Только ты и я. 20 лет спустя

20 лет спустя
Она вернулась не сама. Ее привезли.
Гроб был простой, сосновый, сколоченный наспех — в городе таких не делают, там другие, лакированные, с ручками и бархатом. А этот сбил местный плотник за вечер, когда на станцию пришла телеграмма. Телеграмма пришла ему, в село без имени, на имя того, кого все звали просто «крайним». В ней было три слова: «Приезжай. Похороны. Она». Он не сразу понял. Стоя на крыльце, держал в руках желтый листок, и ветер шевелил бумагу, как будто хотел вырвать, унести в поле. Прочитал три раза. Потом сложил, сунул в карман, пошел в сарай запрягать лошадь.
До станции ехал молча. Потом поездом — тоже молча. Смотрел в окно, как мелькают поля, перелески, полустанки, и думал о том, что двадцать лет — это целая жизнь. И что за эти двадцать лет он ни разу не был в городе. И не хотел. Он не знал, что случилось. В телеграмме было только то, что есть. Что ее больше нет. Что надо забирать тело. Что похоронить она просила там — на краю земли, в селе без имени, у старой старухиной могилы. Об этом сказала женщина, которая встречала его на вокзале, худая, с заплаканными глазами, представилась соседкой.
— Она завещала, — сказала соседка, подавая ему документы. — Написала на листочке. Если что, везите туда. К речке. Где омут.
Он взял бумаги, не глядя. Спросил только: — Как?
Соседка отвела глаза. Помолчала. Потом сказала одно слово, от которого у него похолодело внутри: — Убил.
Он не стал расспрашивать. Вышел на перрон, закурил, долго смотрел на рельсы, уходящие в темноту. Потом пошел оформлять документы, забирать тело. Делал все механически, как неживой. Только внутри что-то горело, жгло, не давало дышать полной грудью, словно печь, которая никогда не гасла, вдруг заполыхала открытым огнем.
Город за двадцать лет изменился. Стал больше, шумнее, злее. Дома выросли, асфальт лег на улицы, люди бежали, не глядя по сторонам. Он шел по этим улицам, чувствуя себя чужим, лишним, неправильным. Искал ее дом, тот, где она жила с ним. Нашел по адресу в документах. Дом был старый, неказистый, с облупившейся краской, с заколоченными окнами на первом этаже. Соседка, та, что встречала его, жила рядом, рассказала все, что знала. Сидели на кухне, пили чай, и она говорила, а он слушал, и каждое слово падало в душу, как камень в омут — тяжело, глубоко, без всплеска.
Она вернулась к нему, к тому, кто писал письма. Думала, что любовь не угасла, что город — это дом, что он ждал, что все будет как раньше. Но раньше не стало. Он встретил ее холодно, со злобой, с обидой. Говорил, что она его предала, что он ждал, а она жила в какой-то дыре с мужиком, что он про нее все знает, что она опозорила его имя. Она пыталась объяснить, но он не слушал. Сначала кричал, потом начал пить, потом бить. Сначала по щекам, потом кулаками, потом ногами. Она терпела, думала — выдержит, переломит, сможет. Но он не менялся. С каждым годом становился злее, мрачнее, трезвел редко, а когда трезвел — бил снова.
Детей у них не было. Она не могла родить, сказал он. Сам виноват — бил по животу, и после одного раза она лежала в больнице, и врачи сказали: никогда. Он обвинил ее. Сказал, что она проклята, что она принесла ему беду, что лучше бы она не возвращалась. Она хотела уйти. Собирала вещи несколько раз, но он находил, возвращал, запирал. Грозил убить, если уйдет. Она боялась. Писала письма, но не отправляла, боялась, что он найдет. Прятала их в старом чемодане, под дном. Там их и нашли после. Соседка рассказывала, что в последний год она совсем сдала. Постарела, осунулась, перестала выходить на улицу. Сидела у окна, смотрела на деревья. Иногда пела какие-то песни, тихие, деревенские, которых никто не знал. Иногда плакала.
В тот вечер он пришел пьяный, злой. Начал кричать, что она ему надоела, что он ее ненавидит. Она сидела на диване, смотрела в стену, молчала. Это его разозлило еще больше. Он схватил нож. Соседка услышала крик, вызвала полицию. Было поздно. Он сидел рядом с ней, пьяный, в крови, и плакал. Плакал и говорил: «Прости, прости, я не хотел». А она лежала на полу, в луже крови, и смотрела в потолок. И улыбалась.
На лице ее застыла та самая улыбка — уголком рта, тихая, светлая, как будто она наконец увидела то, что искала. Освобождение.
В кармане ее платья нашли записку, написанную дрожащей рукой: «Похорони меня там, где нет дорог. Где речка. Где омут. Где он. Скажи ему, что я любила. По-настоящему. Прости».
Он сидел на кухне соседки, сжимая в руках эту записку. Бумага была старая, пожелтевшая, с разводами от слез. Он смотрел на буквы, выведенные ее рукой, и чувствовал, как что-то ломается внутри. Не ребра, не кости, а душа. Душа, которую он двадцать лет собирал, как разбитую чашку, склеивал по кусочкам, а теперь она рассыпалась снова, и склеить заново было уже нельзя.
— Вы его видели? — спросил он соседку. — Того, кто это сделал?
— Видела. Его забрали. Суд будет. Говорят, дадут много. Пожизненное. А может, и нет, у нас сейчас по-всякому. Но вы не ходите, не надо. Он того не стоит.
— Не пойду, — сказал он. — Мне не надо его видеть. Мне надо ее забрать. Домой.
Соседка кивнула. Помогла с документами, с транспортом, с гробом. На станции грузили молча, носильщики косились, но вопросов не задавали. Поезд шел всю ночь, и он не спал. Сидел в тамбуре, курил, смотрел, как за окном проплывают огни деревень, станций, полустанков. Думал о том, что мог бы забрать ее тогда, двадцать лет назад. Мог бы не отпустить. Мог бы поехать за ней, найти, вырвать из этого. Он думал о том, что мог бы написать ей письмо. Не те, что сжигал в печи, а настоящее, в конверте, с маркой, с адресом. Мог бы сказать: «Оставайся. Я всё прощу. Я всё приму. Только будь со мной». Но он не написал. Думал, что она счастлива. Что у неё новая жизнь, что она забыла его. А она жила в аду, и он не знал. Или знал, но боялся себе признаться.
Утром поезд пришёл на станцию. Телегу он оставил у знакомого, запряг лошадь, погрузил гроб. Ехал медленно, не гнал, дорога была разбитая, ною дождями, и колёса увязали в грязи. По бокам тянулись поля, уже убранные, пустые, в сером, тяжёлом небе. Осень в этом году была поздняя, затяжная, без снега, с холодными ветрами. В село въехал к вечеру. Село встретило его тишиной. Окна домов смотрели пустыми глазами, ставни были закрыты, и только в паре изб горел свет. Собаки не залаяли, узнали? Или просто устали? Он проехал по главной улице, свернул к своему дому. Крайний дом стоял всё так же — с покосившейся крышей, с почерневшими брёвнами, с заколоченными на зиму окнами. За двадцать лет он не изменился, только стал ниже, осел в землю, словно тоже устал держать небо.
Он остановил лошадь, слез. Открыл калитку, прошёл к дому. На крыльце лежали сухие листья, их никто не подметал. Дверь была заперта на старый замок. Он отпер, вошёл. Внутри пахло сыростью и запустением. Печь молчала, холодная, серая. На столе стоял глиняный кувшин — тот самый, пустой. На подоконнике лежала пожелтевшая газета. В комнате было темно, только сумерки лились в окно.
Он постоял посреди избы, огляделся. Потом вышел, взял лопату. Выбрал место за домом, у самого обрыва, где речка делала крутой поворот и уходила в луга. Там, где когда-то она сидела на коряжине, смотрела в омут. Там, где он впервые увидел её. Решил — похоронит её здесь, под старой берёзой, что одна росла на краю обрыва. Берёза за двадцать лет стала выше, ствол оброс тёмным мхом, ветви тянулись к реке, как руки.
Копал долго. Земля была мёрзлая, комьями, лопата звякала о камни. Он не чувствовал рук, не чувствовал холода, только в груди жгло, и это жжение гнало его вперёд. Когда яма была готова, он вернулся к телеге. Осторожно снял гроб, откинул крышку. Она лежала внутри, бледная, спокойная, с закрытыми глазами. На ней было то самое ситцевое платье — выцветшее от солнца и дороги, в котором она приехала сюда двадцать лет назад. Соседка сказала, она просила похоронить её в нём.
Он смотрел на неё долго. Взял её руку — холодную, тонкую, с длинными пальцами. Поднёс к губам, поцеловал. Потом закрыл крышку и забил гвоздями.  Опустил гроб в яму. Засыпал. Земля глухо стучала по дереву, и каждый удар отдавался в сердце. Когда холмик сравнялся с землёй, он воткнул в изголовье простой деревянный крест, который сколотил ещё утром, до отъезда. Постоял, опустив голову. Потом сел рядом, на холодную землю, и закурил. Небо совсем потемнело, зажглись звёзды. Река внизу шумела, глухо, монотонно, как будто вела свой бесконечный разговор с берегами.
Он сидел до утра. Не заметил, как уснул. Проснулся от холода — зубы стучали, пальцы не слушались. Встал, зашёл в дом. Растопил печь. Дрова долго не хотели гореть, шипели, дымили, но потом занялись, и тепло медленно поползло по комнате. Он поставил чайник, достал из шкафа глиняную кружку — её кружку. Налил чай, сел за стол. И достал из внутреннего кармана пачку писем.
Их нашли в чемодане, под дном. Соседка отдала ему, сказала: «Она их прятала. Боялась, что он найдёт. Я прочитала одно. Там про вас. Заберите, они ваши». Он развязал бечёвку. Писем было много, штук тридцать, на разной бумаге, разными чернилами. Некоторые пожелтели, некоторые были написаны торопливо, карандашом, некоторые — аккуратно, с нажимом, на линованных листах. Он взял первое, сверху. Развернул.
«Здравствуй, мой родной. Я пишу тебе, хотя знаю, что не отправлю. Но мне легче, когда я пишу. Мне кажется, ты слышишь, даже если письмо останется здесь. Ты всегда слышал меня без слов, помнишь? Помнишь, как мы сидели на крыльце, смотрели на звёзды и молчали? Мне не хватает этих вечеров. Не хватает печи, которая вздыхает. Не хватает твоих рук. Я не знаю, правильно ли я сделала, что уехала. Кажется, нет. Но назад уже не вернуться, таких поездов не бывает. Прости меня за всё. Если бы я могла всё исправить, я бы вернулась. Но я не могу. Он не отпустит. Я боюсь его. Боюсь до дрожи. Он другой. Злой. Иногда мне кажется, что он ненавидит меня за то, что я была с тобой. За то, что я любила тебя. Он видит это даже сейчас, когда тебя нет рядом. Видит и ненавидит. Береги себя. Я думаю о тебе каждый день. Твоя Аня».
Он читал письмо за письмом. Час за часом. В каждом было одно и то же — боль, страх, тоска по тому, что было. Она писала о том, как он её бил, как запирал, как она голодала, как боялась выходить на улицу. Писала о том, как однажды сбежала, но он нашёл её через три дня, избил до полусмерти и пригрозил убить её и всех, кто ей поможет. После этого она перестала пытаться.
В последнем письме, написанном за неделю до смерти, было всего несколько строк.
«Милый. Я больше не могу. Я устала. Я хочу туда, к тебе. К речке. К омуту. Забраться на обрыв и прыгнуть вниз, в воду, в темноту, где нет ни его, ни города, ни этой боли. Только ты и я. Помнишь, ты говорил: „Только ты и я“? Я помню. Я всегда помню. Дождись меня там. Я приду. Скоро. Прости меня. Твоя навсегда, Аня».

Он не заметил, как в печи догорели угли. Сидел, сжимая в руках последнее письмо, и смотрел на её строчки, пока они не начали расплываться перед глазами. Он не плакал — слёзы застыли где-то внутри, тяжёлым комом, который не давал дышать. Встал, подошёл к печи, открыл дверцу. Серый пепел лежал на дне, холодный, мёртвый. За двадцать лет он сжёг в этой печи сотни писем — те, что писал ей, но не отправлял. А она прятала свои под дном чемодана, боясь, что он найдёт. Они оба боялись. Только он боялся её потревожить, а она — своего убийцу.
Он вышел на крыльцо. Утро было серое, низкое, небо обложило тучами, и где-то далеко, за лесом, уже начинался дождь. Он подошёл к свежей могиле, присел на корточки, провёл рукой по мёрзлой земле. Крест стоял ровно, и на перекладине сидела ворона, чёрная, неподвижная, смотрела на него жёлтым глазом.
— Я заберу тебя, — сказал он тихо. — Заберу из этого ада. Ты будешь здесь, со мной. И никто тебя больше не тронет.
Ворона каркнула, сорвалась с креста и улетела в сторону реки.
Он вернулся в дом, затопил печь снова, на этот раз жарче, чтобы прогнать сырость. Поставил чай, достал хлеб, сало — заначка осталась ещё с прошлого года, лежала в погребе, завёрнутая в тряпицу. Есть не хотелось, но он заставил себя. Знал, что силы понадобятся. У него было дело.
После завтрака он взял лопату и пошёл на кладбище. Старухина могила заросла травой, крест покосился, оградка проржавела. Он поправил крест, вырвал бурьян, постоял молча. Потом принялся копать рядом — место для себя. Решил, что ляжет рядом с ней, когда придёт время. Чувствовал — оно уже близко.
Работал до вечера. Когда яма была готова, накрыл её досками, чтобы не залило дождём. Сел на край, закурил. Дождь наконец добрался до села — сначала редкими каплями, потом гуще, тяжелее, застучал по листьям, по крыше, по мокрой земле. Он сидел под дождём, не двигаясь, смотрел на реку, на омут, который снова наполнился водой и чернел в сумерках, как бездонный глаз.
Вспомнил, как двадцать лет назад она сидела на коряжине, босая, опустив ноги в воду. Как обернулась, посмотрела на него. Как улыбнулась. Он закрыл глаза и увидел её так ясно, будто это было вчера. Ситцевое платье, выбившаяся прядь волос, тёмные глаза, в которых отражалось небо.
— Я скоро приду к тебе, — сказал он в пустоту. — Подожди немного.
Дождь усилился, превратился в ливень. Он встал, пошёл в дом. Разделся, лёг на кровать, укрылся тулупом. Долго ворочался, но сон не приходил. В голове крутились обрывки писем, её голос, её лицо. Под утро он забылся тяжёлой, чёрной дремотой, без сновидений.
Проснулся от стука в дверь. Открыл — на пороге стоял мужик из соседнего села, возчик, что иногда привозил почту.
— Телеграмма тебе, — сказал мужик, протягивая жёлтый конверт. — Срочная.
Он взял, развернул. Прочитал. Лицо его не изменилось, только глаза потемнели, стали глубже, как омут в половодье.
«Суд был. Его осудили. 15 лет строгого режима. Отбывает в колонии. Но есть новости. Он подал апелляцию. Говорит, что она сама на него набросилась, что он защищался. Адвокат хороший. Могут сократить срок. Хотела предупредить. Соседка».
Он скомкал телеграмму, сунул в карман. Поблагодарил возчика, закрыл дверь. Постоял посреди избы, глядя в стену. Потом подошёл к печи, разжёг её, бросил телеграмму в огонь. Бумага вспыхнула, скрутилась, почернела, превратилась в пепел.
— Нет, — сказал он вслух. — Не выйдет. Он не выйдет.
Он оделся, взял ружьё — старое, дедовское, что висело на стене ещё со времён, когда в лесу водился зверь. Проверил, заряжено ли. Повесил на плечо, запер дом и пошёл по дороге, ведущей из села к большой земле.
Дождь кончился, но небо оставалось тяжёлым, серым. Ветер гнал по полю сухую траву, гнул деревья. Он шёл быстро, не оглядываясь. За ним оставался дом с покосившейся крышей, могила под старой берёзой, речка, омут — всё, что было его жизнью. Впереди была дорога, которая вела туда, где сидел тот, кто отнял у него всё. Он знал, что делает. Он знал, что обратно уже не вернётся. Но это было правильно. Так должно было быть.
До станции он добрался к вечеру. Сел на товарняк, что шёл в город, спрятался в пустом вагоне, сжимая ружьё между колен. Поезд тронулся, колёса застучали по рельсам, и он закрыл глаза. Запах железа и мазута смешивался с запахом сырой земли, который въелся в его одежду. Он ехал навстречу своей смерти — и знал это.
В городе он появился через двое суток. Нашёл здание суда, нашёл адвоката, нашёл того, кто знал, где находится колония. Узнал адрес, название посёлка, номер зоны. Всё записал на клочке бумаги, который держал в кулаке, как единственную нить, ведущую к цели.
Перед тем как уйти из города, он зашёл в её дом — тот самый, где её убили. Дверь была опечатана, окна заколочены. Он обошёл здание, нашёл подвал, пролез через разбитое окно. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладким, тошнотворным. Он поднялся на первый этаж. В комнате, где это случилось, пол был замыт, но на обоях остались тёмные разводы. Он остановился на пороге, снял шапку. Постоял минуту, две. Потом опустился на колени, коснулся пальцами пола в том месте, где, по словам соседки, лежала её голова.
— Я найду его, — прошептал он. — Я найду его, Аня. И он заплатит.
Он вышел из дома, не оглядываясь. Уехал на попутке, потом на автобусе, потом шёл пешком — тридцать километров по разбитой дороге, вдоль колючей проволоки, мимо вышек, мимо постов. К вечеру он был у цели. Колония стояла в голом поле, обнесённая бетонным забором с колючкой поверху. Вышки по углам, прожектора, часовые с автоматами. За забором угадывались серые корпуса, труба котельной, чахлые деревья, которые пытались расти, но не могли — ветер с поля выдувал из них жизнь.
Он не стал подходить близко. Лёг за бруствером старого окопа — ещё с войны осталась здесь земля, изрытая, неровная, поросшая полынью. Достал бинокль, приник к окулярам. Часовой на вышке курил, лениво сплёвывал вниз. Забор, ворота, КПП. Всё как на ладони.
Он пролежал до ночи. Когда стемнело, включились прожектора, залили пространство перед забором мёртвым, белым светом. Он ждал. Ждал, когда стихнут голоса, когда уйдут смены, когда колония уснёт. Внутри было пусто и холодно, как в печи, которая прогорела до углей.
Он знал, что ему не выжить. Знал, что это конец. Но это не имело значения. Важно было только одно — закончить то, что начал тот, кто украл у него всё.
Примерно в час ночи, когда прожектора на мгновение отвернулись в другую сторону, он рванул к забору. Перемахнул через колючку — шипы разорвали куртку, впились в руки, но он не почувствовал боли. Спрыгнул внутрь, прижался к стене ближайшего корпуса, замер, вслушиваясь в тишину.
Часовой на вышке кашлянул, сплюнул, переступил с ноги на ногу. Не заметил. Он двинулся вдоль корпуса, обогнул его, нашёл окно хозяйственной пристройки. Стекла не было — забито фанерой. Отодрал её, пролез внутрь. Пахло машинным маслом, тряпьём, ржавчиной. Мастерская. На верстаке лежали инструменты. Он взял молоток, тяжёлый, с длинной рукоятью. Взвесил на руке. Подошёл.
Теперь осталось найти его.
Он знал номер отряда — адвокат проговорился в суде, когда перечислял смягчающие обстоятельства. Пятый отряд, второй этаж, двенадцатое спальное место. Он запомнил эти цифры, как запоминают дорогу домой. Они вели его всё это время. Он прошёл по коридору, мимо запертых дверей, мимо камер, мимо табличек с номерами. Сердце колотилось глухо, ровно, как маятник. Он не чувствовал страха. Страх остался там, на кладбище, у её могилы. Здесь была только решимость.
Лестница на второй этаж. Ступени бетонные, холодные. Он поднялся, приоткрыл дверь в спальное помещение. Узкая комната на двадцать коек, койки в два ряда, возле каждой — тумбочка, тапки, казённое одеяло. В полумраке горел синий ночник, освещая спящих. Храп, сопение, чей-то кашель. Он прошёл вдоль рядов, считая койки. Десятая, одиннадцатая, двенадцатая. Остановился. Всмотрелся в лицо спящего. Тот спал на спине, раскинув руки, лицо было расслабленным, почти детским. Он не узнал бы его, если бы не шрам над бровью — тот самый шрам, о котором когда-то рассказывала соседка: «Он ударил её головой о косяк, и стекло разбилось, порезало ему лицо. С тех пор шрам остался».
Это был он.
Он постоял мгновение, глядя на спящего. Вспомнил её письма. Вспомнил её голос. Вспомнил, как она улыбалась, сидя на коряжине у реки. Вспомнил, как пахли её руки — молоком и землёй. Вспомнил, как она сказала в последний вечер: «Прости меня». Вспомнил, как она уезжала на телеге, и её рука махала ему, и узел подпрыгивал на ухабах.
Он поднял молоток.
Звук был глухой, мокрый. Как будто упал мешок с мокрым песком. В комнате кто-то вскрикнул, зажгли свет, заорали, но он уже не слышал. Он опускал молоток снова и снова, пока рука не онемела, пока чьи-то руки не схватили его за плечи, не повалили на пол, не вырвали молоток. Он не сопротивлялся. Лежал, глядя в потолок, и улыбался. Так же, как она — уголком рта, тихо, светло.
— Я иду к тебе, Аня, — прошептал он. — Я иду.
  Суд был быстрым. Убийство при отягчающих обстоятельствах, проникновение на охраняемый объект, сопротивление при задержании. Пожизненное. Он не сказал ни слова на суде. Сидел, опустив голову, и молчал. Только когда судья зачитал приговор, поднял глаза и посмотрел в зал. Там, на скамье, сидела та самая соседка из города. Она плакала.
Он кивнул ей. Один раз. И улыбнулся.
Его этапировали в колонию особого режима, на Север. Там не было ни деревьев, ни речек, ни полей. Только бетон, снег и колючая проволока, уходящая в белую бесконечность. Он работал в швейном цехе — строчил рукавицы для заключённых. Руки, привыкшие к косе и топору, с трудом держали иглу, но он не жаловался. Жаловаться было некому. Он писал ей письма. Каждый вечер, после отбоя, на клочках бумаги, которые прятал под матрасом. Писал о том, как скучает. О том, как вспоминает её волосы, её руки, её смех. О том, как ждёт встречи. Писал и знал, что никогда не отправит. Письма копились, желтели, превращались в стопку — такую же, как та, что он нашёл в чемодане под дном.
Через три года он заболел. Лёгкие сдались — северный воздух, сырость, вечная простуда. Кашель раздирал грудь, кровь появлялась на губах. В лазарете его подлечили, но сказали: «Хроническое. Будет возвращаться». Он кивнул. Он знал, что это значит.
Теперь он ждал. Каждый день, каждый час. Смотрел в зарешеченное окно на серое небо и ждал. Однажды ночью ему приснилась она. Она стояла на том самом обрыве, у реки, в ситцевом платье, и улыбалась. Протягивала руку. Он шагнул к ней — и проснулся в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем.
— Скоро, — прошептал он в темноту. — Скоро я приду.
Через полгода его нашли мёртвым в камере. Лежал на спине, руки сложены на груди, лицо спокойное, почти блаженное. На груди лежала стопка писем — все, что он написал за три года, перевязанные бечёвкой. Верхнее было надписано: «Для неё. Положить в могилу».
Врач констатировал остановку сердца. Ничего необычного — зона, холод, слабое здоровье. Никто не удивился. Тело забрали, оформили документы, отправили по месту последней регистрации — в село без названия, на краю земли. Хоронили его через неделю. Приехали двое из сельсовета, участковый, старуха-соседка из города — та самая, что сидела на суде. Она привезла его тело, договорилась с местными, нашла батюшку. Сельский поп, седой, сгорбленный, отпевал в пустой избе, где пахло сыростью и запустением. Соседка стояла у гроба, держа в руках ту самую стопку писем.
Гроб опустили в землю рядом с её могилой. Две могилы под старой берёзой на краю обрыва. Два креста — один старый, почерневший от дождей, другой свежий, ещё пахнущий смолой. Речка внизу шумела, вода крутилась в омуте, унося листья в луга. Небо было серое, низкое, готовое пролиться снегом.
Соседка подошла к могилам, постояла, глядя на кресты.
— Ну вот, Аня, — сказала она тихо. — Он пришёл. Дождался.
Она положила письма на свежий холмик, придавила камнем, чтобы ветер не унёс. Постояла ещё немного, потом перекрестилась и пошла к дороге, где ждала попутка.
В селе остались только два креста под берёзой, пустой дом с покосившейся крышей да старухина изба с заколоченными ставнями. Село медленно умирало — молодые уезжали, старики умирали, дома ветшали.
Через год после похорон в село пришёл лесной пожар. Сухое лето, ветер, молния ударила в старую сосну за рекой. Огонь перекинулся на поля, на луга, подполз к селу. Дом крайний загорелся первым — сухие брёвна вспыхнули как спичка. Пламя взметнулось выше крыши, вырвалось из окон, печь вздохнула в последний раз, тяжело, протяжно, и рухнула внутрь.
Пожарные не успели. Село выгорело дотла. От домов остались только почерневшие печные трубы, торчащие из золы, как могильные кресты.
Две могилы под берёзой огонь не тронул. Берёза обгорела, почернела, но выстояла. Весной на ней распустились листья — редкие, бледные, но живые. Ветер шевелил их, и они шептали что-то, как будто рассказывали историю, которую никто уже не услышит.
Иногда, если приехать туда в сумерки, когда река шумит особенно громко, а небо становится глубоким, как колодец, можно увидеть, как на обрыве, у почерневшей берёзы, сидят двое. Она — босая, в ситцевом платье, с выбившейся прядью волос. Он — с косой на плече, в старой рубахе, с глазами, в которых отражается вечернее небо.
Они сидят молча, смотрят на омут, и им не нужно слов. Всё уже сказано. Всё уже прощено. И только ветер доносит до реки обрывки фраз:
— Только ты и я… — Только ты и я…
А потом наступает ночь, и они исчезают, сливаясь с темнотой, чтобы наутро появиться снова.
Так и живут. На краю земли, в селе без имени, у омута, под обгоревшей берёзой.
Ждут весны.