Детство Потапа. 1624 год

-Вставай с постели - горячие поспели!
Дед Ипат просунул клюку под кисейный шатёрик (от комаров) и крючком подёргал спящего  Потатку.
Клюка будто при поклёвке была цепко схвачена. По обычаю дед с внуком поиграли в перетягивание и вскоре розовый мальчик десяти лет со светлыми ресницами и рыжими кудрями сидел за столом у открытого окна и в очередь со  взрослыми загребал с общей сковороды жареную в сметане картошку вприкуску с солёными рыжиками, которые он накалывал в блюде острой палочкой.
За окном в молодой черёмухе, ровеснице Потатки, золотилось солнце.
В другой, облачный день, окно бы не открыли из-за гнуса. А в такое утро на припёке мелкую нечисть быстро сморило.  Оводам же, наоборот, подавай зной и сияние, избяной мрак их ослеплял, останавливал. Влетать опасались, хотя и чуяли человечину, самую сладкую, детскую, близко сидящую, сразу за подоконником... 
Ветерок ерошил волосы Потатки, солнышко поджигало рыжину на его голове, искрило.
Получалось, будто одно солнышко гнездилось в черёмухе, а в избе - другое.
Место за столом у Потатки было поучительное. Здесь, у окна, будто у поднятой плотины мельницы, воедино сливался семейный мир со всем остальным. Бытийная река обретала целостность. Рыбины деревенских слухов, приветов, вестей сновали туда-сюда мимо ушей Потатки, и ему многое на ум западало.
Всякий путник, проходя по сулгарской дороге, приворачивал к колодцу Ипата Синцова под черёмухой и пил, славя воду необычайного вкуса. Потом непременно подходил к окну для разговоров разной длительности.
Или баба-соседка, запыхавшись, за угольками прибежит. Да зацепится языком с хозяйкой, так что охолодеет в её жаровенке и опять ей, разговорчивой, разжогу через окно  насыпай.
Нынче ещё и рендарь Павел Васильевич, вставший к смолокуренным печам на замену недвижному Давыду, подкатил  на телеге с медным котлом. Захватил локтями подоконник и заговорил с хозяином о прожёге какой-то боковины, о заплате и заклёпе.
Повторялось удивительное слово «латунь»...
И комариным вечером окно ненадолго распахнётся.
-Малька пришла!
Потатка корове хлебную корку протянет. Она схлопнет подачку мохнатыми губами, из ноздрей её жарко пыхнет на руку...
После завтрака Потатка подпоясал белую рубаху  витым шнурком, так затянул на узеньком тельце, что  стал похож на гриб - красноголовик, и в коротких порточках, босой,выбежал на улицу.
Груня напутствовала в окно:
-Не заиграйся там. Спадёт роса - живо на пожню. Стоговать нынче.
Только что был Потатка между взрослыми последним по силе и росту, а пробежал через сени и на крыльцо выскочил уже  первым среди ровни.
Преданно глядели на Потатку снизу мордастенький бука Филипп, хромоногий Егорушка и малыш Тит по возрасту безпорточный, в одной рубашке до колен.
Дети ринулись за вожатым - на мельницу, как он объявил.
Вперёд забегал колченогий Егорушка. Торопился поведать о проказах домового.
-Совсем взбесился. Весь год радел, а нынче своих не узнает. Кур в лес загнал. Лошадей - под ясли. Корчагу с квасом опрокинул. Это потому, что старая шкура с него слазит, больно ему.
Увалень Филипп угрюмо внимал, а удалой кроха Тит звонко выпалил:
-Нет, это он жениться на ведьме хочет, а та отказывает.
Все трое в подражание Потатке стали загребать ногами песок на дороге, поднимать пыль.
Ждали резонов от заводилы, и Потатка не преминул подытожить:
-Сегодня страстной Козьма. Последняя бесовская ночь у домового. На заре петух запоёт - он до следующего лета угомонится. Главное, чтобы не защекотал. Спать будешь, так ноги укрой...
Первый увидел большую птицу над деревней «полоротый Филя».
Дети остановились и запрокинув головы, стали решать, коршун это или ястреб.
По тому как недвижно завис он в жарком небе, сошлись на коршуне. Ибо ястреб - более сноровист и ходок.
Мельница встретила их маслянистым гулом воды в узи поднятой плотины.
Омут омелел.
Стоя на обрыве, они рассуждали о том, что если бы Гераська сегодня упал здесь в воду, то пожалуй бы и не утонул.
Дно видать.
Веретёнца окуней и плотвы в космах водорослей...
Мельничный амбар не запирался. Они только заглянули внутрь мукомолья, зайти поопасались. Ну, как когтистая караконжа прянет на голову!
-Глядите, русалка!-оповестил глазастый Филя.
 У вывороченных половодьем брёвен сруба на другом берегу вода  всплёскивалась не в меру, не в такт, а своенравно, и охвостье водрослей выворачивались на поверхность неожиданно.
Дети не выказали страха друг перед дружкой, но как по уговору,  двинулись прочь от мельницы. Испуганно оглядывались пока река с русалкой не скрылась за избами.   
Потом они в Овинном ручье долго, безуспешно строили свою плотину. Набиравшаяся вода протачивала завал, обрушивала дернину. А ведь обещано было дедом Ипатом вырезать им мельничное колесо с лопастями, коли поставят.
Мокрые до пояса, с глиняными перчатками до локтей поднялись они из оврага на обогрев.
На горячей проплешине  под корявой рябиной с пучками зелёных ягод Потатка достал из кармана горсть «бабок».
Продрогшему голоштаннику одолжил одну, а у Филиппа и Егорушки были свои.
Метали с криками, самозабвенно, наскакивали водящий на конанника словно молодые волчата.
Едва докричалась  Груня с горы:
-Та-атка! Ро-обить!
Их словно холодной волной накрыло. Огорчённо умолкли, только сопенье было слыхать.
Потатка побрёл на пожню. Игральные кости  брякали в кармане при каждом шаге. 
Минули те годы, когда он вприпрыжку бежал на луг. Когда каждое утро как бы жизнь заново начинал в состоянии летучего счастья. Ночь стирала память о вчерашней убийственной сенокосной жаре, о щипках оводов до крови, о вонзавшихся в тело слепнях, о расчёсах на теле от пота и сенной пыли. Одна только песня тогда в голове звучала: Ворька-Воронуха! Кличка чернявой кобылки. И одно только представлялось: верховая молодеческая, богатырская  езда на ней ногами в оглобли.
В это лето опыт прошедшего дня уже начинал довлеть над Потаткой. К аду сенокоса он приближался нехотя. 
Постарел.
Бабушкина присказка в голове обжилась.
-Как не робить? Надо робить! Чтобы худо не зажить!
Надо...
Кобылка стояла у остожья.
Под шлею у неё была пропущена старая рыболовная сетка, напитанная свежим дёгтем из родовой смолокурни дедушки Ипата.
Вонючую дерюжку с прорезью для головы напялили и на Потатку. Волосы схватили просмолёным ремешком.
Гнус и поостережётся.
К полудню труха облепила клейкое покрытие на Ворьке словно в сенное сукно кобылка теперь стала обряжена, а Потатка - в кольчужку.
Вот уж истинно богатырь.   
Свалит воз сена у зарода и - вицей Ворьку по брюху, где непокрыто, чтобы больнее и понятнее.
До дальних копен в галоп успеет разогнать. 
На спину кобылки вскочит и словно по плахе бегом, с крупа - прыг на дровни.
Теперь надо утаптывать, всё равно, что по вязкой болотине бродить из конца в конец воза, высоко задирая босые ноги.
Награбки бабушки не страшны. А дедовых вил берегись. Три острых зуба могут ткнуть больно, а то и кожу пропороть.
Словно белые клыки в пасти сенокосного чудовища летят ивовые вилы на Потатку, а он - на них с растопыренными руками, принимает дедову подачу в охапку.
Потом на запятках дровней эту травяную гору Потапке ещё стягом пригнетать и под уздцы волочиться до стожаров.
Здесь напоказ перед работником - закупом в одиночку свалить воз тем же стягом, протолкав его по кругу. Дождаться похвалы мужика, долг отрабатывающего метальщиком.
И - вскачь обратно к валкам.
Иной раз Потатку подменят, отпустят выкупаться. И он всячески будет затягивать возвращение. Кликать начнут - только тогда опять поплетётся на раскалённую сковороду Ласькина мыса...
-А кто такой был этот Ласька?- поинтересовался однажды Потатка.
И дед Ипат долго рассказывал о каком-то древнем великане-корчевнике, силушки невероятной. Голыми руками деревья вырывал. Землю чистил от леса...
-Исполасиус. А по-простому, значит, Ласий, Ласька...
Наступил конец подсолнечной каторге.
По утрам отаву стали заливать августовские росы. В утреннем тумане солнце светило как сквозь лёд. 
Ещё стоял в ушах звон сена, а уже деревья шелестели как бумажные. 
После жары и ливней тени стали загустевать. По деревне запохаживал холодок.
Настало гнусное время - пора гнуса.
Мотыгой тяпнешь под картофельный куст - из земляного сугрева залп мошкары!
Дёгтем хоть облейся - не поможет. Глаза ведь не замажешь, дыхание не пресечёшь. Лезут в самое нутро.
И чем ближе человек к земле, тем они яростнее.
Малорослого Потатку с игрушечной тяпкой первого достают.   
Не до разговоров.
Будто в песчаном вихре задыхались. На коротком дыхании окучивали.
Не заметили, как раскольница Евдокия Михеева в островерхой кичке, покрытой чёрным платком  встала за изгородью и затянула надоевшую песню про отравление деревенских детей сатанинскими ягодами - потатами. Картовью этой окаянной.
-А пусть не воруют, - отповедно кричала бабушка Маруся. - Пусть с добром приходят - даром дадим на пробу.
Горлопанка ушла своей дорогой, а дети, увязавшиеся было за ней для лицезрения сшибки взрослых, остались.
Потатку послали в избу «за вареньем».
С блюдом горячей, из печи, картошки он подбежал к ребятам.
Они отшатнулись.
В доказательство безвредности Потатка первый откусил от картофелины.
 -Верхние-то ягоды у неё поносные, - поучал он. - А земляные - те куда как здоровые...
...........................................
В те времена картошка на Севере была в диковинку. Совсем недавно Екатерина приказала Сенату сочинить указ о повсеместной посадке потатоса. А медицинской коллегии - печатать «Экономический магазин» с превознесением полезности земляных груш. 
Собственноручно написала царица наставление по возделыванию новинку.
Указывалось мужикам четверть пашни оставлять под «картуфель».
Чиновникам - разволакивать во все углы империи  семена для посева.
После чего народу - благоденствовать!
Ждала императрица восхищения, а получила картофельные бунты.
Аграрные волнения тех лет можно назвать войной Картошки с Репой.
Боевые действия начинались в головах крестьян.
Бабка была за репку, дедка-за картошку.
Дородная, угрюмая, с усиками на верхней губе непреклонная раскольница Евдокия Михеева стояла в деревне Синцовской за репу, как еду старозаветную.
Книжник, «апологетус» просвещённой жизни Ипат Синцов славословил заморскую пришелицу.
Баба-староверка брала сердцем, огульным неприятием, заклятьями.
Ипат - рассуждал.
Говорил, если репу на зиму надо слоями укладывать и песком пересыпать, иначе завянет, то картофель вали себе кучно.
Репа семена только на второй год даёт, а «картофь» их в себе носит - хоть целым клубнем сажай, хоть отростком, хоть долей.
Сколько воды-то надо перетаскать на полив репы! (Иначе горчит). Да потом рыхли, да ещё прореживай. А картошка в любую засуху худо-бедно родится. 
Но главное - выход!
С аршина земли репы соберёшь три фунта.
Картошки - девять!
Коса нашла на камень. Огонь схлестнулся с водой. Рассудок с привычкой. Восток с Западом...
...
Отрывок из романа Александра Лыскова "Красный закат в конце июня"