Reallusion. Память

Над человечьими высоченными гнёздами поднялась перламутровая луна. Безветренная, глухая ночь, подслащенная ладаном и горящая свечами, замерла вне времени, застекленела на Грани. Сидящий у стола Тиль медленно цедил вино и безмолвно наблюдал за своим гостем.
Этот гость приходил часто и был в визитах своих настойчив. В Лесу его было почти не встретить, хотя Тиль знал, что живёт он где-то в восточной части, посреди Зимы, окружённый пожарищами городов, белокаменными стенами и постоянно повторяющимися воспоминаниями.

Его звали Хорьком. Это имя, лесное, подходящее ему больше всех других, позволяло отодвинуть на шаг подальше то, что он всегда носил с собой. А носил Хорёк не только запах древних пепелищ, ненавистный мускус и елей, он неизменно нёс Тилю свои кошмары.
Порядок, установленный в их встречах, изменялся, как полагается изменяться всему, что основано на чувствах и памяти. Хорёк приносил свои воспоминания неизменно, всякий раз, встречая Тиля. Поначалу его истории могли довести до сл;з. Потом Тиль научился переносить их стойко, как необходимость, как жертву идолам скверной памяти. Одно лишь мучило его – рассказы Хорька невозможно было передать человечьим языком точь-в-точь. Только в стихах, да и то на треть горечи, не больше.

Хорёк никогда не произносил свои истории вслух. Он вынимал их, пахнущие елеем, мускусом, вином и болью, из тёмных казематов, облекал в тоскливый вой и сбивчивый шёпот, но слов не находил и сам. И Тиль мог видеть только образы, острые и хл;сткие, как удар плетью: унизанная перстнями рука, чаша вина, сборище нелюдей в людском, свет лампады, звон серьги в ухе, нитка крупного жемчуга, подвед;нные угл;м глаза, невыносимый и неугасающий запах мускуса...
Это продолжалось, как пытка, как распрос с пристрастием. Хотя Хорёк ничего не требовал, и, выговорившись, уходил так же тихо, как пришёл, Тиль чувствовал – он должен рассказать то, что узнал. Одной светлой весной, в очередную Пасху, когда преданные и предатели особенно беспокойны, ему даже удалось прочитать человекам вирши, сложенные из чужой болезненной памяти. Это уже оказалось довольно много, но всё ещё не исчерпывающе. Тиль продолжал видеть сквозь Real и кровь на снегу, и осиновый кол, и летящий край подола, и ненавистные уже ему самому руки в перстнях. Чужая боль цеплялась к его шкуре репейником, обжигала, бросалась гадюкой в лицо. Тиль не мог смотреть на человечьи храмы, вздрагивал, встречая на улице детей. Слов всё не находилось, а привычки Хорька вместе с его неизбывной болью оставались при Тиле, оседали в нём.
И вот, в перламутровом свете луны весенней ночью Тиль вновь изучал подробности кошмара своего гостя. От бессчетных черновиков всё не было толку, и уставший от бессилия сказитель мог только слушать снова. Он уже выучил, навсегда запомнил каждую деталь. Он знал, какие ночи были особенно т;мны. Знал о придворных интригах, о притворном покаянии, о гневе, милости... Он понимал, как страх становится любовью. Он слышал о всех человеках, кто пробовал облечь страшную сказку Хорька в слова, знал о всех мифах и всей лжи, которой оказалось втрое больше, чем правды.

— Я хочу посмотреть ещё раз. Я должен найти, — последним предложением Тиля по переводу с лесного на человечий было «насилие», но он сам осознавал, как мало это слово выражает.

Хорёк ничего не ответил, слишком погружённый в воспоминания, но снова метнул Тилю один из осколков. Падение на колени. Мольба. Взгляд, полный ужаса и надежды. Тиль медленно прикрыл глаза. «Иногда», — подумал он, — «нам не нужна сказка. Иногда мы ищем того, кто сможет оплакать нашу участь и поможет совладать с неизменным».

Он вдруг встал и, глядя Хорьку в лицо, подошёл к нему. Тот не успел даже привычно отшатнуться, как Тиль медленно и неумело опустился на колени перед ним, склонил голову.

— Прости нам наше беспамятство человечье. Прости нас, отвернувшихся из страха.

И что-то переменилось, и в остекленелых от страха глазах Хорька мелькнуло облегчение. Тиль почти плакал, не поднимая головы, но уже знал – единственно верное слово найдено.

На следующий день Тиль проснулся поздно. Апрель хвостом выметал из Real'а, уносил раскованными ото льда реками, смывал всё дурное. Пора было обзаводиться новыми амулетами и заботиться о детёныше Леса, от которого больше не пахло гарью.