Глава третья. Любовь и влюбленность

Глава третья
Любовь и влюбленность


Наша судьба складывается, в том числе, на основе ряда случайностей. Однако существует и другое мнение. Так, известный телепат Вольф Мессинг утверждал, что случайностей в жизни не бывает и события, встречающиеся в нашей жизни, предопределены заранее, то есть они имеют закономерный характер. В течение своей жизни я сумел неоднократно убедиться в его правоте.

* * *
В молодости я очень любил играть в шахматы, и поэтому моими хорошими знакомыми становились женщины-шахматистки, даже если играли они не очень сильно. Вслед за увлечением девушкой по имени Сима, еще во время учебы в школе, у нас с ней вспыхнула романтическая любовь, которая в конце концов переросла в крепкую дружбу, продолжавшуюся с перерывами несколько десятилетий. Симе я посвятил одну из своих книг («Письма из Сиднея»), в которой довольно подробно описал наши дружеские отношения. Поэтому здесь не буду повторяться. Отмечу только, что эта дружба была основана на фундаменте первой юношеской любви и взаимного уважения. Может быть, поэтому она и была столь прочной много лет. Наша судьба сложилась так, что дружба прервалась на несколько лет, а затем восстановилась с прежней силой. Обо всем этом я вспоминаю в упомянутой книге. К моему глубокому огорчению, Сима ушла из жизни, не дожив трех месяцев до своего девяностолетнего юбилея.

* * *
После того как я окончил третий курс института, мой отец, который всю свою жизнь уделял мне много внимания и помогал чем мог, решил, что мне необходимо немного отдохнуть, для чего купил путевку в санаторий, расположенный в пригороде Одессы, на десятой станции «Большого фонтана» (так назывались тогда трамвайные остановки, имевшие порядковые номера от первой до шестнадцатой). В один из счастливых дней я приехал трамваем на десятую станцию, нашел свой санаторий, получил ключ от номера и стал отдыхать и вести жизнь обычного «больного». Однажды я сидел возле своего корпуса на скамейке и читал книжку. Неожиданно ко мне подошла симпатичная девушка и поинтересовалась, что я читаю. Я ответил, предложил ей сесть рядом, и с этого началось наше знакомство. В дальнейшем разговоре выяснилось, что ее зовут Дина, она закончила первый курс гидромелиоративного института и приехала в один день со мной. Почувствовав взаимную симпатию, мы до конца путевки уже не расставались. Мы вместе принимали участие в различных мероприятиях, проводимых в санатории, ездили на экскурсии и обменивались разными интересными историями.
Например, одну забавную историю я помню до сих пор. Дина училась тогда в старших классах средней школы, и вечерами иногда к ней во двор приходили ее сверстники, чтобы пообщаться и вместе прогуляться. Чтобы «не светиться» и не ловить потом осуждающие взгляды соседей, она придумала ловкий прием: приходившие к ней молодые люди не кричали у окна ее имя (Дина жила на втором этаже), а выкрикивали свои имена. При этом достигались сразу две цели — во-первых, не афишировалось, что они пришли к Дине, и во-вторых, выглядывая из-за штор, она могла решить, стоит ли выйти, или сделать вид, что не слышит, и остаться дома.
Кроме участия в различных общественных мероприятиях, мы организовывали частные: ходили купаться в море, а вечерами выходили на пустынный пляж, смотрели на луну, вдыхали морской воздух и слушали тихий шум прибоя. Одно из таких мероприятий я организовал сам. В столовой санатория работала симпатичная раздавальщица, с которой я как-то разговорился и узнал, что на шестнадцатой станции живет патриарх всея Руси Алексий I. Я из простого любопытства решил на него посмотреть. Муж нашей раздавальщицы, как оказалось, работал у патриарха водителем. Она ему рассказала о моем желании, и он заметил, что это осуществить очень трудно, а точнее невозможно. Дом патриарха защищен высоким забором, а у ворот, сменяясь, находится вооруженная охрана. Несмотря на это, я все же решил осуществить свой замысел. Доехав на трамвае до нужной станции, я увидел высокий глухой забор. Недолго думая, я вскарабкался на забор, спрыгнул на землю и оказался на широкой тропинке, идущей вокруг дома. Внезапно из-за угла показался в длинном одеянии, как я понял, сам Алексий и направился прямо в мою сторону. Я застыл на месте, а он спокойно меня обошел, осенив по пути крестным знамением. Мы с ним не обменялись ни одним словом, зато я неожиданно понял, что совершаю ошибку, которая может для меня плохо кончиться, если меня заметит охрана. Меня могли подстрелить, а возможно, вообще застрелить — ведь было ясно, что я непрошеный гость. Я рванулся к забору, проделал ту же процедуру, что и раньше, но теперь в обратном направлении. Доехав на трамвае до своей станции, я вошел на территорию санатория и с облегчением вздохнул.
Рассказав Дине о своем приключении, я увидел, что она, как мне показалось, посмотрела с осуждением, и я подумал, что теперь она решит, что я несерьезный человек. Но на этом все кончилось, мы с ней вечером пошли прогуляться к морю, нашли большой, нагретый днем южным солнцем валун и пристроились на нем. Я обнял ее за плечи, и она спросила, знаю ли я, что такое французский поцелуй. Я об этом имел весьма смутное представление, и она стала этому поцелую меня учить. Я оказался способным учеником, быстро научился этой нехитрой процедуре, но никогда в жизни мне это умение не понадобилось.
Через несколько дней срок наших путевок закончился, и я поехал ее провожать, благо в разговорах выяснилось, что она живет недалеко от места жительства моей тети, у которой по дороге я оставил свои вещи. Мы дошли до двора Дины, попрощались, поцеловались, обменялись домашними адресами и договорились, что будем переписываться. Через пару дней я сел на поезд и уехал в Москву. Примерно недели через две я получил от Дины письмо, куда была вложена ее фотография, где она позировала с каким-то мехом на плечах. Я удивился нелепости этого снимка, но все же обрадовался получению письма, а фотографию вставил на память в наш семейный альбом. Через несколько лет, когда я был уже женат, я заметил, что фотография Дины из альбома исчезла. Я понял, что моя жена, по-видимому из ревности, ее выбросила.
Лет через десять я оказался в Одессе на конференции, посвященной смазкам на медной основе. Тогда это была модная тема. Естественно, я решил проверить, не живет ли по старому адресу Дина. Я явился во двор, с сильно бьющимся сердцем поднялся по лестнице на второй этаж и нажал кнопку звонка. Дверь открыла пожилая женщина, которая оказалась тетей Дины и сказала, что Дина вместе с мужем и двумя детьми уже давно живет в Челябинске. Я поблагодарил ее, попрощался и с нахлынувшими на меня приятными воспоминаниями удалился.

* * *
Любопытное событие, вернее, его начало, произошло, когда я был еще на первом курсе института. Конец этого события наступил примерно лет через 15 после его начала.
Во время учебы в институте, еще на первом курсе, я обратил внимание на девушку по имени Фая — так ее называли товарищи по группе, где она училась. Полного имени ее я не знаю, но думаю, что оно было Фаина. Я предполагал почему-то, что она приехала из Якутии или Бурятии. Почему я так думал — потому что именно так представлял себе женщин этих северных народов. Фая была невысокого роста, коренастая, с большой головой и черными, как смоль, гладко зачесанными назад волосами, переходившими на затылке в толстую и длинную косу. У нас в институте, главным образом на экономическом факультете, занималось много студенток, но у них всех была либо короткая стрижка, либо пучок волос, перехваченный резинкой или лентой. Лицо Фаи я опишу, используя для этого тривиальные выражения, так как они очень подходят для рассматриваемого случая. Лицо у нее было круглое, как луна, с выдающимися скулами, и его украшали глаза величиной каждый с маленькое блюдце. Можно еще добавить, что она имела решительную походку и в целом была привлекательной, хотя красавицей ее назвать было нельзя. Чем она меня привлекла — скорее всего своей экзотичностью. Мне хотелось с ней познакомиться, и для этого однажды представился подходящий случай.

В программе обучения студентов был предмет, носивший название «основы марксизма-ленинизма» (ОМЛ). Изучение предмета сводилось в основном к конспектированию произведений классиков марксизма-ленинизма. Труды эти можно было прочитать в читальном зале библиотеки института, так как дома их никто не держал. В один прекрасный день я сидел в читальном зале и старался разобраться в одной из статей В И Ленина, которую нам рекомендовал «проработать» наш лектор по ОМЛ. Так как в читальном зале свободных мест не было — было много занимавшихся (и не только ОМЛ), когда раздался звонок, призывающий студентов к очередной лекции, я закончил трудиться над статьей и встал из-за стола, собираясь уступить кому-нибудь свое место. Неожиданно оказалось, что на это место претендует Фая, с которой я столкнулся нос к носу. Я что-то пошутил (что люблю делать даже сейчас), и мы таким образом с Фаей познакомились. Потом при случайных встречах в институте здоровались, обменивались одной-двумя стандартными фразами. Я хотел познакомиться с ней поближе, и на одном из институтских вечеров, когда после концерта самодеятельности начинались танцы, увидел, что она одна стоит у стены зала, подошел и предложил потанцевать. Очевидно, я ей не подходил по каким-то причинам, и она под благовидным предлогом отказалась. Этот предлог был совершенно малоубедителен. Я очень на нее обиделся, повернулся и ушел прочь, как побитая собака. Неприятный осадок от этого происшествия остался у меня, как оказалось, на много лет.
Необходимо отметить, что в институте существовала традиция устраивать встречи выпускников, отмечая круглые даты после его окончания. Большинство бывших студентов, имевшие возможность приходить на эти юбилеи, с удовольствием на них являлись. На очередной юбилей (если память мне не изменяет, десять или пятнадцать лет после окончания института) пришло много людей. Всем было интересно посмотреть на своих бывших товарищей-однокурсников, увидеть, как они изменились и повзрослели за прошедшие годы, узнать об их семейных делах и успехах на работе. На этом юбилее после торжественной части из динамиков полилась приятная музыка и начались танцы. Я видел, что в зале присутствует Фая, но после давнего унижения не собирался с ней общаться. Неожиданно она сама направилась ко мне своим решительным шагом. Она прошла буквально рядом со мной, приостановилась и громко сказала удивительную фразу, которую я помню, несмотря на прошедшие с тех пор десятилетия: «С кем бы потанцевать»? При этом она на меня не смотрела — то же сделал и я. Видимо, она тоже помнила свой отказ и много лет себя за это винила. Я сделал вид, что не слышал ее вопроса, отвернулся и быстрым шагом направился к выходу.

* * *
Находясь уже на четвертом курсе института, я увлекся девушкой по имени Ирина. Она училась на втором курсе и, что было для меня приятно, тоже играла в шахматы, увлекаясь, как и я, этой замечательной игрой. Она играла за команду нашего факультета на женской доске. При первом же знакомстве она показалась мне просто очаровательной, и можно смело утверждать, что это была любовь с первого взгляда. Я уже ранее упоминал, что шахматистки всегда привлекали мое внимание, так было и на этот раз. По-видимому, я тоже произвел на нее благоприятное впечатление, и мы в дальнейшем стали с ней часто встречаться, проводя вместе всё свободное от учебы время. Обычно я смотрел на расписание занятий ее группы, старался прийти к аудитории, где заканчивались ее лекции, и встречался с ней на выходе, после чего мы шли прогуляться, обсуждая всевозможные интересующие нас темы. Постепенно я почувствовал, что серьезно в нее влюбился, и она ответила мне взаимностью. Часто я провожал ее домой, и однажды она предложила зайти к ней в гости, чтобы познакомить меня со своей мамой. Я заскочил по дороге в магазин, чтобы купить какой-нибудь тортик, и мы зашли в ее дом. Дом был старинной постройки, с высокими потолками и узкими, но вытянутыми вверх окнами. Ира с мамой занимали большую светлую комнату в коммунальной квартире, где жила еще одна семья. Об отце Ира никогда не вспоминала, а спрашивать о нем я не стал, считая это нетактичным. Да и в этом не было необходимости. Мать Иры оказалась приятной женщиной лет сорока с небольшим и встретила меня очень приветливо, как старого знакомого. Мы долго сидели за столом, мать Иры расспрашивала о моей семье, и мы вели разговоры на разные нейтральные темы. Когда наступила пора уходить, мать Иры любезно предложила мне приходить еще в гости. Я ее поблагодарил и мы попрощались — как, к сожалению, оказалось, навсегда. Расскажу, почему так получилось, хотя вспоминать об этом, даже через многие прошедшие с тех пор годы, очень неприятно.
С момента посещения дома Иры наши отношения стали еще более близкими, однако вскоре прервались из-за одного моего необдуманного поступка, при следующих обстоятельствах. В институте иногда устраивали «вечера отдыха» студентов, где после выступления любителей самодеятельности начинались танцы. Танцевал я плохо, несмотря на то, что в старших классах школы посещал специальные занятия по танцам. Преподаватель по танцам оказался не очень молодым человеком, и он учил нас в основном старым танцам, популярным, наверное, во времена молодости наших бабушек. Это были па-де-катр, мазурка, па-де-спань и даже краковяк. Вальс, вальс-бостон, танго и другие современные танцы встречались на наших уроках редко. Поэтому модные в период нашей молодости танцы я танцевал плохо и не любил танцевать. Один мой знакомый вообще называл танцы «трением двух полов о третий», и я в шутку говорил ему, что разделяю его мнение. Поэтому вечера отдыха я не любил и ходил на них крайне редко — главным образом чтобы посмотреть самодеятельность. Ире же, наоборот, эти вечера нравились — она любила танцевать. Она захотела пойти на ближайший вечер. Я стал отказываться, и мне показалось, что она на меня за это обиделась.
Здесь необходимо заметить, что все события, описываемые в книге, происходили во времена нашей молодости, в том числе и описанное в этом очерке. Только спустя некоторое время я смог их оценить объективно. Тогда же, задержавшись по какой-то причине после занятий в институте (шахматы?), я шел по коридору к выходу, когда меня догнал один из месткомовских деятелей Жора Сорокин и протянул два билета на предстоящий вечер отдыха. Не знаю почему, я машинально взял у него эти билеты, поблагодарил его за них и только тогда осознал, что не успею Иру предупредить, что передумал и решил пойти на этот злосчастный вечер. Неожиданно в этот момент мне встретилась еще одна участница нашей факультетской команды, Матильда, которая была очень красивой. Я автоматически, неожиданно для себя, предложил ей пойти на вечер со мной (наверное, чтобы не пропали билеты). Она сразу же согласилась, и так мы с ней там оказались. Не могу описать моего удивления и, наверное, одновременно не свойственного мне обычно чувства испуга, когда во время танца с Матильдой мы столкнулись с Ирой, танцевавшей с каким-то парнем. Ира, как мне показалось, холодно на меня посмотрела, и это был ее последний взгляд на меня в жизни. На следующий день, как обычно, я подошел к аудитории, из которой Ира должна была выйти после окончания занятий. Она вскоре вышла с несколькими подругами, сделала вид, что меня не заметила, и прошла мимо, даже не взглянув на меня. Больше мы с ней никогда не встречались, и мое желание объясниться с ней также не осуществилось.
Лет через десять мы с моей любимой женой Матильдой решили пойти на спектакль театра Сатиры, и прямо на входе столкнулись с Ирой. Она на нас не обратила никакого внимания, и через некоторое время я узнал от знакомых, что она вышла замуж за парня из своей группы, родила двух детей и уже успела с ним развестись. Больше никаких сведений я о ней не получал, но до сих пор меня не покидает чувство вины!

* * *
Далее хочу поведать о знакомстве, уже в довольно зрелые годы, с симпатичной женщиной по имени Лиля (невольно вспоминается цитата «любви все возрасты покорны»). Она работала в патентном институте, куда я однажды явился по вызову эксперта, к которому попала моя заявка на изобретение. В тот период я увлекался изобретательской деятельностью, и до репатриации в Израиль успел получить свыше 30 авторских свидетельств на изобретения.
В один прекрасный день я пришел в этот патентный институт на заранее назначенную встречу с экспертом. Я поднялся на второй этаж по широкой лестнице и остановился перед дверью с указанным экспертом номером. Открыв дверь, я оказался в громадной комнате, разделенной низкими барьерами на две части. В одной части работали эксперты по различным геофизическим приборам, о чем свидетельствовала небольшая табличка, прикрепленная к одному из барьеров, а в другой — специалисты по интересующей меня тематике, нефтепромысловому оборудованию. Я, естественно, стал оглядываться, чтобы найти нужного мне эксперта, и неожиданно увидел, что из части, относящейся к геофизике, на меня внимательно смотрит женщина, на которую я тоже обратил внимание. Поскольку вначале я не заметил табличек на барьере, пришлось обратиться к ней с просьбой указать мне нужного эксперта. Приятным бархатным голосом она ответила, где он сидит. Я поблагодарил ее, и после обсуждения с экспертом моей заявки как бы непроизвольно оказался у стола женщины, с которой обменялся парой фраз, когда вошел в комнату. Далее события развивались стремительно: мы познакомились, и я получил разрешение проводить ее после окончания работы до метро. Лиля (так ее звали) по дороге рассказала, что живет в пригороде Москвы, недалеко от станции электрички Салтыковская, в отдельном домике, вдвоем с матерью. Раньше они жили втроем — вместе с ее родным братом Леней, который трагически погиб незадолго до нашей с ней встречи. Он переходил железнодорожные пути и попал ногой в стрелку, вырваться из которой не смог. Приближающаяся электричка не смогла затормозить и наехала на него. Почему я подробно описываю это страшное событие — Лиля почувствовала, что поведав мне об этом, она найдет во мне человека, который ей искренне посочувствует. Я проводил ее до вокзала, и в дальнейшем мы стали периодически встречаться, так как почувствовали взаимную симпатию и нам было интересно общаться и обсуждать разные события, происходившие в нашей стране и за рубежом.
Во время одной из наших встреч мы прогуливались по улицам города и зашли в одно из встретившихся по пути кафе. Кроме обычных для таких заведений предметов, мы увидели висящую на одной из стен икону с изображением Иисуса Христа — очевидно, хозяин кафе был человеком верующим. Мы стали рассматривать икону, и Лиля отметила, что я похож на Иисуса, изображенного на ней. При этом подчеркнула, что это не означает, что я очень красивый, а просто, по ее мнению, сильно похож. Мы весело разговаривали, шутили, после чего я решил пригласить ее к себе домой. Предлог был вполне приличный — я получил из издательства довольно объемистые гранки своей написанной по теме диссертации брошюры и мне нужна была помощь в сверке текста гранок с письменным оригиналом (одному это сделать было весьма затруднительно и это заняло бы у меня много времени). Лиля без колебаний согласилась мне помочь, и мы договорились, когда начнем работать. При этом никаких предосудительных планов я не строил.
В назначенный день и час мы встретились у ближайшей ко мне станции метро и пошли ко мне. Не могу утверждать, что ее визит ко мне являлся знаком какой-то особой расположенности или был результатом взаимной симпатии, но мы пришли ко мне и усердно на протяжении пары часов считывали гранки. После проведенной работы мы пошли на кухню пить чай, весело беседовали, и она, как женщина несомненно опытная, поняла, что я стесняюсь перейти к каким-либо дальнейшим действиям, что было бы вполне естественно. Поэтому она встала из-за стола, подошла к стоявшему в углу салона дивану, легла на него и стала смотреть на меня призывно. Я же так был ею увлечен и так сильно ее уважал, что просто не смог форсировать события. Она немного полежала на диване и сказала, что ей пора уже двигаться домой, так как дома ее ждет мама. Я проводил ее до метро, и на прощание она сказала фразу, которую я помню до сих пор: «Знаешь, ты умница, что не стал предпринимать никаких действий по нашему дальнейшему сближению, так как после этого на душе остается какой-то неприятный осадок».
Долгое время мы потом поддерживали связь по телефону. Однажды она позвонила и сказала, что находится в больнице. В разговоре выяснилось, что эта больница недалеко от ее дома. Я посчитал неудобным поинтересоваться причиной ее госпитализации, но решил ее навестить. Через пару дней, с набором фруктов, с которым навещают больных, я уже находился в регистратуре больницы и узнавал, в какой она палате. Медсестра регистратуры любезно предложила ее позвать, но пришла обратно с ее соседкой по палате, которая сказала, что Лиля уже выписалась и уехала домой. Тогда я решил навестить ее дома и, проехав несколько остановок, оказался на станции «Салтыковская». У меня не было ее адреса, но во время одной из наших встреч Лиля так подробно рассказывала о своем доме, что я не сомневался, что его найду, тем более, что ее улица проходила параллельно железной дороге. Через три минуты я уже стоял у калитки, на которой была прикреплена табличка с ее фамилией. Я уже протянул руку, чтобы открыть калитку, но потом остановился, так как подумал, что ее мать, наверное, не знает о моем существовании и может отнестись к моему визиту без приглашения отрицательно. Я вообще не обладаю стеснительным характером, но все же открыть калитку не решился. Я стал сомневаться, не вызовет ли мое посещение без приглашения у Лили каких-либо неприятностей. Поэтому, ругая себя за необдуманный поступок, я повернулся и отправился к себе домой. Во время нашей очередной встречи после моего признания, что я чуть не попал к ней в гости, Лиля рассмеялась и сказала, что я зря не решился войти.
Некоторое время после этого эпизода мы изредка еще продолжали встречаться, потом постепенно охладели друг к другу и в конце концов расстались. Я до сих пор вспоминаю об этом знакомстве с теплым чувством, но, как говорится, наладить более близкие отношения с Лилей была не судьба.

* * *
Следующий очерк, имеющий прямое отношение к рассматриваемой теме, о моем близком товарище и, можно сказать, соавторе Лёне. Произошедшее с ним событие показывает, как случайные обстоятельства могут привести к серьезным последствиям. Я описываю события, которые происходили с ним и круто изменили его дальнейшую жизнь. Он был уже на пятом курсе института и, как многие его сверстники, интересовался девушками. Леня увлекся девушкой, учившейся на втором курсе, очень симпатичной, а по его словам — даже красивой. Ее звали Машей, они познакомились и стали общаться. Это явно было взаимное влечение, перешедшее сначала в любовь, а затем и в страсть. Это было неудивительно, учитывая их юный возраст и имевшуюся, кроме прочего, обоюдную симпатию. Они стали регулярно устраивать свидания у Маши дома, в то время, когда ее мать находилась на работе. Чтобы успеть расстаться до ее прихода с работы, Маша с Леней сбегали с последней пары лекций. Так продолжалось несколько месяцев, пока мама однажды не пришла домой с работы раньше обычного и застала их в то время, когда Леня сидел на кровати в одних трусах, надевая носки. Скандал, как повествовал Леня, развивался как бы автоматически. Мать Маши подняла страшный крик, обвиняя дочь в том, что та устроила «вторую свадьбу». Как потом выяснилось, под словом «свадьба» она с иронией подразумевала интимные связи своей дочери. Ранее они жили недалеко от дома, где оказались теперь. Переезд на нынешнюю квартиру, которая нисколько не отличалась от прежней, был вызван тем, что в той квартире жил молодой человек, который по странному стечению обстоятельств был моим тезкой. У него с Машей возникла взаимная симпатия, и мать Маши это заметила. Поэтому, во избежание неприятных последствий, она и решила перебраться в освободившуюся комнату в соседнем доме, от которой она узнала от своей родной сестры, проживавшей в этом доме. Поскольку оба дома относились к одному и тому же жилищному управлению, а у мамы Маши была веская причина совершить этот переезд (она сообщила об этой причине руководству жилищного управления), разрешение на переезд было вскоре получено. Они оказались в такой же точно коммунальной квартире, что и прежняя, но при этом была существенная разница — вместо прежнего соседа в квартире проживала женщина пожилого возраста, работавшая какой-то «пешкой» на Лубянке, в КГБ. Поскольку эта соседка сыграла важную роль в жизни Маши, я о ней и упоминаю. Она работала в разные смены и однажды оказалась в курсе их свиданий. Не исключаю, что она подслушивала у двери Маши или даже подсматривала в замочную скважину. Короче говоря, не сомневаюсь, что она с чувством выполненного долга сообщила обо всем Машиной матери, та в один прекрасный день отпросилась с работы и пришла домой раньше обычного, чтобы их «застукать».
Увидев Леню, сидящим на кровати в момент, когда он надевал носки, она подняла страшный шум, обвиняя дочь в организации упомянутой «второй свадьбы». Леня прервал ее яростный монолог, сказав, что они с Машей любят друг друга и собираются пожениться. Эта неожиданная новость ее сразу успокоила, и она стала внимательно прислушиваться к его словам, когда он рассказывал об их ближайших планах. Он сказал, что вскоре собирается сообщить обо всем своим родителям и практически уверен, что они отреагируют положительно и захотят в ближайшее время познакомиться с невестой и ее мамой. Далее, как и следовало ожидать, события развивались стремительно. Анна Владимировна (так звали мать Маши) по приглашению родителей Лени пришла с Машей к ним домой, познакомилась с ними, и они вместе стали решать все вопросы, связанные со свадьбой и будущей совместной жизнью. Свадьбу устроили в доме Лени, и стали жить все вместе, большой и дружной семьей. После окончания института, по решению распределительной комиссии Леня был направлен на работу в Башкирию, в город Октябрьский. Маша, не колеблясь ни минуты, решила ехать вместе с ним. Леня рассказывал, что отчетливо помнит, как ее мать их провожала на вокзале — плакала и бежала рядом с вагоном, пока поезд набирал скорость. Ее можно было понять — она провожала свою единственную любимую дочь, не имея никакого понятия о том, как сложится ее дальнейшая судьба. Но, к счастью, судьба была к ней исключительно благосклонна. Маша перевелась в филиал Московского нефтяного института, успешно закончила учебу и получила диплом инженера-механика. Через три года Леня с женой вернулись в Москву, к себе домой. У молодоженов появилось двое детей — мальчик и через пару лет девочка. Благодаря стараниям моего друга на новой работе, через год его семья получила новую современную квартиру, где они вместе счастливо прожили более тридцати лет.
После этого, когда их дети стали взрослыми и имели уже свои семьи, их брак постепенно стал расстраиваться. Говорят, что даже сильная любовь года через три-четыре ослабевает, и пара продолжает жить вместе или по привычке, или из-за необходимости воспитать и вырастить детей. Кроме того, необходимо вспомнить, что по своей природе мужчина полигамен, а женщина моногамна. Поэтому, когда мужчина увлекается другой женщиной, которая моложе и, на его взгляд, привлекательнее жены, дело обычно заканчивается разводом. У Лени с Машей это произошло несколько иначе. Он рассказал мне, как у них развивались события. Однажды его отец, член партии большевиков с начала двадцатых годов прошлого века, во время задушевной беседы сказал Лене, что не видит никаких хороших шансов на дальнейшее проживание евреев в Советском Союзе. Леня ответил, что думает об этом так же. Вскоре после этого разговора, во время какой-то пустяковой ссоры с Машей она, исчерпав все мыслимые на ее взгляд доводы в свою пользу, сказала: «Брось свои еврейские штучки». Леня был совершенно уверен, что его жена не является антисемиткой — на то у него были свои веские доводы. Просто под влиянием окружающего нас со всех сторон бытового антисемитизма она сгоряча использовала этот антисемитский слоган в качестве ругательства. Через короткое время Леня забыл об этом инциденте, хотя, как говорилось в известном анекдоте, какой-то неприятный осадок все же остался. По прошествии нескольких лет Леня предложил Маше переехать на постоянное местожительство в Израиль. Она ответила категорическим отказом, мотивировав это невозможностью оставить одной свою мать, пожилую женщину. На предложение Лени взять мать с собой, Маша также придумала какую-то отговорку. В результате в конце концов они развелись, и спустя короткое время он женился на женщине (кстати, русской), которая даже сама настаивала на их отъезде в качестве репатриантов в Израиль, что и произошло в конце 1995 года.