! Что у тебя в сумке? Ключи? Достань один, большой, самый большой. Так, поверни ключ, еще, еще!
- Так ключи не держат!
- Будет меня учить! Я Гагарина снимал, ты хоть знаешь, кто это? Голову поверни, еще! Замри! Все, иди, работай. Стой, фамилию скажи, так, иди! Эй, ты, стой! Иди сюда. Нет, дальше иди, ты старый! Вот, ты, ты, да, иди сюда. Присядь возле той железки, а ты рядом стань, так, повернись!  Чего зажмурился? Солнце? Черт с ним! Смотри в объектив! Не щурься! Ну, вот, испортил все! Говорю, не щурься, в журнал попадешь, республиканский!
- Так, все, я поехал, все, видишь, просто, а ты помогать не хочешь!
- Так, мол…
- Да, ладно! Я тебя в журнал помещу! Будешь рад! Ну, все, пока!
И ураган стал затихать,  отдаляясь все дальше и дальше. Все вернулось на круги своя.
  Спустя полгода вышел названый номер. Республиканский журнал оказалось непросто найти. Только в области, в киоске с газетами и сигаретами я отыскал нужный номер. Может взять больше? На всех? А, может, там нас еще и нет? Гонимый неясным предчувствием, я устроился на скамейке сквера и стал нетерпеливо листать журнал, на обложке которого себя не увидел.
   Где-то к середине я уже посчитал, что Боб меня надул. Но, вот какие-то групповые снимки на шахтные темы. Так, так! Посмотрим! 
   Статья была на несколько страниц, но касалась такой обширной темы, что нашей шахте уделялась пара абзацев. В абзацах ни о чем, упоминалось, что на такой-то шахте есть комсомольско-молодежный коллектив. И всё. Всё!
 Только под страшно контрастными фото чуть больше паспортных снимков указывалось, что это комитет за работой, а это на рабочем месте в шахте, а это начальник молодежной бригады.
   На фото, якобы на рабочем месте в шахте, единственное узнаваемое лицо местного баптиста, из известной баптистской семьи, неловко держащего ключ и неестественно выгнувшего шею, подставляя лицо ласковому солнцу. И, исключая все сомнения, подпись – такой-то комсомолец за работой. Приобретать дополнительные экземпляры я передумал.
   Себя я с трудом узнал в брюнете с дорисованной челкой и усами, на фоне бархатного знамени шахтной профсоюзной организации, так хорошо знакомого всем по похоронам.

   Понемногу все входило в привычку. Раз в квартал сверка, раз в полгода политзанятия. Остальное время - компании по интересам. С первым баня с попойкой  на "Рассвете"(спорткомплекс), с третьим лицом по идеологии в горкоме  баня на шахте Александр-Запад. Потихоньку раззнакомился с коллегами по работе. Оказывается, должность первого предлагали не только мне. Особенно заподозревал недоброе я после учебы в Москве. Замечательный комплекс "Олимпийский", где в олимпиаду работали представители прессы. Хорошая кухня, бассейн, лыжные прогулки и сельпо в деревне рядом с "Андроповкой" по 4-70 за полкило. И вот, вечерами была какая-то самодеятельность, в одном из номеров подчиненный доставал из портфеля тонкие нити поролона - лапшу - и вешал на  уши начальству, а начальство из стола доставало такую же лапшу и вешало на уши подчиненному. При этом приговаривали - мы поставим тебя в резерв на первого, скоро сменишь его на посту. Домой я приехал с тяжелым сердцем, выходило, что и мне вешали лапшу по поводу должности первого. Мне еще хватило наивности время от времени спрашивать - а когда? 
А вокруг все росли. Внезапно пропал директор шахты. Исчез. Поползли слухи один другого фантастичнее.  Уже почти достигшие апогея, сплетни сменились новой волной, теперь по поводу парторга, который должен был стать директором. Собственно, так и случилось. Прежний директор ушел в объединение, парторг на его место, зам в парторги, просто круговорот какой-то. Но меня это не касалось и я продолжил тянуть лямку выкручиваясь из разных ситуаций, не очень-то надеясь на обещанную должность. И как только я успокоился и уверовал, что лучшего места времяпрепровождения не найти, как в лаборатории у шахтного фотографа, потому что там всегда темно можно сделать и никто не рискнет нагрянуть внезапно, вдруг бумагу засветит, грянул гром. Покатилась волна собеседований, причем самые интересные проходили поздним вечером в ЦК ЛКСМУ. О, сколько нового я узнал о себе и о стране, да и о комсомоле в целом. Трах-бах, и вот уже пленум района и получите нового первого секретаря, будьте любезны.






   

  Утро следующего дня погрузило меня в целую кучу конфликтов. Аппарат встретил меня настороженно, с дежурными улыбками, не предвещающими ничего хорошего. Теперь нас разделила субординация. Вчера я был как все, а сегодня я стал начальником. Я стал опасен. Теперь я решал их судьбу, подспудно они ждали развязки, что новая волна лишит их привычного сытого места. И было чего бояться. Они пересидели свое время, не поднялись вверх, не ушли по горизонтали, их сеанс кончился, а они все сидели в надежде, что контролер оставит их на следующий фильм. И было ясно всем, что пора выходить, но все продолжали сидеть на своих местах и для них я был новый контролер, новая метла, опасность.
   Водитель с нескрываемым пренебрежением заявил, что машина требует ремонта, горючего нет и вообще, предшественник так замотал поездками накануне, обещая отдых, что неделю, другую ни его, ни машину, справедливо бы не искать.
   Мои коллеги, многие более опытнее меня, смотрели теперь тоже по другому. Еще вчера я был свой, рубаха парень, с которым все было можно, а теперь между нами пролегла ничем не заполненная пропасть. Я оторвался навсегда.
   Вышестоящие организации также перестали смотреть на меня, как на самое низшее звено, как на солдата, которого дальше передовой не послать, а теперь можно было навалиться всей массой и бесконечно требовать неукоснительного молниеносного исполнения, поскольку чисто теоретически, было что теперь терять.
   В добавок, был понедельник, а по понедельникам я предстоял пред ясные очи секретарей сверху и должен был всякий раз поражать их кипучей деятельностью, перспективным планированием, немыслимым подъемом молодежного движения и невероятными трудовыми рекордами комсомольско-молодежных коллективов. При этом категорически ничего нельзя было менять! Ничего! Никаких изменений!
   А я по дурости решил, наконец, навести порядок. Долой старых кляч, пригревшихся у корыта! Молодым дорогу! Долой завсектора учета, которая все проверки проводила на больничном, подставляя вместо себя других. Долой очковтирательство! Зачем мы показываем задолженность по взносам всего 0,5 процента? Пусть увидят реальное положение. Зачем искусственно держим численность, этих людей, чуть не 10 %, нет и в помине, так убрать их, оставив реальное количество. Ну, и еще чуток из преобразовательных мыслей о полученном наследстве.
   А в наследство я принял печать на которой едва читалось "Кал , все же остальное поле представляло собой большую черную кляксу. Я с видом знатока вычистил иголкой набившуюся грязь и теперь к буквам "Кал" добавилась пустота, в обрамлении не очень то ровного круга.
   В сейфе оказалось знамя какой-то школьной пионерской организации, которое предшественник ловко выдал за районное знамя. Там же лежала толстая пачка секретных документов, которые подлежали возврату в различные организации еще несколько лет назад. А сверху всего этого лежали пачки патронов! 3000 патронов, не известно как попавших в сейф первого секретаря и что теперь с ними было делать? В углу стояло скрученное бархатное знамя, на которое указали, как на знамя районной комсомольской организации. Материал вызвал сомнения в правдивости информации, но видимо я уже утомился от сделанных открытий, поскольку так легковерно согласился с неизбежностью.
   Заворг, который пришел два года назад вместо меня, слонялся в ожидании   отправки в армию. Я подозрительно смотрел на его исход, мысленно представляя, что на его месте должен был быть я. Как оказалось позже, отправлять заворгов в армию было старой доброй традицией. В общем, требовать от него работу я по моральным мотивам не мог. Да и пакуя торбу, он был совсем не попутчик перестройки, так, отработанный материал.
  Итак, я остался один на льдине посреди враждебного сообщества, ожидающего моих неверных шагов. И они не замедлили себя ждать.
   Грянула ревкомиссия. Это такая процедура, когда дяди и тети начинают пересчитывать добровольные пожертвования, то есть взносы, и удостоверяться, что все поголовно таковые взносы внесли. В недавнем прошлом они дружно подтверждали эту теорию, подписывая тихо мирно липовые протоколы. Но не тут то было! Станем жить по другому! Долой липу! Честно покажем действительное положение дел.
   Аппарат меня, как уже писалось выше, мягко скажем, недолюбливал, и от того не остановил. И вот в обкоме с ужасом смотрят на наши 12% недоимок и недоумевают, сошел ли я с ума или меня, провокатора, кто-то сильно прикрывает с самого верха. В первом случае за ним был недогляд. Неприятно, но в ходе многочисленных собеседований вплоть до ЦК эту странность никто не выявил. Ну, накажут инструктора по кадрам, и баста. Второй случай грозил далеко идущими последствиями. Если на уровне обкома этот факт замолчать, последует реакция свыше. И тогда беды не избежать. Могут в газетах распечь, могут на бюро ЦК вызвать, а то и в материалы парткомиссии всунуть, вот, мол, выявлены отдельные недостатки. И тогда конец карьере, напрочь. Пожалуй и в народном хозяйстве не устроиться прилично.
 И вот же еще что пекло, этот за квартиру работает, этот базу для нового назначения готовит, этим тоже весьма меркантильные интересы движут, а этот возмутитель спокойствия работает, видимо, из идейных побуждений, а это опасней всего.
   Со мной поговорили инструктора, завотделами, секретарь и все безрезультатно. Я не сдавался и вывод переговоров гласил, хорошо, попробуй сам, давай, наведи порядок, что б не хуже других, вон, по пол процента недостача, успехов в работе.
   Три месяца пролетели, как один день. Об успехах можно было и не мечтать. Петля затягивалась и фиаско скребло у двери. Что делать? Никакие уговоры не помогали, никакие угрозы, ни посулы.
Да, платить не хотели везде. Да, все врали. Да, выхода нет. И я сдался. Честно не получалось, единственный выход перещеголять предшественников, выскочить по показателям, но так, что бы никто за руку не поймал, что бы комар носа не подточил.
   План созрел озорной, на грани преступления и удалой кавалеристской атаки. Уже комиссия сидела в кабинетах и сличала ведомости по организациям, численность, зарплату, количество взносов, сколько уплачено, сколько нет. Уже в суровых взглядах читалась принципиальная оценка выскочке авантюристу, уже прогнозы рисовали картину безжалостного изгнания в народное хозяйство, затрапезным инженеришкой без перспективы. Но вот цифра к цифре, фамилия к фамилии, процент к проценту, а крамолы все нет! Уже повторно перешерстили организации и беспокойно звонят по телефону, что делать, шеф, все в порядке!? Как так? почему не нашли?
Уже секретарь по-дружески звонит, стариком называет, поделись опытом, просит. А опыт прост. Не хотите по плохому, по хорошему хуже будет. Несколько ночей верные мне представители молодежного движения рисовали несуществующие квитанции несуществующих взносов от несуществующих комсомольцев. Мне досталась нелегкая ноша, ставить подписи в ведомостях, чтобы они не были на одно лицо. Но как же штамп сберкассы? Его я талантливо, не побоюсь этого слова, вырезал из простой школьной резинки. Никакой экспертизы это не выдержало бы, но комиссия не проводит экспертизу, просто сличает цифры и ставит плюс. И вот они, победные 6%!
Это много, не спорю, но ведь вполовину меньше, чем завещал нам предшественник! А через три месяца будет и 0,5%, как у всех, дайте срок!
   По правде говоря, можно было задолженность в ноль снизить, но мы же люди, работа внеплановая, ночная, аккордная, и так сойдет!
   А через три месяца я уже на правах старого приятеля выдурил проштампованные бланки квитанций районной сберкассы с настоящей печатью, под честное слово, что  утром их совместно уничтожим. Эх, какие доверчивые эти женщины, а какие деньжищи можно было вывести в наличку! Но ведь мы работали из идейных побуждений, и, как говорится, уговор дороже денег. Итог кропотливой ночной работы не замедлил сказаться на моем авторитете. Все понимали, что реально снизить процент задолженности всего за полгода невозможно, и выдающейся организаторской работой этого не добьешься, но как-то же ему удалось соскочить с плахи. Была здесь какая-то  интрига, но самого механизма никто так и не раскрыл. А потом весь интерес поглотила простая рутина, текучка, убивающая все живое.
   Что характерно, аппарат стал относиться ко мне более дружелюбно. Теперь во взглядах читалось скрытое восхищение, типа, хорош, подлец, выкрутился. Меня и это устраивало.
        Я на работе  сидел, весна только началась,1985 год, 40 лет победы. Скоро парад , горком , обком чудес требует. И, надо сказать, чудеса тогда еще встречались. Вот, ученик, забыл какой школы,  раскопал свидетелей и родственников пионера-героя. Ну, не героя, хотя за такие подвиги надо было дать. Нашел он , пионер этот, значит, пулемет и на улице Янко, прямо со школы по итальянцам шарахнул! И сек их, пока гранату не бросили. И могила есть, тут же ,во дворе сестры его. И сестра еще жива была...
  Вот влетает второй секретарь и с порога бац!
- А у нас герой живет, настоящий!
-Да где? -
-Да у дочки, здесь, рядом.
-Так что ж мы, пошли смотреть! Может не герой совсем, а так.
  Приходим. Дочка его, ну тетка старая уже, недовольно как-то, мол проходите, раз пришли.
  Ну,  мы прошли.
Сидит. На кухне. То ли чай пьет, то ли еще чего. Старик как все, ничего героического,  ничего портретного.
   -Здрасьте, мы из райкома. Пришли познакомиться. Послушать, как воевали, где работали.
  Хотел он ,или нет, пришлось рассказывать, знакомиться.
   Так просто говорит, без интонации. Я их перевидал на всяких линейках школьных. А этот невзрачный такой, совсем небольшой, и голос тихий.
   Слово за слово, узнаем его лучше.
-Где работали?
-Председателем колхоза.
 -А к нам по какому делу?
-Да стар стал, хозяйство некому смотреть, один,  вот и приехал к дочке, досмотрит.
   -А до войны где жили?
-В Курской, ну тогда в Орловской области.
-А работали где?
-Так я мал еще был, только арифметику знал, давалось легко, потому пока все школьники в поле, я в конторе считаю-подбиваю.
-А война как застала?
-А так и застала. Наши ушли, а с ними председатель и вся контора. Немцы пришли,  созвали сход."Кто тут старший?" спрашивают. На меня все и показали. Стою, думаю, повесят или так, расстреляют. Ихний начальник стал расспрашивать, что сеем, сколько собираем, когда уборка, ну, все по хозяйству. Я и рассказываю, счета же вел, знаю.
  Говорит, гут, колхоз остается, ты старший, к уборке пришлем машины за зерном. А мы рожь сеяли, и бахча была с арбузами.
  Вот так я стал председателем колхоза, а в колхозе я, да бабки, мужиков на войну забрали.
-И вы так и работали при немцах, до освобождения?
-Нет, я первый сезон отбыл, немцы прислали машины, мы им зерно отгрузили, а они говорят - хватит, остальное ваше. Как – так,  наше? А что с ним делать? Его и хранить негде, ничего не приспособлено...Они говорят  - раздать всем поровну. Э, думаю, раздам, съедим до весны, а потом что сеять? Как потом собрать, если раздашь ?А немец говорит - зерно ваше  швайн, плохое, весной мы привезем зерно для посевной.
   Ну, пока до весны мы с зерном намаялись! Негде хранить! Забыли уже ,как его хранят, сдавали все под чистую, а тут зерна столько! И пошло, кто на рынок в городок, кто на мельницу, ну, зажили, голода не знали, приоделись даже, наменяли кому чего надо.
   С бахчей страху натерпелся. Машины едут и все - на бахчу! Наминают за обе щеки, а что сдавать придет время? Что сдавать? И с оружием все, я было подошел - так не понимают ничего!
   Пошел в город, немца искать . Ну, как-то нашел, люди подсказали, говорю, переводчик нужен, ваши солдаты на бахче хозяйничают, а что потом сдавать? С меня спрос, так что давайте переводчика.
   Немец говорит, я понял, завтра будет тебе плотник.
 -Да не плотник, переводчик нужен, я не понимаю по вашему, и они меня.
- Ладно, ладно, завтра пришлю плотника.
   Я и так и сяк - плотника жди и чуть не взашей выгнал. Иду в село, думаю, вот придет пора рассчитаться, а там нет ничего уже, спрос с меня, я вроде председателя, что делать? Были бы партизаны - спрятался бы у них, сбежал. Да ведь скажут, на немца работал, нагорит еще.
   Ну вот, утром приехала машина, два плотника, яму выкопали, столб поставили, виселицу. Страшно, вдруг сейчас да и повесят. А они картину цепляют – немец  в форме с арбузами в обеих руках, висит в петле, и по ихнему написано что-то. Ну, закончили и поехали.
   Теперь так, немцы едут - а тут арбузы -гут, гут, останавливаются довольные. Глядь - виселица! Почитают, и не тронут, едут дальше. Переводчик такой вышел, а я не понял, прошу переводчика, а мне плотника дают!
 -  А как же на фронт попали.?
-А это в 43-м. После Курска фронт начал к нам идти, я думаю, вспомнят мне, хоть я никому плохого не сделал, но сельчане сдадут, скажут, кто при немцах был главным.  немцам сдали, и нашим сдадут. А там разговор короткий мог быть. И я лесами-полями - к фронту. Дождался, когда через меня прокатилось и в военкомат полевой. А там сразу - а ну хлопец, сколько лет? Давай сюда, призываем тебя. Так я очутился в армии. Туда -сюда, вот и октябрь, нас на Днепр кинули. Мы в бою еще не были. Животы подтянуло, дома-то сытно было, а тут не кормили почти ничем. Исхудали. Говорят - завтра переправа. Как? На чем? Моста нет, лодок нет, а вода холодная уже, не май месяц. И река широченная.
   Кто на чем. Кто с бревном, кто с веткой - страсть! Кому на лодке, кому на плоту. А немцы минометом бьют, орудиями, ближе к берегу - пулеметы! Сколько нас выплыло, сколько потонуло - никто не считал! Я со всеми бегу, ничего не вижу, немцы сверху, с круч бьют по нам - ужас! Как -то я живой остался, в траншею вломились. Вдруг немец такой большущий, гранату хочет кидать в нас. А я рядом стою. Схватил его за руку с гранатой - дяденька, кричу, не бросай, всех побьет! Ну, он- то сильней меня, я как тряпка на руке болтаюсь. В общем выронил он эту гранату под ноги. Прыснули в стороны, кто куда, а она - БАХ! Ну и я потерял сознание.

   В себя пришел я уже под Уралом, в госпитале. Как попал сюда - ничего не знаю. Так до конца войны и лечился, посекло всего осколками. Молодой, выжил. Выписали  в 46-м в конце, почти  47-м. Куда идти? Поехал домой, в село. А там разруха, из мужиков я один. Ну, и меня опять председателем.
   Так и работал, до пенсии. Трудно стало, вот, к дочке приехал.
-А больше не пришлось воевать?- не хотелось соглашаться, что такой герой не боевой попался, да и не герой поди, ну что там, один бой всего.
-Так после первого боя - в госпиталь, а там домой, после войны уже два года почти прошло.
-Нам сказали, что вы герой, извините за беспокойство.
-А героя мне потом дали...
-Что значит потом?
-Да уже работал сколько, в райцентре был, а военком и говорит:
-Ты чего не признаешься?
-Да в чем?
-Тебе же героя дали!
-Как - так?
-Пришли бумаги о присвоении. Ты Днепр форсировал?
-Да, было дело...
-Ну так всем выжившим, кто плацдарм брал - героя присвоили. Тогда еще. А теперь нашли видать, пришли бумаги, так что магарыч с тебя!
  Вот так я стал героем.
   На 9 мая мы его посадили на БТР в голову районной колоны. Живого Героя. Единственного на 1985 год.
   Был еще один, но тот просто заслуженный. Как-то заметил я на митинге старичка в форме полковника, поинтересовался от какой организации, мне сказали, что химзаводской. Я к парторгу, кто , мол? Да это плотник наш.
   Потом как-то после митинга опять рядом оказался, в орденах, медалях. Все знакомо, а одна звездочка ниже всех висит, неизвестно что такое. Спросил, он и говорит. Это, мол, в Югославии дело было, когда из плена сбежал, попал к партизанам. Они, югославы, и наградили. Оставляли у себя, да домой хотелось. По статусу ордена, если поеду туда жить, дадут особняк и большой надел земли. Да куда уже ехать?
   Вот так так. А у нас за медаль "За отвагу" пятнадцать копеек платили, ежемесячно. Хочешь, мороженое купи, сливочное, хочешь пять стаканов газировки с сиропом.
   Рутина, рутина, от неё в баню спрятаться хочется, на выпивку тянет. А тут каждую среду бюро проводить, в комсомол школьников принимать. А работяги из маяков производства не особо на заседания рвутся. Сидим втроем.
-Сколько орденов у комсомола?
-Три!
-Следующий!
-Орденов пять, - встревает второй секретарь.
- Да он только ордена "Ленина" посчитал, -секретарь по учащейся молодежи заступается.
   В середине этого катаклизма звонит секретарь коксохима:
- Тут инструктор ЦК приехал, хочет увидеться.
- Что же внезапно так? У нас бюро идет полным ходом, пусть в райком едет, сопроводишь?
   Секретарь по учащейся заподозрила неладное, если ты уедешь, говорит, прием остановится, а там еще человек сто ждет. Вам же прием нужен? А это из дальних школ, уедут, скоро не увидим их.
  Да, ехать никак нельзя. А телефон разрывается:
- Слушай, первый, инструктор искры мечет, тебя требует!
-Ты скажи, что спонтанно как-то, бюро идет, школьников табун и маленькую тележку в комсомол принимаем, никак не вырваться.
-Даю трубку, сам скажи.
  Попытка объяснить ничего хорошего не принесла. Инструктор начал что-то о шефстве над металлургией вещать. Да над кем мы только не шефствуем, ладно, еще и над металлургами будем. А приехать, никак нельзя, прием.
   Телефон не умолкает, теперь парторг завода уговаривает, приезжай, пора кормить, посиди с человеком, зря столько верст отмахал. И ему объясняю, что пока говорим, можно было еще полсотни комсомольцев наделать. Не помогает ничего. Рвут на части. Цейтнот, да где там, цугцванг сплошной.
   Хорошо, что день заканчивается и наступает новый, а новый день несет новые заботы, но другие. Уже и думать забыл, пару месяцев прошло. И тут звонит инструктор из обкома:
- Старик, привет! Тут тебя на бюро ЦК приглашают.
- Иди ты! Что там слушать собрались?
- Шефство над металлургией.
- Да у нас шахты и химия, это у других заводы металлургические.
-А коксохим?
- И что коксохим?
- Комсомольско-молодежная стройка!
-Ага, была в конце двадцатых, в 1928 построили, тоже мне стройку нашли.
- Тем не менее, считается стройкой, да что я тебе, ты что не помнишь, к тебе Солдатов приезжал?
- Какой такой Солдатов?
-Обыкновенный, ты еще с ним обедать не захотел.
- А, этот, так у нас бюро шло полным ходом, какой обед?
- Ну, вот, а человек обиделся, справку плохую написал. В общем, в Киев тебя зовут. Да, не расстраивайся, старик,  нас туда поедет человек десять с области.
  На том пока и остановились, а мне прибавилось дум, что за редиска этот инструктор, понять не захотел, что не разорваться мне было. Столичный люд, стыдно, стыдно. Вы в первичках только с проверками бываете, да и то в крупных, ни взносы вас не волнуют, ни стертые в хлам печати, ни утраченные знамена. Вам бы ревкомиссию пережить и процент выкрутить, и глаза замазать начальству, вот посмотрели бы на вас. Но, похоже, у них желание на меня посмотреть сильнее моего было.
   За текучкой снова забылось все. Авось, прокатит, забудется. Может покрупнее дела появятся, чем мстить первому секретарю промышленного района, который уже посматривает с тоской на сверстников, оставшихся совершать трудовые подвиги и которых ЦК совершенно не волнует. Но нет, не забылось, еще через пару месяцев начали всерьез собираться. Пошел конвейер, райком партии, горком, обком, ЦК. Всем было ужасно интересно, что я буду говорить с большой трибуны. А хотелось сказать, что это довольно мелочно, сводить счеты за то, что с тобой тупо не пообедали. И это с республиканской трибуны! Да, это стиль руководства, которому стоит поучиться. Обида выступала сквозь поры кожи после каждого инструктожа. А сколько их еще будет?
   Вот и ЦК, отдел рабочей молодежи. Вот и первая встреча с инструктором Солдатовым. Взгляд мельком, суетливое перекладывание бумаг на столе, дежурное "я к Похлебину", и все. Никаких сатисфакций, никаких разговоров, все уже решено на перед. Ну, и провалитесь вы со своим решением! Обидно просто, а так триста лет вы мне снились! Хотите крови? Пейте, гады! Пейте!
   Но не тут то было. Им захотелось хорошенько меня пожевать на последок. Да ничего личного, просто работа такая. Понятно все, работа, будь она не ладна!
- Текст завтрашний с собой?- ему уже меня представили, уже короткий взгляд на приговоренного, уже отстраненность от прокаженного, но работа такая, давай, брат текст завтрашний, посмотрим.
  - Кто это смотрел?
  -Город, обком смотрел, рабочий отдел и секретарь.
- Нет, старик, такое не пойдет! Это же ЦК, все таки! Это место комсомола в строительстве металлургии Донбасса! Где отражение шефства над металлургией? Где порыв масс? Неужели так все плохо?
- Порыв был в 1928 году, когда Калинин приезжал на стройку, коксохим пускать.- я позволил себе революционную реплику из зала, то есть со стула.
  Далее последовала получасовая лекция о том, что страна без молодежи ничего не строит, до сих пор комсомол шефствует, рекорды ставит, сроки приближает, планы перевыполняет и вообще, кто эту галиматью писал? А кто читал?
   Я узнал много нового о своих шефах из городского, областного звена и оборвалось все при упоминании партийного руководства, которое тоже читало и текст одобрило.
   После минутной паузы приказано переписать сдесь же, на соседнем столе, упомянуть героический труд молодежи и отдельные недостатки на местах.
   Можно было вспомнить разговор с зам зава отдела, зав общего отдела, зав орг отдела и наконец с секретарем, но они все были на одно лицо, отвергали предыдущую редакцию, одергивали меня за мои воспоминания комсомола 20-х годов, давали свои коррективы, требовали тут же переписать и показать что получилось.
   Поздним вечером, груженные папками вариантов завтрашнего выступления, мы собрались в гостинице. "Мы" были уже не мы, а я и они, отдельно. Смесь суровости, осуждения и сожаления читалась на лицах моих прежних коллег. Все было ясно без слов, завтрашний день должен разлучить нас навсегда. Неудачникам не место в теплой компании. Но вычитка последнего  варианта, наскоро набросанного на чистом месте прошлого шедевра, оставалась последней совместной работой. К тому же общая усталость пока еще объединяла нас, как и желание поужинать поскорее и лечь спать. Решили сначала поесть. Это было ошибкой, как оказалось.
   С самого начала нашего путешествия в столицу, меня одолевала озабоченность по поводу состава делегации. Представители горкома, обкома и крупных предприятий металлургии входили естественно и органично в ее состав, но что там делала комсорг пищевкусовой фабрики? Неужели и там молодежь шефствовала над производством уксусов и горчиц?
Только теперь, вечером накануне заседания ЦК, все стало на свои места, когда представитель молодежи пищевкусовой фабрики достала из своей поклажи бутылек спиртовой эссенции марки "Буратино". Достойный напиток, содержание спирта от 65 до 76 %, а пьется, как ситро упомянутого названия. И приобретается почти без затей. Включить комсорга пищевкусовой в делегацию и ву а ля. Выпили с устатка, потом за комсомол, традиционно за дам, потом за металлургию, за пищевкусовую промышленность и ее авангард - молодежь. После каждой выпивке вспоминали, что завтра нужна свежая голова и пора ложиться спать. Потом еще за что-то, потом пришел зам зава. Тосты стали потише, но партийнее. Потом сменил его зав отделом. Потом следующий иерарх. Все всё понимали, сочувственно пили и утешали, не переживай, мол, бывает. Народное хозяйство нуждается в кадрах, а комсомол основная кузница этих кадров, школа отличная, опыт, связи, шефство, а это что такое, вкусненькое и так далее.
   После всех пришел ветеран движения, Ваня Похлебин. После непродолжительной лекции об истории комсомола с пожеланием завтрашних успехов, ему была предложена водка, ну не эссенцией же поить такого человека! Дедушка Ваня, старейший комсомолец того времени, опрокинул стакан, поискал глазами закуску но, видимо, на ночь не стал наедаться и подхватил стакан эссенции, предварительно нюхнув, ситро, мол, выпил под растерянные наши взгляды.

   Кое-как мы заснули в тревогах о здоровье ветерана и о завтрашнем дне в целом. Анестезия выдалась качественная, во сне я в очередной раз редактировал завтрашнее, или уже сегодняшнее выступление.
   Позднее утро выдалось легким, морозным, казалось все теперь ни по чем.  Не приходя в сознание мы прибыли в ЦК, отметились, удивились свежести наших шефов и вчерашних гостей, порадовались подъемом энтузиазма молодежи перед началом  заседания и заняли места в зале.
   Доклад и первые выступления слегка насторожили меня. Оказалось, я не единственный тормоз научно-технического прогресса. Речь шла о срыве сроков на строительстве атомной электростанции, где комсомольцы не в полной мере участвовали и не до конца осознали. Далее серьезной критике подвергли следующую республиканскую стройку, поскольку молодежь отказывалась отзываться на призывы партийного руководства. Еще пару строек гигантских промышленных объектов энергетического назначения и я стал потихоньку расслабляться. На обсуждаемых стройках в смену выходило столько комсомольцев, сколько их было во всем моем районе, а проблемы рассматривались такие, которые на ум не приходили по масштабности и перспективе. Где-то часа через три, когда с десяток секретарей были изгнаны с работы, трем десяткам объявлен выговор, еще многих просто пожурили, а я уже думал, что напрасно посетил столицу, прогремел призыв заслушать секретаря райкома с родным для меня названием на предмет шефства комсомола над комсомольско-молодежной стройкой коксохима.
  Признаться, я был в растерянности, но собрав остатки сил, подхватил папку с несколькими вчерашними вариантами текста, я зашагал под недоуменные взгляды присутствующих, что за коксохим? В каких газетах писали? Что за парень такой? Чьих будет?
   А я шагал и думал с чего бы начать. Как мелочно, как глупо, как нелепо поднимать вопрос копеечной крупорушки конца 20-х годов с двумястами комсомольцев после обсуждения проблем строек  с десятками тысяч молодых людей. И это только потому, что секретарь принимал школьную молодежь в комсомол и не мог остановить процесс, не мог отослать в далекие рабочие поселки школьников, уходящих на каникулы, последняя среда месяца должна была дать недостающие живые души в умирающее тело комсомола.
   Я оставил в покое заготовленные тексты и начал повествование об многолетней истории коксохима, о Михал Ивановиче Калинине и еще не дойдя до первой точки заметил вскочившие фигуры зава, зама зава, и пары инструкторов. Спектакль превращался в фарс, режиссура проваливалась с треском, в зале проснулись и оживленно завертели головами, мол, вот, дает!
  И только первый секретарь смог взять вожжи в свои руки и направить действие к логическому финалу. И это были не бразды правления, а именно вожжи, грубо останавливая всех
-Михаил, ты скажи, у тебя остались силы работать?
Остались ли силы? Что за вопрос? А кто взносы подтянул? Кто ликвидировал левую картотеку? Кто новую печать сделал, наконец? Кто знамя районное вернул? Но это были не те слова.
-Да сил хватает еще, если бы не...
Я чуть было не разразился тирадой о витринной сущности всех этих рай, гор, обл, о существовании реальных проблем, о тормозе со стороны партийного руководства, о всей гнилой сущности социализма. В общем с катушек я слетел окончательно, и только фраза первого секретаря восстановила статус кво.
- Иди, работай, мы верим в тебя. В то, что ты найдешь силы.
   Дальше  уже совсем другой человек сошел с трибуны и направился на место того, кто только что вставал со своего места, чтобы ответить за шефство комсомола и прочие беспорядки, а теперь шел под завершающие слова заседания.  Дальше наступало осознание того,  что со мной делать. Должны были снять, но не сняли. Наказать, но не наказали. Как бы все было понятно, если бы сняли с работы. А что делать теперь? Сам первый секретарь сказал, мол,  иди, работай.  Что теперь с ним делать? А может первый знал эту дешевую историю с инструктором?
  Уставшие участники действа заспешили по своим городам развивать шефство, усиливать и поддерживать, направлять и преумножать. А что с этим? Что с ним делать?
   А я вернувшись перестал вообще переживать за свое место на троне. Результатом поездки стало полное игнорирование еженедельной накачки в райкоме партии. Парень думает уходить, ну что с него возьмешь? Я поплевывал на горком. Так он же уходит, что вы от него хотите. Я дерзил обкому! Ну, так его сам первый оставил на работе, что тут поделать? А последовавшая проверка из ЦК явилась как к старому доброму знакомому. Старик, как жизнь? Мы в гости к тебе, угостишь?
   Проверки, комиссии были чем-то исключительно авантюрным.   Вот приезжает один инструктор ЦК. Нос кверху, мол, все о вас знаю, справку напишу откровенную, я Крым и Рим прошел, все повидал, во всем разбираюсь.
   
Милый, это ты удачно заехал, на исправление твоего неправильного взгляда на молодежь и на жизнь в целом. Выслушав тираду о том, какие документы срочно подать, я вышел в другой кабинет и оттуда набрал директора своей шахты.
- Анатолий Дмитриевич! Доброго дня, как поживаете?
- Говори быстрей, у меня совещание, что надо?
- Проверяющему надо шахту показать. Он, видите ли, шахтер со стажем. Везде бывал, правда на пологом падении...
- Да какие у них шахты, так, ямы неглубокие! Что они знают, что понимают? Давай, вези, покажем, мало не покажется!
   Далее дело техники развести инструктора на поездку в шахту, на экскурсию, вы же таких шахт не видели. И никаких аргументов против в расчет не брать, и документы посулить только после поездки, и машина подана уже и все на вас смотрят, как вы с простыми шахтерами общаетесь, уже и корреспондент наготове, статьи писать о прибытии важной персоны в наше захолустье. И так далее и тому подобное.
   Выкрутиться никому не удавалось. И вот, везде побывавший инструктор эдаким мажориком движется по шахтному двору и по ходу дела начинает терять былую уверенность.
- А почему на машинах столько пыли? Стоят давно? Не следит хозяин, не лелеет свою красавицу.
- Это он на первый наряд приехал, оставил. А пыль, не пыль вовсе. Коксохим рядом, выпуск кокса идет, водой тушат, с неба коксик падает, это мелкие частицы кокса оседают, лучше вверх не смотреть, обязательно в глаз попадет.
- Да ладно, я бывал на ...ай!
- Я же сказал, лучше не смотреть, там медпункт у нас, девчата мигом вытащат.
- Да я... Уж, ты, царапает как!
- Не надо руками лезть! Медсестра сейчас поможет!
- Да я...
   Спустя несколько минут смазанный вазелином инструктор пытается войти в привычный образ всезнайки.
- А, это у вас нарядная, большая какая. А что там за елка? Лето уже, товарищи, пора елку убрать!- надменно хихикает.
- Её только поставили. Неделю назад.
- Вы в календарь смотрели? В своем уме? Июль!
- Это годовой план мы выполнили, потому у нас новый год в июле! Тогда еще Дед мороз со снегурочкой ходили, с Новым годом поздравляли. Праздник ведь.- Совершенно бесцветно замечаю я и вижу как на лице инструктора улыбка глупее делается.- да мы уже 23 тысячи тонн сверхпланово дали, в счет следующего года.
- Ну вы даете! Это ГОСПЛАН не знает, он вам быстро план поднимет!
- Нет, не поднимет! Железная дорога отстает, вывозить не успевает! вагонов в стране не хватает.
- Ну, у них труд тяжелей, видимо...
- А сейчас и посмотрим, чей труд тяжелей.
  Заходим в баню. Бань на шахте много. Для рабочих одна, для горных мастеров отдельно, для помощников начальников участков еще одна, для заместителей еще, для начальников одна. По одной у главного инженера и директора. По телефону прежде выяснил, где переодеваемся.
- Он у тебя откуда?
- Инструктор ЦК.
- В баню помощников поведешь, хватит ему.
  Баня, как водится на две части поделена. В чистом отделении раздеваются-одеваются. Тут еще холодильник с едой, питьем стоит, столики, прочие принадлежности. И банщица. Все банщицы женщины, но как женщин их никто не признает. Все раздеваются вполне спокойно, как перед врачом, какие тут сомнения? Банщица она и есть просто банщица. Персонал, а не женщина, существо вполне бесполое. А инструктор застеснялся с чего-то. Отсвечивает своими белыми плавками и стоит нелепо стесняясь.
- Раздеваемся, дальше пойдем, оденемся.
- А, может, я в своих?
- Каких таких своих?
- Ну, там что, сильно грязно?
   Вот, дурень, еще испугается в шахту ехать.
- Да не так, чтобы очень, но, производство, все же.
- А, может...
- Давай, не стесняйся, по технике безопасности не положено в своих.
Вокруг прячут кривые усмешки несколько помощников, им с нами на пролаз идти, вот они и дивятся такой дремучести.
   В грязном отделении новый ступор. Не хочу, мол, грязную спецовку одевать. Вежливо всей толпой объясняем, что спецовка чистая, новая, никто до тебя не носил.
-А почему она такая серая?
-А ее постирали и высушили, чтобы мягче была. От этого она и серая. Но, за то, мягкая.
Кое-как оделись. Идем через галереи в ламповую. Навстречу шахтеры топают. Чумазые, глаз не видно. Устремлены в баню.
- Свет сразу на ремень и каску прикрепи, спасатель через плечо пока, а потом через голову, чтоб не потерять.
-А зачем спасатель, опасно?
- Техника безопасности!
   Нам четверым персональная клеть. А жаль, не увидит штурма Зимнего. Дверь закрылась и клеть понеслась, набирая скорость.
- Ой, ой, уши давит! Продуло где-то в дороге.
-Ты нос закрой и слюну проглоти. Поможет.
- Причем тут...
- Давай, давай!
- И правда, помогло. Только не красиво как-то, со слюной.
-Да что тут не красивого, вот, смотри!
   Один наш попутчик слегка плюет в сторону проносящихся канатов и плевок летит в пространстве, то чуть обгоняя, то чуть отставая от клети. Инструктор диковато смотрит на плевок. В нем борется желание повторить фокус с эстетическими устоями.
Видно, что для него все в диковинку, и звон в ушах, и желудок, подымающийся к горлу. Наконец клеть тормозит и вся наша группа выскакивает на твердую почву. Несколько поворотов по вполне чистым, побеленным выработкам руддвора и мы попадаем на квершлаг. Широкий, высокий и светлый от висящих под кровлей фонарей, квершлаг помалу темнеет и уменьшается, а головки рельс вдруг оказываются под ногами единственной дорогой. Спустя какое-то время сворачиваем на свой штрек. Здесь кровля еще ниже. Слева канавка в которой бежит грязный ручей, справа брезентовый рукав вентиляции. Рельсы теперь то появляются, то исчезают под водой. Идти становится сложнее, приходится ногой предварительно нащупывать шпалу и только после этого опираться всей массой. Наши сопровождающие ловко ступают по невидимым шпалам, зная примерное расстояние между ними. Инструктор ступает весьма осторожно, значительно отстает. Я замыкаю шествие, охотно объясняя, как лучше двигаться одновременно глядя под ноги, чтобы не провалиться под воду, вверх, чтобы не удариться о торчащую затяжку, в спину впереди идущему, чтобы не отставать и не потеряться, и не светить коногонкой в глаза тому, с кем разговариваешь. По себе знаю, что последний пункт самый трудный.
 Еще раз сворачиваем, теперь на участок. Штрек зажат, едва проходит вагонетка, поэтому приходится идти пригнувшись, согнув ноги в коленях, цепляясь рукавом за рукав вентиляции и постоянно оступаясь в черный ручеек канавки.
   Впереди партия, несколько проходчиков готовят БУшку к работе. Подходим к забою, рамы кончились, под ногами куча породы, над головой чернеет пустота.
   -Это тупик?
-Это проходка. Вентиляционный штрек должен все время опережать лаву и откаточный. Здесь, на этом участке, проходчики сейчас погрузят породу и будут шпуры бить. Потом отпалят, раму поставят и опять бурить.
Инструктор запрокинув голову смотрит вверх, в пустоту. Каска слетает с головы и повисает на кабеле коногонки. Откуда-то сверху прилетает камень, рикошетом бьет в породину, со звоном стучит вдалеке в раму. Инструктор смотрит на меня и испуганно отходит в сторону.
- Сколько там метров?
- А кто ж его знает! Может десять, а может сто. Пора нам в лаву лезть. Вот сюда, пожалуйста.
- Может, пойдем назад, бумаги смотреть? Или с молодежью общаться.
- Вот, как раз в лаве и пообщаемся.
   Инструктор нехотя отступает, поворачивается спиной и хочет идти назад.
- Лава здесь, под нами.
Инструктор скептически смотрит на небольшую ямку у рельс. С улыбкой смотрит, мол, разводите, черти. Но на его глазах один, а за ним и другой сопровождающий ловко ныряют в эту ямку, нору, и исчезают в ней. Инструктор долго приноравливается и так и сяк, наконец опускает ноги и повисает на руках. В глазах искренний испуг.
-Это, что, так каждый день лазят? А лестницу слабо приделать?
-Будет, будет лестница, еще какая!
   Снизу его ноги принимают ушедшие первыми, ставят на невидимые стойки. Из "ямки" сильно дует, а потревоженная угольная пыль забивает глаза, лезет в нос и рот. У инструктора не хватает рук одновременно держаться за стойки, вытирать лицо и подхватывать сползающий спасатель. Миновав верхнюю печку, один за одним сворачиваем влево, на забой. По согласованию с начальством мы посещаем пласт "Великан". На соседней шахте его мощность больше метра, а у нас 37 сантиметров. Пласт угля круто падает под углом больше 80 градусов и ты работаешь, как в перевернутом пространстве. Перед лицом кровля, спина упирается в почву, слева стена угля, справа ряды крепежных стоек. А 37 сантиметров означает, что временами ты зависаешь распертый между кровлей и почвой, выдыхаешь и чуть падаешь вниз, еще выдыхаешь, если есть чем. и снова проваливаешься. пока не попадешь на тот уровень, с которого начинается поворот к лаве, тогда изгибаясь ты головой вперед ныряешь в ножку уступа и по стоикам бочком побираешься вперед. и так до самого низа, все 120 метров. А там вываливаешься из нижней печки и сигаешь в стоящий вагон, часто заполненный мачмолой, зловонными стоками.
   Инструктор тяжело дышит. С непривычки натер глаза. Но противный характер побуждает его между вдохами спрашивать как проходят собрания, политзанятия. Вот посмотрим сейчас, пролезем по лаве и посмотрим.
   Идем по штреку, сворачиваем на квершлаг и настроение у проверяющего поднимается буквально с каждым шагом. У него появляется интерес к проценту задолженности по взносам, а это верный признак того, что на гора еще рано. Снова сворачиваем на штрек и идем на соседний участок.
- Тот пласт защитный, его нельзя не разрабатывать. В пустоты после выемки угля выходит газ, разгружается горное давление и соседний пласт можно брать легче, применяя механизацию. Вот и посмотрим, как это происходит. Сюда, пожалуйста.
-Да я видел, у нас в Подмосковье комбайны работают, может, лучше пойдем на политзанятия посмотрим.
-Да, да, сейчас пойдем. Вот лестница туда.
  Щитовая лава это те же 120 метров разбитые на панели. Где-то посредине, распираясь гидравлическими стойками щит вынимает уголь из пласта цепным конвейером и сбрасывает его в грузовой лаз. Рядом людской лаз, обитый деревом колодец с лестницей, которая через каждые десять метров перекрыта досками с люком. И по лестнице этой поднимаются по очереди. Один пролет преодолел, в люк влез, за собой закрыл, потом следующий поднимается. Иначе нельзя, тяжел спасатель и коногонка не легка. А ну, как с десяти метров да по голове.
 Что говорить, после подъема на верхний горизонт инструктор уже никуда не торопился. Часто приседал отдохнуть, жалобно смотрел  в глаза, удивлялся, как в таких условиях работать можно, еще и годовой план в июле выполнять.
   Обратный путь по шпалам преодолевался с трудом и частыми остановками. То и дело инструктор останавливался у шипунов - отверстий в трубах со сжатым воздухом - и жадно глотал свежие струи. Путь в клети прошел вообще незаметно. Восторг вызвал кран с газированной водой. И даже банщица уже не казалась женщиной, так, медсестра, персонал.
   Ошибочно мы покормили его в парткоме, благо время уже далеко было за полночь. Тосты за тяжкий труд, приглашения приехать еще, нет, нет лучше вы к нам. Дальше путь
в гостиницу. В машине к инструктору вернулась бодрость духа и он истязал вопросом, куда мы завтра поедем, какие организации смотреть? Машину не позже 8:00, как штык.
 К 8, так к восьми, будет исполнено. Все, по домам, спать.
  На следующий день я пришел в райком к десяти часам. Водитель уже беспокоился, инструктор ждет, небось. Но я позвонил в гостиницу часов в двенадцать. Доведенный до кондиции инструктор трубку не брал. Проконтовавшись до обеда я озадачил комсорга химзавода распорядиться на всякий случай об автобусе на базу отдыха на побережье, вдруг инструктор поумнел за ночь.
   В три часа на телефонный звонок ответили, наконец, но без особого энтузиазма. Приезжай, мол, повидаемся.
   На стук в дверь долго не открывали. Неужели опять заснул? Должен по идее придти в себя давно. И только через минут десять, войдя в номер, поприветствовав дежурными фразами друг друга был заслушан нужный монолог.
- Старик - тогда это было модное обращение, - я все понимаю, и героический труд, и Новый год в июле, и весь наш долбанный комсомол, я не понимаю одного: как шахтеры на унитаз садятся? Ноги абсолютно не гнутся!
Еще бы! 120 метров по лестнице, да 120 метров ползком по лаве, этого только ежедневными тренировками добиваются, а ты, дорогой, с наскока захотел, все, мол, знаю, везде бывал! Будешь теперь бахвалиться и рассказывать, как самоотверженно давал стране угля, мелкого, но много.
  Поправив здоровье и решив, что на одну ревизию для инструктора приключений достаточно, я объявил, что завтра едем на море, на строительство оздоровительного лагеря, с комсомольцами района. И эта новость нашла самое бурное одобрение инструктора.
   
Пришла беда - открывай ворота!
   Семья Никиты и Анны, многочисленная и сильная, рассеивалась по просторам Родины. Старший, Виктор, вышел в управляющие совхозом. Крепкий хозяин, мужик, руководил людьми с умом и уживался и с верхами и с низами. С женой, правда, были проблемы,  но не без урода, как говорится.
   Зинаида работала бухгалтером и уже имела свой дом, мужа, детей.
   Таисия оставалась дояркой, воспитывала двоих дочек. Муж - управляющий совхозом, постоянно отсутствовал дома.
   Славка работал шофером, в то время самое хлебное место. Часто он заглядывал со своим грузовиком, набитым разным добром. "Батя, куда сгрузить?"
   Мишка после армии завербовался в Сибирь. Мастер спорта по борьбе ходил по лезвию ножа рядом с многочисленными бичами и освободившимися урками. В конце концов, нагулявшись всласть, повидав мир, вернулся в село и пребывал, как бы на каникулах, починяя свой мотоцикл.
   Николай быстро рос по служебной лестнице после института и достиг положения главного геолога объединения в Луганской области.
   Нина оставалась с родителями, многочисленными племянниками и женихами.
   Как-то  Виктор заглянул в гости к сестре Таисии и засел с её мужем в саду за столиком. Два управляющих пили и пили долго, до ночи. Когда уже давно пора было спать, а душа все еще рвалась ввысь, измученная застольем Таисия подала последнюю бутылку со словами "когда вы уже напьетесь?!"
   Утром Тая разбудила мужа и сообщила, что Виктор так и сидит за столом и на приглашения зайти в хату и лечь по человечески не отвечает. Ну, не хочет и ладно, может так ему лучше. Прошло еще пару часов, Виктор не шевелился. Тревога росла и Таисия пошла хорошенько потрясти брата. Ну, сколько можно? А брат уже задеревенел совсем. Скорая константировала смерть от отравления.
   Едва прошли похороны, семья восстала против Таисии и её мужа, которого и так недолюбливала. Последнюю бутылку подавала она, а там и был яд. Никакие её уверения не действовали.
   Зинаида слегла с сердцем.
   Михаил пошел на работу в недалеком селе. Однажды, идя с работы, он увидел, как мать тщетно пытается вытащить ребенка из ямы с удобрениями. Лето, жара, ядовитое облако сморило сына, а вслед за ним и мать. Мишка бросился на быручку, достал сына, полез за матерью, но та была грузной и вдоволь намучившись, он подал женщину на верх. Вскарабкаться самому уже не было сил, а рядом никого не оказалось. Вторые похороны в семье добавили горя родне.
   Баба Аня как-то собралась в город на рынок. Автобус весело катил в балку Солодку, а на встречу с горки мчался автокран. Время и случай направили стрелу крана в салон автобуса. Половина пассажиров, сидевшая слева лишилась жизни.
   Дед Никита жаловался на боль в ноге, где с войны сидел малюсенький осколок. Тогда, в войну, на такие ранения внимания не обращали. Как ветерана его положили в госпиталь. Палец отчаянно чернел и терапия не помогала. Пришлось ампутировать палец, потом ступню, потом ногу ниже колена, потом по самые некуда, потом похороны.
   От сердечных проблем при такой жизни умерла Зинаида.
   Развал СССР и расцвет предпринимательства вынудил продать участки и Нина переехала в Антрацит к брату. Внуки и правнуки потерялись в новой действительности.   

    Отец
   Отец много читал, со многими дружил. Чтение освоил в Сибири, в эвакуации, где было вдоволь книг. В гостях тянулся ко всему новому, становясь источником новостей и разных инициатив. Обладая широкими познаниями, был замечательным рассказчиком. Рассказы звучали всякий раз по новому, дополнялись деталями и впечатлениями. Никаких сомнений, что рассказанное происходило на самом деле не возникало. Это имело двоякое значение.
   Как у всякого фотолюбителя у отца скопились обработанные пленки. Однажды он пояснял дошкольнику сыну принципы ркактивного движения, и, как водится, на примерах.
- Принеси машину.
   Я с сомнением посмотрел на него, но получил заверение, что ничего с ней не приключится, поработает "Катюшей" и всё. Метнувшись в залежи игрушек в кладовке, я принес жестяный грузовикна балкон. Был поздний вечер, открывавший широкую панораму с балкона четвертого этажа.Отец приладил обычную  деревянную линейку и установил маленькую золотистую ракетку. Когда ракета уже вполне прочно лежала на линейке и не старалась свалиться, отец подпалил спичку и поднес к ракете. Удушливый дым сначала лениво выходивший из хвоста ракеты вдруг расширился заняв балкон и закрыв панораму. Огонек ракеты, мгновенно прочертивший небо, растаял в далеке. Был ли я в восторге? Это была пора, когда мне запрещалось держать спички в руках, подходить к костру во дворе и упоминать слово "огонь" в своих разговорах.
   На следующий день выскочив утром во двор я поразил детвору сообщением о запуске ракеты с балкона. Тогда уже летали в космос и он вызывал определенный ажиотаж.
-  Откуда же вы её запускали,- соседские детишки пытались совместить рассказ с действительностью.
-  Мы "Катюшу" сделали...
- И где она у вас стоит? "Катюша"!
-  В кладовке! Когда захотим, опять достанем и запустим ракету снова.
   Много лет после этого, когда разговор заходил о ракетах, "Катюшах", кладовках, смех возобновлялся с новой силой.
   Оберегая меня от преждевременной информации  о происхождении детей и зверей, родители поясняли вопросы мифами древней Греции.
-  А как появляются кошки? Вот, они есть, а откуда берутся котята?
- У мамы кошки на животе есть такая молния, когда котята хотят уже выйти наружу, молния расстегивается и они выходят.
   Теперь причиной смеха детворы стала пресловутая молния. Мы с улюлюканием гонялись за бедными животными и искали по очереди означенную молнию. Разочаровавшись в поисках осмеяным опять оказывался я.
   В шестидесятых тема путешествий была модной для книг и журналов. Пигмеи, иннуиты, самоеды, кого только не описывали многочисленные писатели. Дикие люди охотились на слонов, приручали обезьян, ели всякую гадость. Рассказы отца оживляли в нашем воображении происходящее в далеких странах.
   Весной на день, два майские жуки в изобилии становятся нашей добычей. Можно привязать ниточку и наблюдать за полетом почти свободного жука. Можно было посадить его в спичечную каробку и слешать жалобное жужжание и царапание жука.
- А в Африке люди, пигмеи, едят жуков.
-Давай попробуем!
  Во мгновение ока появилась бумажка, вот она уже задымилась, нагревая несчастных жуков...
- Мышко! Домой!
- А он жуков ест!
- Домой!
  Дома пришлось некоторое время доказывать обратное и переживать очередное предательство детворы.
   Всякий раз откуда-то сверху надо мной давлел некий воспитательный момент. Не якшайся с неблагонадежными, с его точки зрения, ребятами, не зажигай костра, под землей газовые трубы взорвутся, не бери нож, зарежут кого-то, а свалят на тебя, гуляй на виду.
   Со временем, даже в его отсутствие, я побаивался участвовать в сомнительных делишках, но... всё же участвовал.  Да и как было этого избежать. Два раза в день на пару часов включалось телевидение. Фильмы исключительно о войне или о шпионах. И игры во дворе также копировали экранные сюжеты.
   Как-то мне по большому секрету покажали настоящий шпионский паспорт с гербом, строками типа фамилия, имя отчество, прописан по адресу и так далее. Я не пожалел отдать настоящий немецкий значек, но каково же было разочарование, когда этот паспорт попал таки на глаза родителям. Оказалось, это был обычный почктовый бланк на посылку. Да, я все время по наивности попадался на удочку моих хитрых напарников. И так продолжалось и во взрослой жизни.Я оказавался на краю пропасти и только чудом не летел вниз.
   На заре развитой демократии, при зачатии кооперативного движения вместо простого человеческого заработка я вляпался в бизнес-историю. Нас было трое, двое бывших номенклатурщиков и представитель полудикой, о богатиой нации без государства, со многочисленныии связями в различных слоях общества. Мы подвизались на ниве строительства дорог. Я одним пальцем напечатал Устав кооператива и на следующий день мы уже праздновали победу. За небольшую плату райисполком выделил нам клочек земли у магазина в заброшенном конце города. Месяца три мы составляли смету, поскольку по расценкам социалистической системы наш баланс даже в ноль не выходил, НЕ СЧИТАЯ ПРИБЫЛИ. Наконец,  употребив весь арсенал угроз, обольщения, ублажения, взвинтив цену квадратного метра асфальта до нужной величины, мы приступили к глввному. Аренда одной машины, одного катка, лопаты с дачи составили основные средства производства. Трудовой коллектив, однако, никак не хотел записываться на сверхурочные. Трудовые подвиги оказались нам не по плечу. Но были мы не безродные, нашлись накомыезнакомых, которые за две недели исполнили всю физичискую составляющую нашего предприятия, удовлетворившись месячной зарплатой.
   Надо сказать, что изначально вклад каждого пайщика был определен как третья часть некой прибыли. И вот, в результате кооперативного движения мы заработали на четыре автомашины "ГАЗ 24 Волга". И тут началось. Дело в том, что четыре на три овершенно не делится, и эта досадная ошибка математики привела к сепаратным переговорам, имеющим целью четыре разделить на два, оставив одного концессионера с носом. ИМ должен был оказаться один из нас. Но кто? Повторилась известная сцена из 12 стульев, кто он такой, он и на две не наработал. Дело кончилось классической стрелкой.
   С нашей стороны был трижды судимый бывший заведующий кафе, цыган по имени Марек, таксист, с чудесным даром бить ногой , как лошадь Пржевальского. Я захватил детскую игрушку-револьвер.
   Противная сторона была представлена ассирийцем турецкоподданным, начинающим уголовником, рыжим представителем народов Севера, Юркой и к моей неожиданности, моим бывшим водителем, бандитом, начинающим жизнь в очередной раз.
   Тепло приветствовав друг друга, мы даже обнялись, и крепко прижались револьвером к ребрам визви. Это ускорило развязку, так что вмешательство остальных участников конфликта не потребовалось. Завершив раздел имущества в пропорции одна и одна тридцатая часть от всего каждому, мы отправились на неофициальную часть заключать мировую под скрип зубов ассирийца.   
   Мне с раннего детства везло на приятелей. Первые два года жизни я провел в доме на улице Горького, в бывшем здании Народного суда. Суд путешествует по разным улицам сколько я его помню и нигде надолго не станавливается. Дом по улице Горького ближе к Авторему после нарсуда долго пустовал. Дом пионеров после суда пустует по сей день. Дворец труда, а после Дворец культуры шахты "Кочегарка" тоже после суда рассыпается.  Так что если кому-то понадобится разрушить какой-то дом, пусть даже дворец,поселите туда Народный суд.
   С одной стороны, ближе к проспекту, был ЗАГС. В другую сторону, к рынку, жили Громенко, чуть дальше Карловы и Польские. Мать часто навещала подружек, поскольку это был период бурного размножения. По два сына было в каждой семье. А чем занимаются женщины, собравшись вместе? Правильно, важными разговорами на злободневные темы. Меня же оставили в комнате на диване, с чем я лично не хотел мириться и как мог просился в кампанию, оглошая квартиру воплями. Саша Громенко был чуть старше меня и справедливо решил, что орущий ребенок нуждается в пище. Терпеливо очистив яйцо, сваренное в крутую, он начал запихивать его целиком, поскольку кусаться я еще не мог. Вскоре мамаши заметили звуковую паузу, верный признак, что случается непредвиденное. У синеющего малыша выковыряли яйцо и включили звук с новой силой. В тот раз мне снова повезло.На долгие годы мы с Сахой расстались и встретились уже в зрелом возрасте на собеседовании. Я шел на должность секретаря райкома, а он был вторым секретарем обкома. О детских шалостях мы не вспоминали. Карьерой я его не догнал. И при развале союза мне практически ничего не досталось, а Саха унаследовал нефтебазу. Но временами бывает, что лучше ничего не иметь. И вот, однажды, когда я осваивал профессию сапожника, Саха ушел в гараж вечером, а утром его нашли в закрытом гараже, вроде как сердце.  Много народу тогда полегло в битве за передел собственности, причем, всё больше знаменитых.   
   Да, передел четырех Волг на этом не завершился. Обиженые продолжали оспаривать справедливость приговора перекладывали свою участь на плечи нового персонала, потом все повторялось и устав от этой кутерьмы я вышел из концессии, оставив приятелям свою долю в многообещающем бизнесе. Они набрали техники, самосвал, каток, автобус(!) рабочих возить. Энергично взялись за устроуство дорог в прилегающих областях, но спустя лет пятьмне позвонили из налоговой, оказалось, я все еще директор и должен свести концы с концами. Мне закрытие кооператива стоило трети зарплаты.
   Прошло еще пару лет. Ассириец отказался от автодорог и вместе с сыном начал заниматься наркотиками. Сначала попробовал продукцию сын и вскоре умер от передоза. Горевавший отец также попробовал, не смог остановиться и лег на кладбище. Автобус поломался где-то под Киевом и был оставлен под забором с уверениями, типа, весной заберем. Может, он и до сих пор там стоит. Скорее всего, был успешно сдан в металлолом. Каток украли в Ростовской области. Самосвал также потерялся. Об этом мне поведал бывший заведующий кафе, приветственно сигналивший всякий раз, проезжая мимо в сытные годы. Теперь он был близок к раскаянию, вернулся к профессии телемастера, но почему-то, был босой. Видимо бизнес не складывался. Алкоголь завершил трудовую биографию бизнесмена.
   Юрка, как и следовало ожидать, сел за какую-то мелочь. Накануне посадки мой водитель, более опытный в таких делах, развел его на целую тысячу, обещая поддержку правоохранительных органов. Деньги были тут же пропиты, после чего была погоня с перестрелкой и закономерный итог - восемь лет на красной зоне. Перестрелка была его слабым местом и освободившись он не долго думая погрузился в модный тогда рекет, который завершился очередной перестрелкой с полным завершением карьеры в конце.

Архивы. Информация.

   Информация. Она пылится в ящиках из-под обуви в виде открыток от времен царского режима до конца семидесятых. Позже это занятие тановится не таким модным. По началу привлекают разнообразные марки, мы их с сестрой отклеиваим для своих колекций. Марки часто рвутся и попадают прямиком в мусорное ведро. Позже ящики с памятью предков становятся обузой и в очередной ремонт решается их судьба.
- Мишка, тебе нужны открытки?
- Какие еще открытки?
- Поздравительные, вы еще в детстве марки с них сдирали.
   Нужны ли мне открытки? Мне мало что нужно, у меня и дома своего снова нет. Есть собака и есть новая попытка начать жизнь с нуля. Открытки? Да ну их.
   Похожая судьба заготовлена для следующих ящиков, теперь уже с фотографиями. Снимки дореволюционных родственников, снимки детские, школьные, свадебные, рабочие моменты, возня с внуками, похороны. Их накоплено несколько ящиков, не считая альбомов с выпускными техникумовскими или институтскими. Их режут на всякий случай ножницами еред путешествием в мусорное ведро.
- Мам, а где фотографии армейские отца?
- А, ты еще не знаешь, она же их выбросила. Оставила себя, любимую, остальные фотки выбросила.
  Вот так в одночасье весь семейный архив уходит в небытие. Что поделать, старость преподносит сюрпризы.
   Куча фотографий потерялась в революцию, гражданскую, мировую, отечественную, в переезде на новую квартиру, осталась в Горловке в 2014 году, погребена под руинами Бахмута в 2022 году. Вот так уходит память, когда уже не у кого спросить, никакой архив не имеет сведений, концы в воду.
   Вдруг, пошла новая волна воспоминаний на различных сайтах. Информация идет косяками, как рыба на нерест. Становятся яснее события, всплывают  подробности далеких лет, накапливается понимание чего-то глобального, генетического. И вдруг, новые катаклизмы уничтожают документы, закрывают сайты, теряют базы данных с потерей винчестера, диска, компьютера. Архивные справки типа "документов за запрашиваемый период в архиве не сохранилось" кажутся безобидным пустяком по сравнению с гигантскими лакунами в истории страны, человечества. Память, от устного рассказа бабушки, до материальных свидетельств повествуемых событий. Вот, решетка на окнах второго этажа, тут была тюрьма, как вспоминала бабушка Шура. Вот, утопающая в мокрую землю ограда неведомой могилы, место расстрела евреев в декабре 1941 года. Вот, заросший камышом ставок, кучи бытового мусора вокруг, это некогда место лодочных прогулок бабушкиной молодости.
   Множество материальных свидетельств поглощено временем, но еще кое-что оставлено. Дом, построенный прадедом, подшивка журнала "Родина", фотографии родни, о которых почти ничего не известно. Остается ждать, когда из небытия выплывет очередной косяк информации с ответами на вопрос кто мы.
   С развитием приборного поиска становится возможным найти какие-то предметы на местах боев. В детстве все это просто валялась под ногами. Мы их собирали, колекционировали , обменивались гильзами, пульками, наградами.  Теперь можно заглянуть в глубь столетий.
   Мы с приятелями выезжаем на места боев. Здесь, между Михайловкой и Федяевкой защитники Горловки в 1941 году несколько дней сдерживали Итальянский экспедиционный корпус. По россыпям гильз нащупаны точки наибоее сильных боестолкновений. Кто-то здесь воевал, кого-то ранило, кого-то убило. Где-то должны быть могилы защитников и захватчиков. На второй год поисков попался дед, пасущий коз.
- А что вы тут ищите?
- Да тут в войну бои были.
- Да, были, тут и там внизу, но тут последние.
- Где же могилы, были же погибшие?
- Были, как не быть. Я тогда поцаненком был, мы с такими же пацанятами лазили тут, собирали барахло всякое. Там дальше блиндажи были, теперь там посадка. Мы кого находили туда стаскивали, камнями закидывали, тут каменоломня ыла рядом, потом сколько-нибудь емлей, мы ж малые еще были, так,  присыпали кое-как и ладно. 
- А итальянцев тоже хоронили?
- Нет, там в селе памятник был, большая могила на Реактивной улице, против аэродрома, там их хоронили и тех, что в селе побили, и отсюда свозили. Ну, а потом ликвидировали могилу, поставили рядом памятник сельчанам.
 - А этих, что тут остались?
- А эти не нужны были. Никому.
   Края посадки завалены всяким бытовым мусором. Невдалеке свалка городская, но сюда было, видимо , ближе. Чуть в глубине остатки блиндажей. На четвертый год нашли останки защитников, десять человек.  Один без ноги. Поразил солдатский котелок с засохшей кашей в середине.
   В центре города стоит танк, у каждого района есть свой районный памятный комплекс. Но ни в каком из них никто не похоронен. Символ. Настоящие могилы защитников города были интересны только нам спустя шестьдесят лет.
   Как-то так вышло, что я побывал на местах боев 47 стрелкового полка 15 стрелковой дивизии в которой воевал мой дед. Позже на месте боев на Крымском полуострове. Документально участие в них деда подтвердилось спустя несколько лет.
   И вот запросы в ЦАМО, на которых стоит стандартная отписка "документов 15 СД за указаный период в архие не хранится".   
   Горловка.Память
   Память странная штука. Прошло почти шестьдесят лет и тут вспомнилась дорога от дома к бабушке Шуре. Вот я поднимаюсь по проспекту, тогда еще узкому, с редкими машинами и единственным автобусом через центр. Я уже не прыгаю по парапету у магазинов и кулинарии, уже не солидно. Только у магазина «Одежда» я вспоминаю более ранний возраст и свой наивный вопрос без ответа. В витрине темнокожая женщина в нарядном пальто. Вопрос простой. Почему она черная. Негритянский манекен в Донбассе. Ну, ладно, я пересекаю площадь и сворачиваю на Комсомольскую. Здесь на секундочку я задерживаюсь у витрины. За ней в торце магазина огромный аквариум с большими рыбами. У прилавка очередь домохозяек пенсионного возраста, продавец с безучастным лицом, второй с большим сачком ловит рыбу под запросы публики.
- Вон того, губатого, давай, давай, уйдет!
   Но маска на лице не шелохнется, ничего не двинется, только мерное покачивание сачком в гуще рыбного косяка. Толпа азартно подсказывает, в какую сторону нужно зачерпнуть, но продавец вынимает сачек с тем, что попало и перекладывает улов в большое эмалированное корыто. Покупатели разочарованы, губатый ушел. Задние напирают и всё повторяется снова. В очередной раз мне надоедает смотреть одно и то же, и , вообще, я, пожалуй на стороне губатого карпа, которому необъяснимо сегодня везет. Дальше иду до поворота на Академика Павлова и сворачиваю налево. Справа водолечебница, в беседке люди в полосатых халатах стучат в домино, в глубине мелькает белый халат персонала. Слева забор с злющим псом, неожиданно упирающего орущую пасть в щель между зелеными досками. Я уже не сильно его боюсь, бабушка научила совать псу кукиш, от чего он разрывается еще больше, но я уже далеко от зеленого забора. Дальше детский садик с забором, как в фильме «Город мастеров». Я всматриваюсь в пики забора, на одной из них повесили инженера перед войной. Война, естественно, Отечественная, о других многочисленных войнах, ведущихся по периметру СССР с его инициативы я еще не знаю. А убили конечно бандиты.
   Дальше, у Вычислительного центара начинаются два варианта, любимый и не очень. Вправо дорога ведет мимо особняка Раевкого, профессора медицины, того что спрятал после революции золото в стене. Брал ведь за прием золотой пятеркой. Но дом в войну приглянулся немецкому офицеру. Под присмотром денщика советские военнопленные ведут перестройку, а вдова профессора прибежала к бабушке в ожидании катастрофы. Найдут золото и наверняка повесят. А не повесят, так себе всё равно заберут. Но не случилось. Может золото и до сих пор там, думаю я. С правой стороны во дворе дома по переулку техническому в огороде, тот самый колодец, в который так смешно приглашал прыгнуть итальянский часовой.Свернув в проулок я миную длинный дом со злым гавкучим псом, ох уж эти псы, следующий дом наш.
  Но чаще всего у ВЦ я иду вправо, у дома Щибри сворачиваю снова вправо. Кто сегодня помнит этих завмагов, завбазами, повелителями Пассажа и рынка? Они за малое время разработали схемы личного обогащения, да такие прибыльные, что бумажные деньги их уже не интересовали.  Денежную массу они меняли на золото и предметы искусства так энергично, что золотые червонцы царского образца начали штамповать в Турции и контрабандно ввозить в СССР. Когда наступил кризис жанра, Хрущев всех их арестовал и многих расстрелял, но большинство после аппеляции в Верховный совет получило свои 25 с конфискацией имущества. Многие вернулись и жили сапокойно, а некоторые еще на стадии следствия потеряли здоровье, а несколько позже и жизнь. Парализованного Щибрю привозили на каталке к его дому и показывали рукой в сторону пытались узнать, где тот спрятал свои сокровища. Кто теперь помнит этих Мировых, Новошицких, Фейгиных, Потапенко? С ними ушла целая эпоха предвосхищения коммунизмом. Это были люди. Разными путями они добирались до кормушки, распределителя, как бы не называлась груда жратвы и других материальных ценностей, и повторяли то, что уже бывало в прежние столетия и годы. Они становились на короткое время собственниками,  и азартно придумывали схемы, как на свой кусок хлеба намазать чужое масло. О, это были люди. Только один пример  для осмысления ходов и уверток, применяемых кем-то для коррекции судьбы.
Подростком Иван Потапенко из Полтавской области выселялся с семьей в отдаленные места за крупное прегрешение - они были зажиточными, насколько этот термин применяется к крестьянам, своим трудом кормившим свои семьи, то есть  кулаками, с приходом комбедов, потерявших всё. Родители уже исчезли в кутерьме строительства молодого государства. Бабушка, сопровождающая его на погрузке, отпросилась у часового помолиться. Это была критическая точка, которая разворачивала время в сторону жизни, поскольку погруженные в поезд исчезли навсегда. Молитва затянулась на столько, что поезд, увозящий односельчан, отошел от станции, караул разошелся, впереди была другая жизнь.
   Правдами, неправдами, бабушка с внуком добрались до городов Донбасса, где как с Дона, небыло выдачи властям. Хутор Стенки формировался по принципу двух стен и крыши из чего попало. Так выростал барак под одной крышей, часто без передней стенки с входной дверью. По полу весной, осенью и при сильных дождях  тек ручей. Здесь Иван пробовал зарабатывать привитыми в семье навыками клепки кос, заточки тяпок и другими крестьянскими забавами. Вскоре пришла война и остатки лета и осень пришлось побаиваться мобилизации, но на хутор Стенки, равно, как и на другие собачевки вокруг многочисленных шахт, советская власть не совалась. Если, скажем, убегал вор и за ним гнались по горячим следам, черта строений хутора становилась границей, за которой никаких поисков, в виду невозможности,  не велось, никто никого не выдавал.
   При немцах перебивались кое-как и кое-чем, а при освобождении снова спасала география собачевки. Когда же народ вернулся к строительству коммунизма, Иван стал работать грузчиком на продовольственном складе. Пока еще не хозяин, Иван боролся с голодом воровством и однажды попался, получив законный первый срок.
   К оскобождению картина мира несколько изменилась и Иван нашел себя в фотографии. Один из воевавших родственников привез из Германии фотоаппарат на треноге. Иван вошел в состав артели инвалидов «Стальной канат», которая наследовала фотографию в Никитовке с дореволюционным стажем. Когда-то её открыл некий Роговской, но за период революции, гражданской, отечественной и прочих катаклизмов сохранилось лишь здание с большими окнами, и дочь. Танкист Чегринец после госпиталя в 1948 году женился на ней, а впоследствии вокруг собрались безногий Володя, начинающий фотограф Иван, еще несколько инвалидов, поделившие город на части для запечатления трудовых подвигов народа.
   Иван, неведомыми путями, договорился с директором шахты Кочегарка оказывать фотоуслуги трудящимся. И тут понеслось. Удостоверения с фотографией с уголком менялись на аналогичное без оного, затем с поворотом головы влево, потом вправо, 3х4, 4х5, 6х9, и так далее. А на шахте до пяти тысяч рабочих, да на соседней станции, да в выходные у Сталинского универмага. А потом внезапно профиль меняется на управление базой, овощной, но видимо, без судимости на такие посты и тогда нельзя было. Осенью овощи закупаются не только у производителя, но и на собственной базе тоже. То есть полная база овощей, но по бумагам их нет. Зато на рынке стоят свои продавцы и не спешно продают по базарной цене. К весне цена на овори утраивается, а их по прежнему нет, а на рынке цена вообще запотолочная. Эх, так бы жить и жить, но вдруг Хрущеву захотелось порядок навести и последовали аресты с конфискацией и расстрельные статьи. Иван вовремя написал Сидору Ковпаку, Председателю Верховного Совета Украины, и заменил высшую меру на 25 лет лагерей.
   Жаль, что ушло золота 14 килограммов и всякие цацки, но жизнь по прежнему стоила дороже.    Если бы родня, отъезжающие навеки в отдаленные места Севера, знала, что у отставшего с бабулькой от поезда пацана через тридцать лет будет 14 килограмм золота, выселение уже бы не казалось таким печальным случаем. 
Нынешние крадут во много раз больше, такова диалектика, но это уже совсем другая история.
Итак, свернув  к рынку, я силюсь разглядеть трофейный автомобиль, черный, с блестящим бампером и решеткой с зеркальным блеском. Но автомобиль стоит во дворе не часто, обычно взгляд упирается в закрытый гараж. Теперь последний поворот направо и я у цели. Дом на четыре хозяина, можно зайти во двор от Куринных, а можно от татар. Но у татар во дворе пес Акбар, хотя и на цепи, но стоит ли доверять её длинне.
   Напротив двери в квартиру небольшой огород, честно поделённый на полезное для живота и полезное для сердца.  Для живота растет большая яблоня белый налив, за ней такая же большая абрикоса, между морковь, помидоры, зелень Напротив цветник, это для сердца, там гладиолусы, георгины, астры. Но потом для живота большая слива с сочными бело-розовыми медовыми лодами, а за ней грядка клубники, которую нам доверяют вечером поливать из шланга. За огородом два сарая стенка в стенку. Один под дрова, другой служил летней кухней. За сараями калитка в заборе, ведущая напротив, к бабе Наде, сестре бабы Шуры и Любы. А если пойти к рынку, увидишь сапожную будку. Здесь на стене ходики с кошачьими глазами, поглядывающими в такт маятнику из стороны в сторону. Здесь в войну сапожничал секретарь подпольного обкома партии Щетинин.
   Ожившие фотографии.
И так, с детства было известно, что пока отец учился в Николаевском авиационом училище, первую учебную практику он проходил на паруснике «Товарищ», белоснежном, красивейшем судне, на котором каждый день курсанты после завтрака одним чаем, драили и без того ослепительно блестевшие бронзовые части.   
   А вторую практику проходили на подводной лодке. Фото в тесном пространстве лодки с другим  будущим летчиком, круглые перегородки между отсеков. Все было привычно и логично, хотя возникал вопрос, что они делали на подлодке? Но объяснения вполне устраивали, мол, они же летчики морской авиации.
   Это произошло спустя тридцать лет после его смерти. Я взглянул на известную с детства фотографию и с удивлением заметил, что у обоих курсантов на плечах лейтенантские погоны. Как я раньше этого не видел? Спросить не у кого, 

  Финал
   Я пообедал, посмотрел пару, тройку серий о Коломбо, полистал новостые сайты и тут до меня дошло, что ту странную машину я встретил три раза. Три раза менее чем за час.  Я вспомнил последние два раза. Это было в заводском районе и напротив пенсионного фонда. Где же я видел ее в первый раз? Обычно, я мучительно вспоминаю утраченные детали, пока вся картинка не сложится вместе, но теперь дискомфорт приносило то, что я только спустя несколько часов, только находясь дома, только частично вспомнил эту машину. Как же я постарел! Как же расслабился. Неужели та паранойя из далекой прошлой жизни наконец кончается? Теперь я буду жить как и многие мои сограждане, чей мозг не фиксирует совпадения лиц, машин, предметов, чья жизнь не отравлена конспирацией, постоянной потребностью проверяться, подозрительностью к новым контактам. Это совсем не плохо, жить как все. Это опасно, жить как все. Это не выносимо, жить как все.
   Чужая кровать, чужой дом. Я уже совсем привык к переменам, мне уже практически не важно, попаду ли я в свой дом, усну ли на своей кровати. Да и не важно это совсем, вообще не важно. Я все больше лежу и какая разница, в какой кровати тебе тепло.
   А проклятый старик все пристает со своими вопросами. И нет с ним никакого слада. Почему то, почему это, а где был, а что делал?
   И что тут скажешь? Да не помню я уже! Что-то было, что-то не хочу вспоминать, что-то уже не вспомнить никогда. Если бы по другому? Возможно ли? Что бы изменил? Что вообще можно было изменить? Да, надо было оборвать провод, ведь хотел же. Надо было...
   Я перепишу!
Я обязательно перепишу!
Если откроется дверь.