разноэтажный Израиль...

Из интернета
................

...вот сижу я вечером на нашем балкончике, в руке стакан колы, ноги обдувает ветерок с Галилеи, и думаю: «Шурук, ты же олицетворение ж;е;н;щ;и;н;ы; ;г;о;р; израильской мечты, только в арабском исполнении». Мне двадцать два, зовут меня Шурук. Деревня наша в Галилее, где все друг друга знают, а если не знают — всё равно здороваются, потому что иначе как-то не по-людски.
Дом у нас свой, два этажа, папа с дядьями строили. Крыша не течёт, во дворе олива дедушкина — летом под ней такая тень, что можно забыть, какая на улице жара. Холодильник гудит, как старый трактор, внутри йогурты, хумус, кола и  творожный сыр лабанэ который мама сама делает.
Папа — водитель-дальнобойщик, крутит баранку от Хайфы до Эйлата, привозит истории и иногда хороший кофе. Мама — королева дома: готовит, стирает, иногда в салон к тёте Фатиме ходит брови делать. Обе мы не носим платков. Бабушка, когда была жива, каждый раз вздыхала: «Девочки, Аллах всё видит, и соседи — тоже». А мы ей: «Бабуль, Аллах видит и то, как мы на фабрике вкалываем, так что пусть простит». Она только рукой махала и шла молиться за наши грешные головы.
 Машина у папы старенькая «Мазда», но бегает. Интернет ловит даже в туалете на втором этаже. По сравнению с родственниками из-за зелёной линии мы тут почти богачи. Только дороги в деревне кое-где как после бомбёжки. «Мы граждане, — говорит папа, — но бюджет у нас, видимо, с особой арабской скидкой».
 У нас большая семья, как положено. Старший брат Ахмед открыл пекарню на главной улице — теперь вся деревня утром стоит в очереди за его питами. И булочки такие пышные, с кунжутом, горячие — пальчики оближешь. Говорит: «Шурук, пока ты коробки клеишь, я хлебом мир кормлю». Сестра Рана выучилась на медсестру, работает в больнице в Назарете. Гордится, что половина пациентов — евреи, и все её хвалят. А я между ними — средняя, ни пекарня, ни уколы, зато язык хорошо подвешен.
Дядя Сами — адвокат в Хайфе, в костюме ходит, как по телевизору. Когда приезжает, все соседи шепчутся: «Смотри, наш Сами опять евреев в суде побеждает». А он только смеётся: «Я их не побеждаю, я им счета выставляю».
 Я работаю на фабрике — коробки клеим, упаковываем всякую ерунду. Хозяин — Йоси, еврей, нормальный мужик. Платит вовремя, не орёт, иногда даже мороженым всех угощает. «Шурук, — говорит, — ты у меня самая быстрая, не то что мои еврейские парни, которые в телефонах живут». Я ему: «Йоси, если б не ваша тонкая дискриминация, я б уже начальницей смены была, а так — только коробки и грандиозные планы». Мы ржём. На работе все вместе: арабы, евреи, русские — один кофейный автомат на всех, одна зарплата и одни и те же жалобы. А недавно один даже замуж звал. Артёмом зовут. Смешной...
А планы у меня… Хочу курсы английского закончить, потом, может, в университет. Не на врача, нет, я людей люблю, но чтобы кровь не видеть. Может, в маркетинг или что-то такое, где можно и головой работать, и языком, а может замуж. Иногда кажется — всё возможно, а иногда…
Иногда я думаю: вот мы, арабские девушки, вроде полноправные граждане. Голосовать ходим, в Кнессете наши сидят, в больницах половина — наших. А всё равно иногда чувствуешь себя как гость на своей собственной свадьбе.
В деревне настроение разное. Когда тихо — все шутят, дети на улице, бабушки на лавочках сплетничают. А как только по новостям опять что-то гремит — сразу тишина. Люди по домам, глаза тревожные. Одни говорят: «Надо держаться вместе», другие вздыхают: «Опять всё сначала». Я тоже иногда боюсь, честно. Но потом прихожу домой, мама мне оставляет тарелку с мандже, папа звонит из рейса: «Дочка, как там Йоси, не обижает?», брат приносит свежие питы, сестра рассказывает смешную историю из больницы — и становится легче. Жизнь, она такая. Немного такая, ироничная.
И всё равно — своя.
С арабского перевёл
 И. Беленький(С)2026