Витька, Витюша, Виктор Гин

               
    Долго не мог подступиться к этому тексту. Бывает же так, что труднее всего писать о человеке, которого хорошо знаешь, с кем дружишь, или дружил многие десятилетия, был свидетелем его пути к успеху и трудностей на этом пути.  К тому же потрясение после получения от его жены Эллы печального сообщения ещё не улеглось. И непонятно, уляжется ли когда-нибудь. Помните, как у Маяковского в поэме «Ленин»: «резкая тоска стала ясною, осознанную болью»?  Виктор ушёл из жизни в предпоследний день февраля. Мы, близкие его друзья, узнали об этом в тот же день буквально через несколько минут. А на следующий день эта печальная весть прокатилась и по интернету. Кто-то из блогеров назвал Виктора поэтом-песенником, добавив при этом эпитет «легендарный». Что весьма справедливо. Ибо некоторые песни, написанные на его стихи, покорили сердца миллионов людей. Однако уточню: Виктор всё-таки поэт, прекрасный поэт, к тому же ещё и драматург.
 Наше знакомство, переросшее в дружбу, берёт начало в 1959 году. Оба мы были студентами Ленинградского финансово-экономического института (ЛФЭИ), и впервые увиделись на заседании литературного объединения. Его вёл преподаватель института, к тому же и литератор Анатолий Филиппович Трубачеев. Людей на том заседании было чуть больше десятка. В основном, девушки. Свои стихи читал невысокого роста паренёк с характерным семитским профилем – Виктор Гинзбурский. Тогда я и представить себе не мог, что он станет моим другом на всю жизнь. Запомнилось тогда его посвящение институту:
„В самом центре Ленинграда,
где проспект шумит,
за решётчатой оградой
институт стоит.
И в него порою ранней
ходим я и вы,
ВУЗу этому названье
ЛФЭИ“.
   Что-то Виктор читал ещё. Что именно, уже не припомню. А вот то, что после читки началось бурное обсуждение его стихов, я хорошо запомнил, так как атмосфера в аудитории
быстро накалилась. Помню, как набросились на молодого стихотворца присутствующие „критикессы“. Точь-в-точь как у Дмитрия Кедрина: «У поэтов есть такой обычай – в круг сойдясь, оплёвывать друг друга». Виктору пришлось выслушивать и заслуженные замечания и отбиваться от незаслуженных, и притом высказанных в весьма недружелюбном тоне. Этого он уже не выдержал. Не дождавшись окончания обсуждения, ушёл, ни с кем не
попрощавшись. В дальнейшем, хоть изредка он и приходил на заседания ЛИТО, но «своего» там не читал. Слушал других.
   Учились мы на разных факультетах. А виделись иногда в коридорах института.  При встрече перекидывались незначительными фразами. Я был приезжим, жил в общежитии, которое было во дворе института. Виктор был ленинградцем. Он спросил у меня однажды, откуда я приехал. Я сказал, что из Гомеля. «Ба! – воскликнул Виктор. – Я же в Гомеле родился». Так мы выяснили, что являемся земляками. Несомненно, это очень способствовало закреплению нашего общения, а в дальнейшем и дружбе. Виктор посещал и другие литературные объединения – их было много в городе. Наиболее известное из них - под руководством поэта Глеба Семёнова, которого Евтушенко назвал «поэтом не случайных слов и мыслей». Семёнов был членом правления Союза  писателей и отвечал за работу с молодыми литераторами. Попасть в это объединение было сложно. В 60-е годы его членами были Александр Кушнер, Глеб Горбовский,  Виктор Соснора, Александр Городницкий, Яков Гордин, Нина Королёва, Михаил Яснов и другие не менее талантливые молодые люди. Виктор не был членом этого объединения, но часто посещал его.  Однажды он и меня взял с собой. А постоянно Виктор ходил к поэту Сергею Давыдову. К нему ходил и Женя Шлионский, один из друзей Виктора, тоже член нашего институтского  ЛИТО.  Женя в               
дальнейшем прославился тем, что песню на его стихи – «Держи меня, соломинка!» – пела Алла Пугачёва. Песня стала шлягером. А Женя ушёл из жизни совсем молодым – в 49 лет.               
   Виктор был довольно известным среди молодых литераторов города. Его часто приглашали на «камерные» читки у кого-то дома. Часто он брал меня с собой. Помню, на одной из квартир в доме на улице Рубинштейна мы слушали стихи только что вернувшегося после службы в армии Семёна Альтшулера, ставшего со временем известным писателем-юмористом Семёном Альтовым.  Помню, что Виктор познакомил меня ещё с одним интересным поэтом – Михаилом Гурвичем, в последствии ставшим детским писателем Михаилом Ясновым. Теперь-то я отдаю себе отчёт, что Виктор вводил меня в литературные круги Ленинграда с пониманием, что мне, провинциалу, было бы сложно заводить такие знакомства. Да и как поэт, я ничего из себя не представлял. Это я понял сразу, сравнивая свои стихи с теми, что пишут Виктор и другие авторы. Моим жанром в те годы, в котором я себя более-менее уверенно чувствовал, был юмор – афоризмы, фразы, парадоксы. И именно в этом жанре у меня и «случилась» первая публикация в мае 1962 года в газете «Вечерний Ленинград». Никогда не забуду, как Виктор радовался этому „случаю». Вообще-то, моему другу в большой степени было присуще – радоваться успехам своих друзей. Когда же несколько моих миниатюр появились на 16-й полосе «Литературной газеты», Виктор представлял меня незнакомым людям примерно так: автор «Клуба «Двенадцать стульев» «Литературной газеты». Сейчас даже трудно представить себе, какой популярностью в те годы пользовалась «Литературка». И особенно 16-я страница.               
      О своём детстве в годы войны Виктор не любил рассказывать. Во-первых, когда началась война, он был очень мал, чтобы что-то помнить. Во-вторых, в его душе судьба его семьи навсегда оставалась незаживающей раной. Более подробно об этом периоде своего детства он узнал из письма его матери Софьи Михайловны Илье Эренбургу, в котором она писала о
своих с двумя малолетними детьми злоключениях на оккупированной немцами территории. Эта тема нашла отражение в таких горестных строках Виктора:
„О детстве сказать не могу ничего:
Война Мировая украла его,
Убила,
разбила,
развеяла в дым,
И нет обелиска над детством моим“.
  Какие-то подробности всё ж всплывали в его памяти, хотя, когда началась война, было ему всего два года и пять месяцев. Он мне рассказывал, как мать ежедневно брила ему головку, чтобы не были видны на ней чёрные волосики. Брату Леониду, который был на два года старше, эта процедура не требовалась – его волосики были русыми. Помнил Виктор также, что какие-то люди сдёргивали трусики с него и брата – смотрели не обрезаны ли мальчики.
Кое-что в нашей с ним детской судьбе военной поры было общее. Мы - с матерью и сестрой тоже бежали из Гомеля при наступлении немецкой армии. Нам повезло – мы не попали в оккупацию и добрались до Урала. Но в Гомеле остались мои бабушка и тётя. Их постигла печальная судьба родных Виктора, о которых он писал:
„Под Гомелем где-то, невинно убита,
Лежит моя бабка по имени Гита».
Немного подальше, в растоптанной Польше,
Расстрелянный дед мой по имени Мойша.
А пишущий эти нехитрые строки
Живёт-поживает на Ближнем Востоке
За дедушку Мойшу, за бабушку Гиту.
Никто не забыт, и ничто не забыто“.
   Могу предположить, что его и мои родственники лежат в общей расстрельной могиле, ибо в Гомеле всех евреев фашисты вели одним путём к месту казни. Что касается письма матери Виктора Эренбургу, то оно по неизвестной причине осталось не отправленным. Виктор нашёл его в архиве Софьи Михайловны после её смерти. Оно является важным документом о подвиге матери, спасавшей себя и своих детей на оккупированных гитлеровцами территориях Белоруссии и России. В этом письме Софья Михайловна рассказывала, как они голодали, как скрывались у случайных, незнакомых людей, как спасались бегством, когда их выдавали, переезжая из города в город в товарных вагонах, один раз даже вместе с лошадьми. Я хорошо знал Софью Михайловну, и мне трудно представить себе даже сейчас, сколько страданий перенесла эта невысокого роста, хрупкую женщина, скитаясь в течение двух лет по территории, занятой фашистами, когда каждый день для неё и её детей мог стать последним! 
   Это письмо-документ опубликовано полностью на сайте https://mishpoha.org/o-
erenburgu.
   И недаром самая известная песня Виктора, посвящена маме. А самым главным праздником семьи Гинзбурских на все годы оставался День Победы – 9 мая.
   Первый успех к Виктору пришёл в 1966-м году, когда в подборке молодых поэтов был
опубликован цикл его стихов в журнале «Юность». Затем была публикация в ленинградском журнале «Нева». Перед тем тамошний редактор сказал ему: «Что это у вас за фамилия,  Гинзбурский, не по правилам русского правописания? Не взять ли вам псевдоним?» Виктор вынужденно согласился. И именно в «Неве» и была его первая  поэтическая публикация под псевдонимом Виктор Гин.
   По окончании института Виктор получил направление на работу в город Гусев Калининградской области. В городе было литературное объединение «Родник». Им в течение 16 лет руководил Илья Баевский. Он не был профессиональным литератором, но очень любил поэзию и сам писал стихи. Бывший фронтовик, он собрал вокруг себя талантливую гусевскую молодёжь. Члены объединения выпустили совместный сборник стихов и назвали его по числу авторов – «Одиннадцать». Стихи моего друга тоже вошли в тот сборник. Виктор тепло отзывался о руководителе за его чуткое отношение к каждому члену объединения. Живя в Гусеве, Виктор поступил на заочное отделение филологического факультета Ленинградского университета.
   Когда Виктор вернулся в Ленинград, мы с ним какое-то время работали в вычислительном центре ленинградского объединения «Электросила». И я был свидетелем, как мой друг решал (и всё-таки решил!) и профессиональные, и
творческие, и семейно-бытовые вопросы одновременно – а они буквально наслаивались один на другой, пока он не вышел на простор свободного творчества, став членом Ленинградского комитета профессиональных драматургов, переименованного позже в Союз профессиональных литераторов России. В большой степени для перехода его на эту стезю, в дополнение к его несомненному таланту, способствовала душевная атмосфера в семье, которую помогала создать его жена Элла. В их доме всегда тепло принимали гостей. А гостей бывало много. Для таких вечеров Виктор с Эллой выделили один день – пятницу, и такие встречи стали известны в городе как «гинзбурские пятницы». Приходили на них не только литераторы, но и художники, композиторы, исполнители. Вспоминаю бывавших там поэта и переводчика  Василия Бетаки, поэтов Евгения Шлионского, Николая Данилова, композиторов Виктора Плешака и Владислава Соловьёва, актёра и драматурга Валерия Зимина, исполнителя цыганских песен Александра Чёрного...
   В начале семидесятых Виктор попал в ситуацию, о которой в народе говорят: «Не было бы счастья да несчастье помогло». А случилось вот что. Его друга, поэта Николая Данилова, арестовали за антисоветские стихи и на суде приговорили к двум годам принудительного лечения.               
Виктор на этом суде выступал в качестве свидетеля. И со свойственной ему прямотой он назвал судебных медиков, которые поставили подсудимому диагноз, грязными людьми. Этого оказалось достаточно, чтобы Виктору было отказано в издании его сборника стихов в Лениниздате, а также в публикациях в газетах и журналах. Но Виктор не опустил руки. Он стал посещать песенную секцию Дома композиторов. Там-то он и познакомился со студентом композиторского отделения Ленинградской консерватории Владимиром Мигулей. Первая же их песня «Поговори со мною, мама» стала, не побоюсь этого слова, судьбоносной для них. Собственно, как и для исполнительницы Валентины Толкуновой. Благодаря этой песни они стали лауреатами конкурса Песня-74. Это было сенсацией в песенном «производстве». Ибо три практически мало кому известных автора (а исполнителя я тоже   причисляю к авторам — кто же ещё покажет «товар» лицом?) стали лауреатами такого престижного конкурса. Этот успех способствовал тому, что на Виктора обратили внимание многие композиторы и исполнители. Он становился всё более популярным поэтом-песенником. С ним стали сотрудничать композиторы Валерий Гаврилин, Вячеслав Добрынин, Евгений Дога, Игорь Лученок, Яков Дубравин, Вячеслав Малежик, Георгий Мовсесян, Владимир Шаинским, Александр Морозов... Студия грамзаписи «Мелодия» выпустила 80 пластинок с песнями на его тексты. Ну а исполнители... всех не перечислить. Назову некоторые имена помимо Валентины Толкуновой. Это — Эдита Пьеха, Валерий Леонтьев, Анна Герман, Иосиф Кобзон, Валерий Ободзинский...
   Надо отдать должное моему другу — он был очень музыкален. Музыкальны были и его стихи. Зачастую он приходил к композитору с уже готовой мелодией.
   Писал Виктор также пьесы, либретто в стихах и зонги по мотивам романов Лиона Фейхвангера «Испанская баллада и Леонида Андреева «Дневник сатаны», рассказа Стефана Цвейга «Амок»», а также сказки Гофмана «Золотой горшок». Опера «Амок» на музыку композитора Бориса Синкина была поставлена в оперных театрах Петрозаводска с участием артистов Мариинского театра и Волгограда. На либретто по «Испанской балладе» была написана музыка композитором Сергеем Колмановским. Эта опера под названием «Альфонсо и Ракель» исполняется в Германии в концертном варианте. Эти драматические произведения вошли в его сборник «Пьесы. Либретто». За эту книгу в 2010-м году Виктор получил звание Лауреата литературной премии Израиля имени Давида Самойлова.
     Живя в Израиле, в Иерусалиме, Виктор по-прежнему писал стихи и тексты песен. Естественно, на русском языке, сотрудничая с русскоязычными композиторами. Он и его песни не забыты в России. Они звучат на радио и по телевидению, их включают в художественные и документальные фильмы. Дом его, как это было и в России, по-прежнему был гостеприимным. Российские исполнители, будучи на гастролях в Израиле, приглашали его на свои концерты, бывали у него дома в Иерусалиме. Чаще всего он встречался с Валентиной Толкуновой, которая неоднократно приезжала в Израиль.
    Отдаю себе отчёт, насколько поверхностны эти мои заметки от моём друге. А ведь были у него и хобби, и увлечения. На первом месте я поставил бы рыбалку. Виктор был заядлым рыболовом. Живя летом в дачном посёлке Усть-Нарва, он едва ли не каждое утро отправлялся на реку Нарова с удочками и другими снастями. Один раз и я составил ему компанию. А как он любил наши северные леса! И сбор грибов в них. Вспоминаю, когда он находил поляну, усеянную грибами, будь то белые или моховики, он раскидывал в стороны руки и громко заявлял: «Всё моё, всё моё!» Конечно же, это была шутка, но я всё же старался обходить стороной его находки, давая  другу в полной мере ими насладиться. Из спортивных игр он был предан волейболу. При его невысоком росте он умудрялся во время игры выпрыгивать выше сетки.
  Но коль я веду речь о поэтическом наследии Виктора, хочу привести целиком несколько стихотворений, которые мне особенно близки и дороги. Они вошли в его поэтические сборники».  А кто захочет более полно познакомиться с поэзией Виктора Гина, могут зайти на его страницу в stihi.ru 
Из автобиографии
Родился я в 39-м.
Остался жив, не стал солдатом,
Окончил университет.
Работал пионервожатым,
Учителем и кандидатом
В литературу. Я – поэт.
Мои написанные песни
То умерли, то вновь воскресли
И ждут грядущих похорон.
И вот стою, глотнувший славы,
У всем известной переправы,
Но не торопится Харон.
*  *  *
В Петербурге, а не в Ленинграде
(Не один и тот же это город)
Не осталось, с нежностью во взгляде,
Никого, кто был когда-то дорог.
В Ленинграде, а не в Петербурге,
Где жила поэзия, не проза,
Я ходил в распахнутой тужурке
И не знал ни ветра, ни мороза.
В Петербурге, а не в Ленинграде
Зябко мне теперь и одиноко.
И, хотя он в царственном наряде,
Всюду веет холодом из окон.
К Ленинграду, а не к Петербургу
Я любовь хранить не перестану,
И пускай простится мне, придурку,
Я таким пред Господом предстану.
Сны о Петербурге
Снится чудный сон мне порою:
Богатырский конь предо мною.
Моего он ждёт приказанья,
Говорю ему пожеланье:
Унеси меня, Сивка-Бурка,
К разводным мостам Петербурга,
Окуни в туман белой ночи.
Мне в разлуке жить нету мочи.
И вздымает конь мой могучий
Выше снежных гор, выше тучи.
Недалёк уже миг свиданья:
Вижу я дворцов очертанья.
И когда я вниз опускаюсь,
Почему-то вдруг просыпаюсь.
Ускакал мой конь, сон растаял,
А тоску и боль мне оставил.
                6
*  *  *
Я живу в Ерусалиме.
Се ля ви.
Если хочешь насолить мне,
Насоли:
На судьбу свою посетуй
И на грусть:
– Разбросало нас по свету...
Ну и пусть!
В тихий домик у залива
Не зови.
Я живу в Ерусалиме.
Се ля ви.
Без друзей, без интереса,
Не любя.
Я ведь сам себя отрезал
От тебя.
Не гнездятся на оливе
Соловьи.
Я живу в Ерусалиме.
Се ля ви.
А дом снесли...
А дом снесли. Снесли, представьте, дом,
Где впятером, а позже вшестером,
Вдыхая коммунальный пьяный бред,
Мы жили ровно двадцать восемь лет.
Над домом всем хозяйством нависал
Гудящий дурнопахнущий вокзал,
И вечно паровозный чёрный дым
Висел над родовым гнездом моим.
А по ночам, конечно, по ночам
Вокзальный репродуктор нам кричал,
Что каждая минута дорога:
Мы уезжаем к чёрту на рога,
И до утра куда-то нас везли.
И вот, представьте, этот дом снесли.
Мой дом, мой первый университет.
Сюда, во двор, в любое время суток
Бомжи вели с вокзала проституток
И уводили в арочный просвет,
Где громоздились дровяные склады.
И пацаны безумно были рады
Подглядывать по щелям и углам
В дворовом этом университете.
Зато могли избавить наших мам
От всех легенд про то, откуда дети.
А по субботним и воскресным дням
Нетрезвая играла здесь гармошка.
Девчонки в скороходовских сапожках
«Цыганочку» плясали и фокстрот,               
И с Лиговки скучающий народ               
Валил на этот странный тарарам,
Дразнящий и весельем, и теплом.
И вот, представьте, дом пошёл на слом.
Я помню привокзальные дворы:
Гигантские цыганские шатры,
Младенцев рёв и семиструнный плач –
Цыганский табор в поиске удач.
Я приходил за песнями сюда,
Где мне никто не причинял вреда,
Где в шутку говорили мне «ты свой,
Давай мы заберём тебя с собой».
А чаще привокзальные дворы
Служили нам площадкой для игры
Шнурованным мячом, живым едва,
И счёт был сорок восемь-тридцать два.
Ау, мой первый университет!
Но дома нет...
*  *  *
Мы души спалили безжалостным солнцем.
Давайте поплачем – причина найдётся,
Засохшие души омоем слезами.
Давайте поплачем о тех, кто не с нами.
Печаль от потери напрасно мы прячем.
Не надо стыдиться, давайте поплачем
Легко и свободно, обильно и долго,
Без робости всякой, без всякого долга.
Давайте поплачем светло и сердечно,
Что нежности мало, что жизнь быстротечна.
Август 2021
* * *
Не столько небо, сколько облака,
И нет, не море, а скорей река, -
Вот, что меня волнует неизбежно.
Я их люблю таинственно и нежно
И объяснить, пожалуй, не смогу,
Но облака и реки, я не лгу,
Меня влекут к себе и за собою.
Я полон сказкой бело-голубою
И каждый раз не знаю, что со мною:
Я на земном, небесном берегу?
Май 2025