Есть надежда

Сижу, душно. Все, как и я, давно перестали реагировать на вялотекущую очередь, сидят в прострации. Время застыло в рыбьей ухе, сквозь которую пытаюсь разглядеть этот мир. Я знаю, что умерла. Или умираю. Или умру в этой бесконечной очереди несчастных и невезучих, как я.
Обед. Жаба в рыжем парике — женщина тучных лет, у которой мы все тщетно сидим, — выплыла из кабинета и уплыла куда-то. Очередь лишь обречённо вздохнула, не имея сил на проявление недовольства.
Неожиданно началась суета. Какие-то люди бесцеремонно зашли в пустой кабинет, не обращая на нас внимания, и стали копаться в документах. Искали известную им фамилию. Я и парочка людей немного оживились, глядя на это чуть менее безразлично. Безочередники заволновались, найдя документы молодого парня; по разговорам поняла, что он их единственный родственник. Зашептались, один вытащил откуда-то другой штамп, поставил на документы, засунул их обратно в стопку, и они ушли.
Мы же снова впали в прострацию. Я уже была бездыханной, когда подошла моя очередь. Жаба мельком взглянула на меня поверх очков, быстро подписала документы, поставила свой обычный штамп, затем резко, отточенным движением, оторвала квиток и вручила мне.
Я оказалась на улице, сунула бумажку в карман и пошла.
Наконец-то свобода! Хоть и ненадолго, судя по квитку. А может, плюнуть на всё и уехать куда глаза глядят? Что мне будет? Не вернусь — и всё. Но сначала пройдусь по знакомым местам. Не знаю почему, но тянет. Хочу увидеть то, где раньше жила.
Быстро проносятся дома, улицы. Я очутилась там, где в юности много гуляла, — на центральной площади, возле огромного якоря. Здесь раньше была автобусная остановка и рядом продавали вкусные свежие лодочки: пышное, хрустящее снаружи тесто с начинкой из салатов. Сейчас там готовят на мангале. Подошла ближе. Мангальщик — непонятных лет, неказистый мужик с жидкими усами — оживлённо нахваливал мясо.
Есть в жару жирнющее горячее мясо не хотелось. Спросила, нет ли холодной воды.
Мангальщик продолжал:
— Бери шашлык из баранины. И чай горячий с молоком. Для сосудов полезно. Моя бабушка только так пила и дожила до девяноста девяти.
Я снова отказалась.
Мимо проходили люди, брали мясо, уходили. Мангальщик улыбался им, а мне читал свою лекцию.
— Ну вот и всё, конец, — сказал он, переворачивая последний кусок, завернул его в лепёшку и сунул прохожему. — А теперь пора уйти.
Я пошла прочь.
Мимо поспешно сновали равнодушные. Я же шла медленно, рассматривая знакомые, но теперь чужие места. Вот тут раньше была питейная, где я впервые попробовала светлое пиво. По сравнению с тёмным элем, что довелось раньше, это было так освежающе. В двадцать лет пить пиво и гулять по крышам с друзьями в тёплые ночи — что могло быть лучше?
Как давно это было. Помнится, словно смутный сон в летнюю ночь. У меня были друзья, подруги, приятели, влюблённые. Со временем всё исчезло. Я даже не заметила, как песок ушёл сквозь пальцы.
Сколько раз я ходила отсюда пешком до тёткиной квартиры и до маленькой библиотеки после учёбы — и летом, и зимой — не счесть за десять лет. Одна учёба сменялась другой, пока не получила заветный для родителей синий диплом — до красного не хватило усидчивости. Теперь он пылится в дальнем углу шифоньера.
Было много звонкого молодого смеха, задора, веселья. Всё потихоньку растворилось, когда началась взрослая, суетная жизнь, где надо решать одну тягучую проблему за другой — и так бесконечно, до серой одури, когда каждый день похож на предыдущий.
Хочется вернуться в детство, в тот маленький деревянный домик на сосновом берегу быстрой реки, с пышно цветущим палисадником из душистой черёмухи и колючего боярышника. Как там было ярко и душисто!
Вот куда мне надо.
Кажется, прошло куда больше времени, чем я думала. Всё пытаюсь попасть к тому домику, где жила с бабкой и дедом.
У меня был пёс. Терпеливый. Я от избытка чувств кусала кончики его острых ушей. Он только тихонько скулил, иногда прятался от меня в густой траве, но я находила — потискать и поиграть. Раскормила его бабкиными пирожками и нарочно недоеденным супом. Он стал грузным и валким. Звала его разными обидными прозвищами: свинка, дурачок, гадина, — а он только умилённо вилял хвостом, прощая мне каждую выходку.
Я скучала по нему, когда мы переехали к матери. Его оставили. Соседи подкармливали. А позже родители «заботливо» передали весточку: надо с псом расправиться, ведь он, наверно, скучает и мучается, бедняжка. Я не простила их до сих пор. Как и многое другое.
Целая жизнь прошла с тех пор, как уехала из того домика.
Наверно, там всё изменилось. Или всё так же, как я помню. Когда ещё умела залезать на сосны, сверху наблюдала за жизнью внизу. Так приятно было прятаться на высоте, за хвойными ветками. Зачем вообще мы, люди, спустились на землю?
Я представила, что иду к белёному дому с цветущим палисадником, но очнулась всё на той же площади, возле неработающего фонтана.
Заглядываю в него, чтобы увидеть своё отражение в мутной воде. Вода отражает только белых ватных щенков, бегущих по небу.
Однажды я задушила такого. Брошенного в наш подъезд грязно-белого щенка. Тётка приказала унести его в другой подъезд. Я была зла на неё и на тех, кто бросает животных. Решила: лучше пусть умрёт сейчас, чем потом — от страданий и голода. Задушила. Выбросила в мусорку, а тётке подтвердила: отнесла и оставила.
Не прощу себя. Не хочу. Не должна.
Не будет у меня ни ласкового щенка, ни цветущего палисадника.
Стою у фонтана. Смотрю на воду. Белые ватные щенки уплыли. Засовываю руки в карманы — там квиток. Я давно знала, куда должна попасть. Рано или поздно. Это неизбежно.
Я шла лесом высоток, будто кругами, не в силах выйти на открытое место. Дома вставали стеной и на восходе, и на закате, а между ними попадались одинаково скучные детские площадки. Ночью искусственный свет выедал звёзды, и путеводной не разглядеть. Низкорослые здания продуктовых без вывесок росли из асфальта, как грибы после дождя.
Я вошла в одно из них спросить дорогу. За прилавком пусто. Постояла, перебрала фрукты — нет запаха, как муляжи. Уже собралась уходить, когда из угла отчётливо донёсся храп. Продавец спал там всё это время, укрытый зеленью петрушки. Я окликнула его.
Продавец, мужчина восточной внешности, подскочил и, словно и не отходил от прилавка, стал предлагать гранат и абрикосовое варенье. Я мотала головой, пытаясь спросить, как выйти на дорогу. Он замахал руками: туда, сюда, потом ещё куда-то.
Так ничего и не поняв, я вышла из магазинчика с аккуратной коробочкой салатной смеси. Продавец всё показывал, рассказывал, нахваливал и уступал с огромной скидкой; пришлось купить хоть что-то. На прощание сунул пару переспелых бананов, сказал, что всё равно испортятся: «Съешьте побыстрее». Я не стала спорить.
На улице уже темнело. Зажглись фонари. Я брела, не разбирая дороги. Села на ступени очередного подъезда, открыла прозрачную крышку салата — в нос ударил резкий запах гнили, чуть не стошнило. Выбросила в ближайшую мусорку вместе с бананами, что нечаянно искупались в гадкой жиже. Руки провоняли, как и всё в радиусе ста метров. Быстрым шагом, почти бегом, понеслась прочь, и вдруг этажки кончились.
Открытое поле, вдалеке — шоссе с мигающими огнями машин. Я выдохнула.
Ночь. Иду вдоль трассы, пытаюсь поймать попутку. Машины проезжают мимо, никто не останавливается.
Вспомнила, как много лет назад так же голосовала на дороге. Остановилась большая фура, и потный водитель предложил: «Дам триста, не больше». Я поначалу не поняла, о чём он, а когда поняла, сказала, что жду знакомых — сейчас подъедут и заберут. Фура уехала.
Я больше не рискнула голосовать и свернула с трассы, пошла по тропе. Неизвестно, сколько шла, когда вышла к берегу реки.
Стою и думаю: возвращаться обратно или что делать? Как перебраться на ту сторону? За рекой горят огни, там тоже есть жизнь. Говорили давно, что строят мост и вот-вот можно будет переезжать в любое время года, но пока что ничего нет.
Уже рассвет. Дымка тумана над водой. Прошлась по краю берега, побросала плоские камушки — получилось сделать несколько блинчиков, совсем как в детстве.
За этим занятием не заметила, как приплыл лодочник на маленькой старой посудине. Несколько человек уже начали садиться. Я бросила камни и подбежала:
— Можно и мне?
— Мест нет, — угрюмо бросил хмурый дядька с бесцветным взором.
Спросила, когда следующая. Отвернулся. Люди заняли все места, и лодочник стал готовиться к отплытию. Я принялась просить его помочь перебраться. Мужик лишь пожал плечами, кивнул на оставленный на берегу рюкзак, разрешил выпить из фляжки, пока жду, если хочу забыться, и уплыл.
Я снова осталась одна, прозевав переправу. Что за невезение и когда оно кончится? Села на большой камень и стала вспоминать свои промашки, маленькие и большие, перебирая их, как старые, пожелтевшие от времени фотокарточки.
Вода шла ровно, без всплесков, лишь иногда у берега закручивалась маленькая воронка и тут же исчезала.
Вспомнила тот вечер. Пьяный угар, общая комната, где вповалку спали гости. Я зашла, пошатываясь, и увидела лежащего навзничь парня. В полутьме почудилось другое лицо — лицо обидчика, с которым я делила дом и жизнь. Словно на автомате, схватила нож со стола и несколько раз ударила спящего. Он застонал, перевернулся на бок. Это был другой человек. Не мой обидчик. К счастью, нож был тупым, раны — неглубокими. Его подлатали, он остался жив. А я осталась с этим знанием о себе и жгучим чувством вины. Перепутала.
Через пару недель другой парень из той компании ушёл из жизни — повесился. Это была не моя вина, у него были свои счёты с жизнью. Но я помнила, как тоже пыталась ударить его, чувство ненависти, неизвестно откуда взявшееся. Если бы не тот роковой вечер, остался ли он жив? Этого мне уже никогда не узнать.
Позже третий, родственник парня с ножевыми, покончил с собой. А через несколько лет его старший брат, с которым у меня была короткая, почти случайная связь, умер после тяжёлого похмелья — просто не проснулся, сердце остановилось. Я дружила с их сестрой и хорошо знала всю семью. Казалось, будто я принесла им беду, будто от моего присутствия запустилась цепочка смертей. Умом я понимала: это не так, но странное, липкое чувство вины не отпускало. В тот вечер в меня вселилось абсолютное зло; было ощущение, что я не контролирую своё тело. Не выпей я столько, не потеряла бы контроль. Я должна помнить о них всех, до единого.
Камушек, брошенный в воду, пошёл кругами и утонул.
Не заметила, как прошёл день. Солнце перевалило через реку и ушло за спину, окрасив воду в медный цвет. Лодочник вернулся — его посудина мягко ткнулась носом в песок. На берегу уже стояло несколько человек, откуда они взялись? Я вместе с ними шагнула в лодку. Переправа прошла молча.
Очнулась уже внутри. Стою в просторном зале без окон. Помню, у входа у меня будто забрали квиток — просто вынули из рук, и всё. Осматриваюсь. Вновь прибывших встречают люди в одинаковой форме без опознавательных знаков — сразу ясно, персонал. Остальные, в своей разношерстной одежде, — гости.
Посреди зала на открытом огне варился огромный чан с супом. Пахло пресно, но сытно. Люди подходили по одному, им наливали в миски, и каждый устраивался где придётся: кто прямо на полу, скрестив ноги, кто у стены, кто в углу на корточках. Ели медленно, глядя перед собой.
Я от супа отказалась. Не было голода.
С интересом оглядела помещение. Остальные, насытившись, сразу становились вялыми, безразличными, почти сонными. Каждого провожали в комнатки для проживания. Заглянула в одну, в другую — комнатушки тесные, как пеналы, и всюду уже кто-то сидел или лежал. Народу битком.
В холле, высоко в углу, почти под потолком, висел маленький чёрно-белый телевизор. Вокруг — диваны, кресла. Там сидели люди и неотрывно вглядывались в экран. Я подошла ближе, присмотрелась. Показывали новости — то, что происходит сейчас на земле. Мелькали знакомые улицы, чьи-то лица, сводки погоды. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то рождался. Я долго стояла, не в силах оторваться.
Потом обошла весь холл и у маленькой неприметной двери увидела работника — такого же спокойного, без опознавательных знаков.
— Что там? — спросила я.
— Посмотри сама.
Выглянула. За дверью — лестница. Уходит вверх, насколько хватает глаз. Ступени теряются в серой дымке. Бесконечная.
Я сразу смекнула, куда она ведёт.
— Можно туда?
— Можете попробовать, — ровно ответил он.
Интуитивно поняла: попасть наверх не так-то просто. Иначе все бы сейчас шли по ней гуськом, не задерживаясь здесь.
Я решила: вернусь к лестнице позже. Времени у меня теперь бесконечное количество. Развернулась и пошла обратно в холл, наблюдать за людьми. Все они, такие же постояльцы, о чём-то тихо переговаривались, и в их глазах теплилась одна и та же мысль — вернуться на землю, родиться вновь, получить еще один шанс.
Я снова отыскала того работника.
— Можно ли отсюда вернуться? — спросила прямо.
— У каждого есть шанс раз в семь лет, — ответил он вежливым, спокойным, как у всех здесь, голосом. — Но решение принимает комиссия.
Что ж. Даже в аду есть надежда.
Я нашла свободное кресло и села смотреть телевизор.