Жара в Таганроге

 

Вагон выпустил Павла на перрон, и тот сразу всем телом окунулся в липкую жару, как будто вступил в какую-то плотную вату, обнимающую всего его, улыбнулся на прощание приютившей его проводнице и пошел к выходу в город, поминутно одергивая легкие брюки, которые мгновенно стали прилипать.
«Как же ребята здесь, в такую жару?» - пронеслось в голове.
- Ну вы тут понастроили! Ничего не узнаю, - восхитился Павел после того, как обнялся с худощавым молодым мужчиной своего роста, который его встретил у выхода на привокзальную площадь. – Ну, Серега, как ты?
- А ты что думал, только Москва прет? Мы тоже развиваемся! Что, плохая площадь? – Сергей раскинул руки.
- Хорошая, хорошая. Ты зубы-то не заговаривай. Как сам?
- Да, Пал Петрович, все норм. Рука работает, плечо даже не болит.  Свезло! – Сергей покрутил левой рукой.
За разговорами подошли к зеленому раскаленному на солнце Patrioty, с открытыми дверями стоящему на парковке. Из-за него вышли могучий капитан и белобрысый лейтенант.
- Алексей, позывной Тим, - голосом, соответствующим его фигуре, отрекомендовался капитан.
Павел с опаской пожал ему руку, восхищенно покачав головой. Тим ответил кроткой улыбкой, явно удовлетворенный произведенным впечатлением. Сергей развел руками:
- Вот такие у нас ребята!
-Да уж! – Павел повернулся к лейтенанту, - Павел Петрович, - повторил он, пожимая руку и услышал звонкий ответ:
- Лейтенант Дьяченко, позывной Дьяк! Можно просто Петя, - открыл Петя ровные зубы в обезоруживающей улыбке.
- Значит так, товарищи офицеры! Время не ждет! – обрел привычное для себя начальственное и сейчас вполне веселое и дружелюбное состояние Павел. – Товарищ майор! Разреши по капельке, за встречу. Не зря же я его вез, хороший коньяк, - обращаясь к Сергею, дабы не нарушать субординацию, Павел приоткрыл свой портфельчик и показал головку коньячной бутылки, потом добавил, - а-то как-то не по православному.
Сергей вздохнул, хотел что-то сказать, но увидев щенячьи глаза своих офицеров, махнул рукой.
- Ну а ты куда лезешь? За руль сядешь, – просящий взгляд лейтенанта на майора не подействовал.
Выпили.
- Классный коньяк! Теплый, в самый раз! – смачно чмокнул губами Тим.
- А теперь ближе к телу, как говорится. Перво-наперво, ты рапорт по беспилотникам подал? – обращаясь к Сергею спросил Павел, передавая ему початую бутылку.
- Ну конечно, как договаривались, за соответствующей датой с полным анализом данных, что мои собрали, - ответил Сергей, он же майор Голубев.
- Его движение знаешь? – деловито продолжал Павел, поймав на себе уважительно-вопросительные взгляды младших офицеров; ничего себе, он, можно сказать, допрашивает нашего майора. – Где он сейчас может быть?
- Полагаю у нашего генерала. Когда и куда дальше – не знаю. Считаю, он долго тянуть не будет, не в его правилах. Ну а там?.. Ты лучше меня знаешь, как там по инстанциям, - также четко ответил Голубев.
- Да представляю, к сожалению, - уныло протянул Павел, – может сейчас будет быстрее, очевидная ведь тема. Ну да ладно, мы делаем то, что надо, а там будь, что будет, - бодро продолжил он, не желая разводить пессимизм в связи со всем известным блужданием документов по коридорам разных ведомств (не уместен он здесь и сейчас!), затем спросил: - А ты что, кстати, в вольном?
- Так надо сегодня, - ответил Голубев.
- Тогда держите.
Из полиэтиленового пакета, который все это время был в его руках, Павел достал обувную коробку.
- Здесь 73 микросхемы. Я их, на всякий случай, фольгой проложил от статики.
- Ух ты, 73 птицы! – радостно воскликнул лейтенант.
- Ну, наверняка брак будет. Мы же их не пробовали, не прошивали, они целик. Распайка ножек тоже есть: на какие-то рукописная, на какие-то заводская.
- Пал Петрович, красава! И где ж ты их нашел? – изумился Голубев. – Их же, наверно, лет сто, как не выпускают.
- Это точно. Их Винница делала.
- Как   Винница? – округлились глаза у Пети.
- Ну как, как? Советский Союз на излете жизни лучшие свои заводы по микроэлектронике поставил на Украине.
- И что, они сейчас работают? – удивление лейтенанта только выросло.
- Ну Петр, - Павел по-доброму приобнял лейтенанта, - ты об этом лучше товарища майора спроси.
- Пал Петрович, ты не ответил. Мне прям жутко интересно, где ты их откопал? – с нескрываемым удивлением опять спросил Голубев.
- Когда мы с тобой, майор, на прошлой неделе по телефону переговорили, и ты обмолвился, что будешь в Ростове, я бросил клич и народ быстренько откликнулся. Где-то в неликвидах, где-то у радиолюбителей по домам.
- Ну спасибо тебе, Пал Петрович, вот спасибо! К тому же сам приехал, мог бы прислать кого-нибудь, не мальчик же.
- А повидаться… К тому же, кого я пришлю в выходной?
Он отвернулся. Да что он такого сделал по сравнению с тем, что делают эти молодые ребята? Да еще и благодарят его. Он конечно постарше, действительно не маленький начальник, сильный специалист, который сейчас на вес золота, но они-то жизнью рискуют. Уже как второй год этой войны идет и, похоже, будет еще и еще.
- Ладно, - Павел откашлялся, - полагаю, что времени у вас нет. Пора прощаться?
- Пора, - Сергей открыл объятия. – Давай! У нас все хорошо, не переживай.
- Павел Петрович, а вы тоже ничего! – сказал Тим, поводя плечами и показывая, тем самым, что Павел крепкий мужчина. - Да и вообще!
- Капитан!.. Куда мне до тебя. Ладно, береги вас Бог, ребята. Сергей, сообщи мне обязательно, как получилось, сколько бракованных и каков результат.
- Сообщу, Паш, сообщу.
Они еще раз обнялись.
Павел дождался, когда машина выехала с парковки, весело покрутил головой в разные стороны. Что же, дело сделано, он доволен. Быстро нашел микросхемы памяти, хоть и старые, так их и не жалко, разовое использование, плохо, что объем для нынешних задач маловат, так надо просто подумать, ну да у Голубева есть кому подумать. Все его знакомые и знакомые знакомых, которые даже и не в теме, оперативно откликнулись, только он сказал, что это для фронта, выгребли все свои и чужие запасы многолетней давности. Голубев сказал, что будет в Ростове по своим секретным делам, вот они и встретились. Удачно все получилось.
Итак, свободен! Что делать? До вечернего поезда целый день, но сначала надо убраться с солнцепека. Ну и жара! Он достал из своего портфельчика маленькую бутылочку с водой, которую дала ему проводница. Вода была почти горячая, но он все равно всю ее выпил и пошел обратно к вокзальным зданиям. Надо бы что-нибудь перекусить и подумать, чем день занять.
Привокзальная площадь едой не баловала. В единственном киоске, который он увидел, Павел купил ростовскую «аутентичную» еду – хот-дог – и запил квасом из рядом стоящего ларька с гордым названием «Квас Староминский»
В свои сорок восемь Павел был опытным командировочным. Везде, где он бывал по своим делам, а бывал он много где, Павел, как заправский турист, старался по максимуму повидать место, в котором оказывался, но это, как правило, не получалось – его интенсивную загрузку по работе никто не отменял. А тут целый день. Свобода!
«Может мне сейчас обратно? На дневной проще сесть, - размышлял он. – Да ну, день до Москвы тащиться, да еще в такую жару. Нет, сейчас не поеду, вечером, как обычно, в поезде переночевал и все.»
Он прошелся по тени до угла здания, выглянул из-за него – там горело солнце.
«Да, прогресс налицо, Ростов тоже прет, как говорит Сергей. Когда же я здесь был? Давно, - думал Павел, оглядывая район, окружающий вокзал. – О, электричка. А что, а не смотаться ли мне в Таганрог? «Где я не был никогда». Сколько туда, час наверно? К вечеру вернусь и как раз на поезд».
Через некоторое время он сидел в почти пустой электричке из четырех вагонов и разглядывал ровные прямоугольники полей и заросли рогоза, то набегающие, то отступающие от полотна железной дороги, которые росли по берегу зацветающей протоки с беспокоящим названием Мертвый Донец. Потом пошло море, скрадываемое берегом и время от времени выглядывающее из-за него.
«Почему людям так нравится природа? Ее воспевают поэты, показывают киношники, пишут художники, - благодушно размышлял Павел, находясь в русле своего приподнятого настроения. – Вот что тут хорошего: степь, поля, какая-то жиденькая протока, а так бы ехал и смотрел, ехал и смотрел; и тяжелые мысли при этом умудрялись бы меня не посещать.»
Вокзал приятно удивил Павла своей историчностью и архитектурой, которая резко диссонировала с убогой торговлей, заполонившей его внутренности и с невзрачными домишками, его окружающими. Не зная города, он пошел прямо, с любопытством оглядываясь по сторонам и отмечая открывающиеся ему виды. Вокзал остался позади.
«А не такой уж худой город, вполне даже приятный, - рассуждал он, -  а сколько здесь знаменитостей, не говоря уж о Чехове. А Петр Первый! А люди промышленности! Один Бериев с его самолетами чего стоит! Если они что-то сейчас выпускают. А «Красный котельщик»! Странно, но я почему-то на нем не был, хотя работаем же с «Росатомом». Я вообще здесь впервые, - сам себе удивлялся Павел. – А Танич, поэт наш песенник, кстати, вполне приличные стихи писал. Экая досада!» - выругался он про себя расправляя в очередной раз через карман брюк скрутившиеся от жары трусы.
Он зашел в Чеховскую гимназию и взял там экскурсию, нашел памятник Александру I, порадовался зданию авиационного колледжа и в очередной раз убедился в том, что знает лишь то, что ничего не знает. Петляков-то, Владимир Михайлович, оказывается тоже таганрогский. Во дела! Да и дома вокруг – не шедевры архитектуры, конечно, но такие веселенькие, аккуратненькие, и порой встречаются вполне приличные «фазенды». Хороший город!
Посидев во дворе «Домика Чехова», Павел пошел бродить дальше, наткнулся на трамвайные рельсы, но трамвая не увидел. Долго стоял у монументального здания радиотехнического факультета Южного федерального университета, сейчас безлюдного, представляя молодым и кудрявым нынешнего начальника соседнего отделения его НПО (научно-производственного объединения), который закончил когда-то данный ВУЗ, а теперь носил костюм 62-го размера и с удовольствием, время от времени, когда выдавалась свободная минутка, заходил к Павлу, Пал Петровичу, на рюмочку коньячка. Павел знал в нем толк. В коньяке.
«Не буду говорить, что был рядом. Обидится, - пошел он дальше. – Он меня приглашал в Таганрог. Где-то у него дом здесь, хвалился, что большой и море рядом. Черт! Что же я так с трузерами промахнулся,» - опять с досадой подумал Павел, озираясь по сторонам и ковыряясь в карманах влажных брюк.
Улица оказалась пустынной, но оправиться было не с руки и, главное, не малейшего тенечка. Павел шел по раскаленному асфальту, оглядывался по сторонам - куда бы юркнуть и все поправить – и все более раздражался. Затем улица вместе с асфальтом куда-то потерялась, и впереди открылось пространство, за которым угадывалось море. Дома пошли вправо, а слева доносилось дыхание порта. Перед вторым домом из кустарника рос огромный тополь, под которым обнаружилась дружелюбная тень. Павел быстренько направился в нее, оглядываясь по сторонам, бросил на траву свой портфельчик, чтобы освободить руки, расстегнул брюки и спустил их до колен. Уф, наконец-то он спокойно может все поправить! Сразу пришло облегчение. Он с удовольствием расправил материал, удерживая брюки за пояс, как, вздрогнув от пронзительного голоса, услышал сзади:
- Э, паря!!! Ты совсем ох…л!!! Ты чо тут делаешь?! – женский голос не то, чтобы кричал, но возмущение выплеснулось настолько сильное, что Павел непроизвольно напряг спину и оторопело повернулся, машинально застегивая молнию на брюках.
Перед ним стояла женщина, не молодая и не старая, в серых, трикотажных растянутых шортах и мужской, тоже сильно растянутой и криво заправленной в них, майке, под которой угадывалась обнаженная грудь, вполне приличного размера. Она возмущенно утерла тыльной стороной руки от самого локтя мокрый лоб и опять заорала на Павла:
- Ты чо тут делаешь? Ты, козлина!
- А ты что разоралась, коза? Что такое?
- Ты чо, что такое! Тебе тут чо, сортир что ли?
Павел, сначала опешив от такого натиска, теперь сообразил, в чем его обвиняют. Вспыхнувшее было ответное возмущение – козлиной его еще не называли, обидно как-то – мгновенно испарилось, оставив место для непроизвольного смеха. Он в голос засмеялся.
Женщина перестала кричать, замолчала и уставилась на Павла.
- Ты чо? Чо ржешь?
Павел не унимался. Ну надо же! Наконец успокоился и, прерываясь смехом, спросил:
- Ты что, думала я у тебя тут в туалет сходил?
Что-то удивленно-заинтересованное промелькнуло во взгляде женщины. Она повела плечами:
- А что нет?
Павел опять зашелся, затем, успокаиваясь от смеха, поднял с травы свой портфельчик и сказал:
- Я похож на такого, что перед домом нужду справляет?
- А я что должна думать, - опять с возмущением заговорила женщина. – Выхожу, мужик стоит, штаны спущены, что-то там руками шелудит.
Павел опять закатился. А действительно, хорошо он выглядел в ее глазах. Он только сейчас заметил калитку в заборе, откуда она вышла и против которой они стояли.
- Ну ты что закатился опять? – уже как-то мирно, с проблесками улыбки проговорила женщина. – Ну ты что? – смеялась уже она.
- Ты понимаешь, жарища! У меня трузера семейные, скрутились в трубочку – не вздохнуть, не выдохнуть, - опять прерываясь на смех заговорил Павел, заговорил так, будто они были знакомы много лет, - стиснуло все, как в тисках, вот у тебя в тенечке я все и поправлял, - он заводил руками, показывая, как поправлял, затем опять зашелся смехом.
- Ниче не раздавил? – сквозь смех выдавила женщина.
Насмеялись вдоволь, оба, аж до боли в висках.
- Ну ты, подруга, меня повеселила! Давно так не смеялся. Ты чо тут делаешь, паря?! – передразнил ее Павел.
- Да ты, оказывается, веселый. Паря! – в тон ему ответила женщина.
- Веселый, веселый. Да и вообще, паря хоть куда!
Хорошее настроение только увеличилось в размере. Лето, приморский город, он сделал отличное дело, да и эта ситуация – смехота. Опять же женщина, хоть и с заметной седой прядкой в богатых каштановых волосах, но, похоже, молодая, глаза красивые, большие, зеленоватые, лицо простое, а губы красивые, фигурные.
- Ну ладно, весельчак. Жарища, говоришь, пойдем квасу налью. Квас будешь? – опять улыбнулась женщина и, не дожидаясь ответа, повернулась и пошла к калитке выразительно, но без излишеств, двигая бедрами.
- Не откажусь, - услышала она позади.
«Да уж конечно не откажешься, - про себя усмехнулась женщина, - только не смотри так, дырку прожжешь, - продолжала она рассуждать, спиной чувствуя его взгляд.  – Откуда он такой? Вроде нормальный.»
Павел же обнаружил достойную фигуру взрослой женщины за тридцать, которую он без помех сейчас разглядывал сзади под тонким трикотажем одежды. Жара.
«Вполне себе ничего! – беззаботно подумал он. – Сколько же ей? Полагаю, что немного, лет тридцать пять, плюс минус, но уже седина, интересно, где она ее заработала. Смотри ка чистенько, аккуратно», - продолжал отмечать Павел, когда они через двор вошли в прохладный дом.
- Ты что, одна живешь? – спросил он вслух, а про себя подумал: «Дом-то не для одной, не маленький»
- Почему так решил? – вопросом на вопрос ответила женщина.
- Да многое говорит об этом.
- Ты что, мент?
- Нет, хуже, долго живу.
Она молча достала из кухонного шкафчика хрустальный стакан и налила в него квасу из кувшина, стоящего на столе, тоже хрустального.
Павел обладал редким свойством буквально с первых слов разговора с незнакомыми людьми оказываться для них своим, что было далеко не характерно большинству людей его технической профессии. Даже Голубев как-то поинтересовался: а не проходил ли Пал Петрович какой-либо спец курс по психологии в какой-нибудь школе из их системы.
- Поэтому ты такая злая, что мужика нет, - усмехнулся Павел, разглядывая видимую обстановку дома.
- Слушай ты, красавчик!..
- Все, все, все… Не ругайся. Допиваю и ухожу. Квас у тебя отличный, не заводской. Сама делаешь? А дети где?
Павел аккуратно, тыльной стороной указательного пальца, не без пижонства, провел по губам, убирая следы кваса, поставил стакан на стол и, повернувшись к хозяйке, как будто споткнулся.
Перед ним стояла женщина, которая вспомнила, что она женщина, а не работница в огороде. Майка ровно была заправлена в шорты, и плечи с независимой грудью скрылись под чем-то тонким и ажурным на них накинутым, волосы забраны были в пучок, еще оправляемый руками. Лицо выражало приветливость, которая, тем не менее, не смыла какой-то глубинной тягости во взоре.
- «Смотри-ка, мужик засмущался», - бегло пронеслось у нее в голове.
- Ты что застыл-то? Вроде бойкий такой. Чего испугался? – женщина мило улыбалась. – Ты же смело ел меня глазами, когда за мной в дом шел. Я же чувствовала, будто майку с меня снимаешь вместе с кожей, а сейчас вдруг замолчал. Робкий?
Она засмеялась. И правда «красавчик» смутился, странно.
- Ладно, пойду я. Спасибо.
- За что?
- За квас. Пойду. Не ругайся так, ты же не злая, ты добрая.
- Подожди, -  в свою очередь вдруг засмущалась женщина, она явно искала что-то сказать и не находила.
«Вот досада! И правда уйдет. А я что хотела? Что вдруг? Сама не знаю, но он вроде бы нормальный и не старый. И внешне неплохой… Я же думала…», - сумбурно крутилось в ее голове.
- Тебя как зовут? – спросила она, чтобы что-то спросить и тут же сказала, - я Надя.
Павел увидел смущенную улыбку и протянутую ему руку.
-Э… а я Павел, - обнаружил он в своей ладони натруженную, даже и не совсем женскую, руку.
Он отнял свою. Вспомнил, что надо уходить, но уходить почему-то уже не хотелось. Повисла пауза. По лицу женщины и по ее бегающим глазам можно было разглядеть какую-то внутреннюю борьбу.
«Интеллигент что ли, но физически крепкий… Да что мне с ним, в конце концов, любовь что ли мутить?» - продолжался сумбур в ее голове.
- Слушай Павел, или как тебя там, подожди, не уходи, что скажу.
Она опять запнулась, пытаясь подобрать нужные слова чтобы сказать что-то важное для нее. Затем выпалила:
- Не уходи. Сделай мне сына.
Она увидела, как округлились его глаза и лицо сделалось смешным. Он попытался что-то сказать, но не получалось.   
- Ты что остолбенел? Надо же, физиономия-то, вот умора!
        Напряжение ее разрядилось и она прыснула:
        - Ты что, детей никогда не делал? Ты женат? У тебя дети есть?
        - А у тебя что, действительно мужика нет? Или ты как в русской сказке: кто первый в дом войдет, - только и сумел сказать Павел.
        - Ты дурак что ли? Вроде не похож.
        Павлу стало стыдно за произнесенную грубость, а Надежда пристально всматривалась в него, она уже немного успокоилась от своего так внезапно сформированного предложения, неожиданного также и для нее и пыталась разглядеть и понять, правильный ли был ее выбор. То, что он из интеллигентов – это понятно, вежливый, понятно также, что не слабак, мужик, голос твердый, низкий. Начальник наверно, держит себя уверенно, а может с фронта, да нет, воины они другие, хотя стрижка такая же, выправка. Может «бывший»?
        - Ты вообще кто? Расскажи о себе. Или торопишься? Сам-то откуда? Видно, что не местный.
        - Не местный, - протянул Павел. – Да, не соскучишься с тобой, - он был еще под впечатлением, - я так вот, сразу-то и не могу, как-то…
        - Посмотрим, - весело сказала Надежда. – Ты же паря хоть куда! – она опять засмеялась.
        - Ну ты даешь, подруга, - Павел явно был обескуражен. - Почему же ты меня выбрала для такого дела?
        - Понравился, - она явно развеселилась, а что, все уже сказано, все позади, а дальше будь, что будет.
        - А твои дети где? Вроде, извини, не юная.
        - Убили. Сын у меня был.
        Нельзя жить и не удивляться. Глаза Павла сошли с привычной орбиты в очередной раз. Много неожиданного услышал он сегодня.
        - Ладно, садись за стол, кормить буду.
        Она молча накрыла на стол, достав бутылку самогона, а затем также молча кормила его своим свекольником со сметаной из Пятерочки, изредка поглядывая на него и не произнося ни слова. Он тоже молчал, иногда отрывался от тарелки и смотрел на Надежду, пытаясь хоть как-то понять -   какая жизнь окружает эту женщину, в каком космосе она находится? Он думал, она думала.
        - Пошли.
        Она взяла его за руку и повела в глубь дома.

                ***

        Легкая занавеска на окне лениво шевелилась от проникновения теплого воздуха, но в комнате было не жарко. Надя разглядывала профиль Павла, трепетно дотрагиваясь пальцами до его лба и щеки, на которой уже появилась свежая щетина.
       «А он, действительно красив, - мягко улыбалась она сквозь свои мысли. – «Я хочу от тебя сына! И дочку!» – она опять улыбнулась, вспомнив навязчивую песенку. – Нежный. Хорошо с ним».
       - Любимый мой, мог бы им быть, - не-то произнесла, не-то подумала Надежда.
       А Павел аж задохнулся. Слова, дуновением шепота произнесенные не для него, его придавили. Он повернул к ней голову, но она пальцами воспрепятствовала:
       - Лежи так, я буду смотреть на тебя.
       Павел же все время их близости не мог отделаться от вопроса: «Как это – сына убили?». Ему, как человеку технического склада ума, хотелось внятности и понимания. Когда он что-то не понимал – это досаждало. Но как задать такой вопрос? Ей, похоже радостно, улыбается, вон светится вся, не разрушать же ее состояние.
       - Ладно, давай вставать.
       Надя выбралась из запутанной простыни, первоначально предназначенной их прикрывать, легко соскочила с кровати и грациозно, с явным удовольствием потянулась, смело подставляя свое тело взору Павла.
       «Сексуальная, однако. И симпатичная», - только и подумал Павел с легким восхищением разглядывая ее.
       - Нравлюсь?
       Павел молча кивнул.
       - Может влюбился?
       Павел пожал плечами.
       - Так и хорошо, что влюбился. «Все начинается с любви», как сказал поэт, - она засмеялась и накинула легкий сарафан, который подчеркивал ее фигуру. – Любовь нужна, от любви дети красивые. Без любви плохо, - она наклонилась к нему, заглядывая в глаза. – А похоже я тебя зацепила… Пошли, чайку попьем, влюбленный.
       - Мне бы молочка, если можно.
       - Можно, можно, - она опять засмеялась, - молочка ему, вот ведь…
       Солнце было еще высоко, но зной стал стихать. Они устроились за домом, где оказалась подстриженная полянка, посреди которой росла зрелая груша.
       Павел пил молоко с пряниками, смотрел на молодое лицо Нади и не замечал седины в ее волосах. Он неспешно рассказывал ей про себя, про разные веселые случаи из его, уже не маленькой, жизни, про своих взрослых детей, по-доброму касался жены, что трогало Надежду и она радовалась их отношениям. Он не педалировал свои вопросы к ней, она и без того постепенно открывалась.
       - Дом продать хочу. Здесь мои бабушка с дедой жили. Вот за этим и приехала.
       - Продать? Ты что! Зачем продавать? Дом хороший, участок, море. Зачем продавать? Ты что?
       - Хочешь, покупай.
       - Да мне-то он куда?
       - Так и мне тоже. За ним же ухаживать надо, а у меня на него сил нет, да и уехать хочу. В Рязань. Я уже и район там присмотрела, хороший район, садик, школа. Куплю там двушку, а может и трешку.
       - Куплю двушку, а может и трешку. Хорошо говорить – это же не кило картошки купить, деньги нужны.
       - Да есть у меня.
       Павел вроде бы перестал удивляться этой женщине, а Надя продолжала следовать своим мыслям:
       - Я в Рязань к сестре хочу поехать, а сейчас все тут приготовлю и продам.
       - Ты же говорила, что у тебя никого.
       - Так и есть.
       - А сестра в Рязани?
       - Ну она не та сестра, а сестра по жизни. Мы с ней вместе на Ленинградке стояли. Она мне больше, чем сестра. Замуж там вышла, по любви - добавила она с удовольствием, - две девочки у них, все хорошо, живут мирно.
       Павел усмехнулся про себя. Вот откуда ее сексуальность.
       - Ты что, проституткой работала?
       - Ну да, - спокойно ответила Надежда, наблюдая за его реакцией.
       Павел вспомнил, когда он не долго, но все же занимался извозом (куда же без него в то лихое время), то привозил клиентов к забору НПО им. Лавочкина на Ленинградском шоссе. Удивительно, сейчас он с ним плотно сотрудничает, а тогда у его забора перед ними в свете фар выстраивали шеренгу девчонок, предлагая кого-либо на выбор, как овец из отары.
       - А ты что бывал там?
       - Бывал.
       - А может и меня брал?
       - Вряд ли, я бы вспомнил.
       - А теперь я тебя выбрала.
       Павел рассказал ей случай, как где-то в середине нулевых его ночью остановил пикет гаишников на Ленинградском проспекте.
       - Я один ехал, а их машины две, три. Большой пикет, пол дороги перегородили. Это часа в три ночи. Я вправо взял, останавливаюсь, выхожу. Ко мне подходит не молодой старлей: что, да как? Я ему документы показываю, багажник открыл, он везде смотрит, носом водит. Я ему: «Ты что, старлей, все вынюхиваешь, смотри, не подкинь мне что-нибудь». А он мне: «Ты чо такой борзый? Чем занимаешься?»  Я ему: «Родину я защищал, а сейчас пытаюсь не помереть с голоду». Он мне: «Ладно, ладно, все нормально», - и документы отдает. А я вижу, что кроме меня еще две машины остановили и в одной из них трех девчонок везут и шмонают их два сержанта. Девчонок из машины вывели: документы, регистрация, откуда? Слышу -  с Донбасса. Я этому старлею говорю: «Ты бы своих молодых немного унял. Наши ведь девчонки, ты же слышал: с Донбасса. У них там жрать нечего, полный голяк, как могут, так и зарабатывают, что их трясти. Наркоты нет – отпускай». Он мне так улыбнулся, головой покачал и говорит: «Все же борзый ты, сам будь аккуратней, а-то нарвешься», но потом пошел к машине и девок отпустил, я видел, они уехали.
       - Молодец! Отбил девок. Да ты знаешь, я уже это забывать стала. Другое помню, никак не могу забыть, - она помолчала, видимо что-то вспоминая, - но старлей твой тоже молодец, не взял девок на «субботник». А ты наверно за ними поехал?
       Оба рассмеялись.
       «Действительно, давно это было и прошло», - подумал Павел.
       - Так мы тоже с Донбасса, - голос Нади вернул его под грушу, - вернее я с мамой, из Волновахи. Слышал про такой город? А отец отсюда, здесь вот его старики жили. Близко ведь. Потом они умерли, сначала деда, а потом в тот же год и бабуля, а мы даже на похороны не смогли приехать, хоть и близко. Война уже во всю шла, - как-то спокойно добавила она, помолчав.
       - Так ты на войне была? Волноваха - горячее место.
       - Нет, я в прямую не воевала, - в задумчивости произнесла Надежда, – но счет открыла.
       Павел молча слушал.
       - Пойдем в дом, а-то мошка поднялась, - она встала и опять взяла Павла за руку.
       Он не возражал. Павел чувствовал в этой женщине недосказанность и сдерживаемую силу, которая уживалась с неистраченной нежностью и любовью. Ну да, похоже, попала в передрягу. Что еще ему откроется? Здесь перед ним оказался прямой участник нынешней войны, вроде из самой гущи, да еще и женщина.
       Устроились за небольшим столом у окна с видом на ту самую грушу. Солнце сдвинулось вправо за дом и освещало ее крону, в которой яркими бочкАми призывно отражались поспевающие груши.
       - Ты думаешь, я безмозглая овца и мне только на панель, на Ленинградку, - она усмехнулась и ее красивые губы сползли на бок. – Я ведь техникум в Донецке закончила, я бухгалтер-экономист. Ну а где работать было?
       Павел раскинул руки:
       - Ну а здесь? Индустриальный город, свой дом у моря – живи и радуйся. Сама ж говоришь, что близко.
       - Да ты что? Забыл поди, что тут было.
       - Ну, я не забыл, я просто не знаю, что тут было, я первый раз в Таганроге.
       - Ну вот! Ты что?.. Да здесь тоже самое, что у нас было. Разруха, ничего не работало, один Парамонов свои пластмассовые машины делал, денег нет, еды еще меньше, чем у нас. Одни бандюки. Слава Богу, что фашисты не появились, а народ злой был и все также, кто мог, в Москву ехали, - она помолчала, потом с теплотой в голосе добавила, - Москва!.. Многие на нее ругаются, а ведь она кому-то помогла тогда и многих спасла.
       Павел молча слушал, оценивая ее формулировки, а Надежда продолжала:
       - Ты верно говоришь, здесь богатое место: порт, море, отличная промышленность. С такими возможностями город можно в конфетку превратить, а может сейчас и превратят, если сюда война не придет, а она придет, уже пришла: здесь столько людей, которых она зацепила, кто оттуда, от нас, кто туда.
       Павел видел перед собой влажные глаза сосредоточенной женщины с разрумянившимся лицом, нервно барабанящей пальцами правой руки по столу. Он молча накрыл ее своей ладонью, а Надежда продолжала:
       - Может ты и прав, может здесь будет неплохо. Но нет, не хочу, слишком много плохих воспоминаний, рвать надо, забыть все хочу. Да разве такое забудешь?! Могилы, вот, мои все разбросаны, - она помолчала, потом добавила, - здесь все рядом и война рядом, боюсь ее. Подальше куда-нибудь, вот в Рязань…
       Павел не отнимал руку с ее руки, а Надя не убирала свою. Так они и сидели, взявшись за руки, как малые дети, которыми когда-то были.
       - Ты знаешь, в Рязани на завод пришла, и заметь – не куда-нибудь в столовку или в магазин, а на завод – все нормально, стали оформлять в бухгалтерию, я, конечно, многое подзабыла, что я работала что ли, а они мне говорят: «В твоем техникуме может был курс по охране труда?» Я говорю: был. «Отлично! – говорят, - Пойдешь инженером по охране труда? Никого нет, только один начальник, да и тому уже за семьдесят, а в бухгалтерии все-таки есть люди». Я говорю: так я же не инженер. «Ерунда, - говорят, - пойдешь на курсы трехмесячные, бумажку получишь, она больше для нас нужна, а остальное тебе Фердинанд расскажет и покажет, зарплата больше, зарплата хорошая, уважение, еще спасибо нам скажешь». Так что я инженер по технике безопасности, - она засмеялась, затем продолжила, - знаешь, смешно так: Фердинанд Иванович Цейгер, из казахских немцев, дедуля такой классный, так меня принял хорошо, носится со мной, отца напоминает, только старше…
       Она замолчала, перебирая что-то в памяти, потом сказала, возвращаясь назад:
       - Нет, не могу здесь, не только из-за стариков, из-за всего. Мы же с Мишкой здесь были. Мишенька мой! - она вздохнула с утробным завыванием   и со стоном выдохнула. - Почему я его здесь не оставила? Хотя, как оставить? Старики-то уже плохие были, как оставить? Кто ж знал, что так будет? - потом замолчала и, переведя влажный взгляд со двора на Павла, тихо добавила, глядя ему прямо в зрачки. - Вот может ты мне чуток скрасишь это место.
       У Павла опять перехватило, как тогда в постели. Что-то уж очень откровенно, он явно к такому не готов. А может это игра – современный мир лицемерен. Да нет, ну нет же!.. Она ж ничего от него не требует.
       - А Мишка - это кто? – тИхонько спросил Павел.
       Спросил, чтобы сменить тему. И сменил…
       - Это был мой сын.
       Она замолчала и опять повернулась к окну во двор. Павлу видно было ее лицо в пол оборота, на котором не явно, но можно было разглядеть сменяющие друг друга волны нежности матери и дремучей злобы, от которой лицо ее становилось пугающе неприятным.
       - Я залетела в Москве, от хорошего парня, офисный работник, влюбилась, думала… Да ладно. Решила не избавляться от ребенка. Родителям наплела что-то, но они, кстати, не сильно возмущались, вроде поверили, думали, что может я в Москве зацеплюсь. Я же им пела, что работаю бухгалтером в офисе, деньгами-то я их обеспечивала, а они с Мишкой дома в Волновахе сидели, они души в нем не чаяли и он их любил, может даже больше, чем меня – они же с ним возились, а я так, с подарками приезжала. Когда в школу пошел там, дома, то занимались с ним, особенно отец, он у нас технарь, на железной дороге работал. Хотя какая тогда у нас школа была… Так себе. Главное, чтобы на мове говорили.
       - Отец долго держался, а потом и он домой пришел, денег-то не платили, вот на мои и жили, да мамка еще чуток приносила. Да что там у нее, она медсестрой работала в больнице. А потом отец болеть начал. От чего? Да от всего. Мать его даже в больницу устраивала, да что толку: холодно и лекарств никаких. Эта сволота придет, все, что с наркотными средствами выгребет, да и остальное за компанию. Они же нас за людей не считали, мы же для них колорады, ватники. А он не мог всего этого видеть, сцепится с ними, а потом с сердцем лежит. Сколько раз ему все говорили, соседи, наши знакомые, чтобы за языком следил, не связывался с этими нациками. Но не мог он этот бардак переносить, вот и умер, от инфаркта. А этот, говорят, когда узнал, даже не смог радости скрыть – отец его презирал, а как они в Киев уехали, тем более. А мать мне рассказывала, что он, как-то пришел – меня не было – и узнал, что отец умер, сказал, что мол хорошо, что своей смертью, а-то мы бы его пристрелили, договорился бы.
       Она отрешенно, на одной ноте, ничего не выражающим голосом рассказывала свою историю. Павел видел перед собой успокоившееся, бледное лицо, на котором выделился и стал виден тонкий не старый шрам над верхней губой слева. Только глаза были с влажной поволокой и смотрели невидящим взглядом куда-то вправо за Павлом, иногда переводили взор на него, но, похоже, его не видели, а потом опять смотрели за его правое ухо. Павел даже почувствовал, что ухо стало гореть, украдкой быстро оглянулся назад – может там фото или что-нибудь еще, но там были обычные обои в цветочек.
       Боясь нарушить ее монолог, Павел тихо спросил:
       - А этот – это кто?
       - Это мой одноклассник. Он звал меня замуж, но я отказала ему. Все просто – он из наших богатеньких, понравилась я ему, хотел, чтобы я дома сидела и его облизывала. А я училась хорошо и дальше учиться хотела. Да он мне так, не нравился еще со школы, гаденыш такой был, его многие из школы не любили, а некоторые боялись.
       - Я в Донецк уехала. После первого года на каникулы домой вернулась, они еще были, ну… встречались, он, похоже и совсем запал. А потом папашка их в Киев переехал, я даже обрадовалась, думала, что все, затухло, а он меня в Донецке нашел, не затухло, это я уже техникум заканчивала, в общагу заявился прикинутый такой, наглый, с «правым сектором»* связался. Поехали, говорит, со мной в Киев, новая жизнь наступает, надо пользоваться моментом, дурой будешь, если не со мной. Я отказалась, а он меня силой взял, сука, да еще и лицо разбил. Он возомнил себе как будто я ему что-то должна, как будто я ему что-то обещала. Как же, он великий такой, а я ему отказала, он же король, а королям не отказывают. Слава Богу не залетела.
       Голос Надежды изменился, монотонность исчезла. Она встала, щелкнула выключателем, разгоняя вошедшие в комнату сумерки и обнаруживая возбужденный румянец на своих щеках, который в свете потолочной люстры стал виден.
       - Потом он приезжал к нам с подарками, я в Москве была, сильно разозлился, что не застал, мать напугал. А как-то приехал, Мишка уже был, ему года два-три было, так как его увидел, так и озверел. Мать с Мишкой убежала из дома, отец с ним как-то объяснился. Меня же не было. А потом еще приезжал, уже спокойный, с подарками, тут я была, так мы ему даже стол накрывали. Ну а как иначе? Учились же вместе. Но как напьется, так руки распускает. Отец ругался на меня, а мать плакала, а Мишка забьется в угол и молчит, только глазенками туда-сюда.
       Она опять вскочила, руками показывая, как Мишка глазенками туда-сюда.
       - А потом про него слух пошел, это когда… да, отца уже не было, а я домой вернулась, на хлебокомбинате работала, что мародерничает он со своими, когда они приезжали, что он как раз и выгребал лекарства из больницы, правда, мать его не видела, но люди говорили. Да тогда кого только не было, вся шпана поднялась и все власть, все командуют, все мародерствуют и все безнаказанно. Соседи его боялись, мы все его боялись, и других боялись. А мне он Мишку ну никак простить не мог, ну никак, а Мишка прятался от него, как тот приходил.
       Надежда опять порывисто встала из-за стола, поправила занавеску на окне, вышла в кухню и вернулась с графином кваса, но без стаканов, резко поставила его на стол и тут же забыла о нем.
       - Он долго не приезжал, а тут заявился, в камуфляже, при оружии. Куда там, атаман! Вернее, не к нам сначала пришел, а где-то в городе бандитствовал. Соседка прибежала дрожит вся, говорит, твой-то, говорят, по магазинам ходит со своей бандой, выгребают все подряд, что осталось, продавщицу какую-то избили, изнасиловали, а мужика ее, который было заступился, застрелили.
       - А потом к нам пришел, а я только мать похоронила и девяти дней еще не прошло, от них же, сволочей, погибла. Прям в больнице.
       - Как в больнице?
       - Да так! Эти мрази что устроили: их лечили там, все лекарства для них выбрали, а потом они, эти гниды, которых лечили, сели в танк и в упор лупанули по больнице, - Надежда взвыла, закинув голову назад, - а мать там как раз была на дежурстве, ну и все.
       Она замолчала. Стало тихо, только приглушенное ворчание порта доносилось из окна.
       - А когда к нам пришел, опять стал с собой звать, говорит: ты же одна здесь загнешься, мать с отцом загнулись, и ты загнешься. Я ему: «Это же твои гады всех загубили, больницу разбомбили». А он: «Туда им и дорога» и улыбается, сволочь, потом еще что-то говорил. Я ему как-то отвечала, а сама боюсь, что я одна могу, да еще малой рядом. Потом он доллары из рюкзака вытащил, много, хвалиться ими стал, говорит, что я, мол, дура набитая, что от такого отказываюсь. Потом чувствую, что звереть начал, раз ударил, другой. Я смотрю Мишка весь трясется, бледный, бледный, потом вскочил, нож со стола схватил и тыкает в него, плачет, кричит: «Не бей мамку, не бей мамку» и тыкает. Да куда там, малец, 12 лет, может форму повредил, да и все. А он нож выхватил, левой рукой Мишку за грудки схватил, отодвинул от себя, посмотрел на него, улыбнулся, никогда не забуду эту улыбку и спокойно так, молча, нож этот в горлышко Мишке по самую рукоятку.
       - Я так на пол и осела, видимо отключилась. Потом вроде в себя пришла, смотрю он стоит и со стола свои деньги собирает, повернулся ко мне, опять улыбается своей гадской улыбкой и продолжает деньги в рюкзак убирать. Аккуратно так убирает. Я поднимаюсь, а на полу сбоку от комода у нас топорик лежал, ну знаешь, обычный такой топорик, я его хватаю и ему по голове, он даже повернуться не успел. А тут взрыв, соседский дом, я через окно вижу, в клочья, наше окно вдребезги, осколки его мне по рукам, а я его этим топориком все бью и бью, бью и бью. Все в крови, я в крови, все липкое, на улице крики, окон-то нет, еще взрыв. Я Мишку хватаю и во двор. А зачем во двор? А там ужас: дым, ошметки грязи кругом, у соседей кто-то благим матом орет, дико так, не по человечьему, через дорогу дом горит, а Мишка уже остывать стал, кровь-то вышла вся.
       Павел молча слушал ее. Не ведал он того ужаса, который пережила эта женщина и которая металась сейчас по комнате, как раненая птица. Да она и была раненой.
       - А потом?
       - Ну а что потом? Потом я сообразила, что его могут ихние хватиться, слава Богу – не хватились, пошла в дом, облила все маслом с самогоном, другого ничего нет и подожгла, все кругом горит, и он сгорит. Вытряхнула рюкзак его, там денег прилично было и золота, наверно полкило, украшения всякие. Награбил, мразь! Ну, забрала все, спрятала, а дом подожгла. Пистолет еще у него забрала. А Мишку в огороде похоронила, так многие у нас делали. Мне дед Тимофей, другой наш сосед помог, я даже лопату сначала не нашла, руками могилу копала, не соображала, а холодно, грязь, снег.
       Павел молчал, боясь перебить ее, а она опять обыденно, без геройства продолжала рассказывать, как они хоронили ее сына и бабу Веру, жену деда Тимофея.
       - Ты представляешь, бабу Веру на улице застрелили, представляешь, прям на улице. Это бабку-то, за что? Сказала, наверно, что-нибудь. Вот мы и хоронили их. А холодно, грязно, земля тугая. Что тогда: зима или уже весна пришла? Веришь ли, а я вот и не помню, не знаю какую мне дату потом написать на могилке сына. Ну да потом вспомню, люди подскажут. Поеду позже, захороню на кладбище, он у меня в огороде так и лежит.
       - А потом я какое-то время кантовалась у деда Тимофея, а к нему еще разбомбленные подтянулись, а потом наши стали появляться, я с ними и ушла. Какое-то время была у них, еду им готовила и так, по хозяйству помогала. Пистолет им отдала, а они меня сюда переправили. И вот уже, сколько?.. Ну да, уже полтора года как я прожила, как Мишки не стало и вообще никого не осталось. Ну да, уже полтора года прошло.
       Павел поднялся, обогнул стол и прижал ее голову к себе. Жалость переполняла его, но он поймал себя на мысли, что таких трагедий наверно не мало и звучат они совсем не по-геройски, что это обыкновенная жизнь в ужасных условиях, хотя за такую-то жизнь как раз и надо ордена давать, да орденов не хватит. Он гладил ее по голове, и тихо приговаривал:
       - Все будет хорошо, все будет хорошо.
       Она подняла на него глаза, похоже только сейчас осознав, что перед ней другой, не оттуда, человек. Глаза тут же увлажнились, и она заплакала, сначала тихо, а потом навзрыд, с завываниями, уткнувшись ему в грудь и сжимая в кулаках его рубашку.
       - Знаешь, что, - сказал он, трогая губами ее мокрые глаза, когда она немного успокоилась, - а ты мне даже моря не показала, а уже стемнело.
       Он полагал, что ее надо как-то отвлечь, ему хотелось ее отвлечь хоть чем-то.
       Надя не сразу пришла в себя, затем, поняв смысл его слов, застенчиво улыбнулась и произнесла:
       - Да, что это я? Пошли.
       Они быстро, по тропинке, вьющейся от калитки, вышли на берег, немного возвышающийся над кромкой моря. Слева издавал тяжкие звуки порт, внизу слабо обозначалась полоска пляжа.
       «Как прекрасен этот мир! Посмотри-и», - пропел Павел, любуясь лунной дорожкой, которая прерывалась на берегу под ними.
       Лунная дорожка! Сколько творцов на тебя смотрели и тебя воспевали. Чем же ты так подкупаешь? Откуда твоя магия?
       - А у меня нет плавок, искупаться не получится, - с явным сожалением проговорил Павел.
       - А голышом?
       - Ну, дорогая! Я вас смущаюсь, - картинно выговорил Павел, - хотя очень хочется нырнуть прямо в нее, прямо в это серебро, а вынырнув увидеть твой силуэт, там, - он вытянул руку в море, - немного мористее, но, чтобы ты возвышалась над поверхностью.
       - Да ты поэт! - Павел боковым зрением разглядел обращенный на него взгляд. - Пойдем сюда, тут место есть отличное, может еще что-нибудь красивое сочинишь, - потащила она его за руку.
       Место оказалось лавочкой в сторонке и чуть повыше тропинки, действительно отличное, с отличным видом, который завораживал так, что   перехватывало дыхание. Глаза уже привыкли к темноте и можно было вобрать в себя всю красоту южной ночи с ее стрекотом и мерным говорком тихого моря. Очарование момента накрыло их обоих.
       - Ты не представляешь, как мне с тобой хорошо, - тихонько молвила Надя, прижимаясь к Павлу, - я полюбила тебя и мне не важно твое отношение к этому. Люблю тебя сейчас и все. Ты можешь быть равнодушным ко мне, даже сердиться, мне все равно, это ничего не меняет. Ты мой любимый!.. Да не смущайся ты так. Аж напрягся весь. Это так умилительно видеть, как взрослый мужчина смущается от того, что его любят и говорят об этом, - она тихо засмеялась. – Ты мой свет, ты лучик для меня, ты мне подарок с неба. Ведь мог и не зайти в тенечек. Бог послал. Я тебя никогда не забуду, - она склонилась над Павлом.
       Тот, опираясь руками за спиной на лавку, весь напрягся, затем выдавил из себя:
       - Ну ты что? Люди же могут увидеть.
       - Да, люди, они разные. Пойдем лучше в дом, - она оторвалась от него, схватила за руку и потянула за собой, переходя на бег.
       Потом они еще долго говорили в темноте комнаты и не могли наговориться, вылезали из кровати, подходили к распахнутому окну и вдыхали теплый воздух, наполненный ароматами моря, поспевающих груш и полыни, невесть откуда прилетевший. Павел молча обнимал Надю, нервы отпустили ее, и она, перескакивая с одной темы на другую, а затем возвращаясь к предыдущей, прерывая свой рассказ то смехом, то слезами, все говорила и говорила. Она почувствовала рядом с собой слушателя, может единственного за последние годы, кому можно было довериться, и ее прорвало: она говорила, кричала, плакала, шептала без умолку, не стесняясь и не сдерживая себя. Павел молча, не прерывая ее слушал, время от времени вытирал скомканной простыней ее мокрое лицо, смотрел то на слабо белеющий потолок комнаты, то в окно, то на размытый профиль Нади на фоне этого окна, и ему открывалась бездна ее судьбы.
       Потом они наконец заснули.

                ***

       Утром был очередной приступ секса, а потом Павел ушел.
       Они долго молчали, Павел пытался как-то острить, когда Надя кормила его завтраком, но это плохо получалось и он замолкал, видя ее сосредоточенное лицо и тот самый шрам над верхней губой.
       - Ну что, телефонами обменяемся или смысла нет? – спросил он.
       - Смысла нет, - ответила она.
       Они долго мялись после ее слов, что ему пора, которые она еле выдавила из себя, потом они долго обнимались, потом Павел несколько раз говорил, что ему пора, наконец он решительно схватил свой портфельчик, не оглядываясь перешел двор и толкнул калитку, не запертую со вчерашнего дня.
       Он шел к вокзалу по улицам, которые выглядели не как вчера, выдерживая направление. Солнце еще на добралось до зенита, но жара уже наступила. В голове мелькали дороги никогда не виданной Волновахи, по которым едут танки с сидящими на броне пьяными нацистами и бьют прямой наводкой по мирной больнице, безжизненное тело ребенка на руках матери, измазанной его кровью. Он осязаемо слышал приглушенный треск горящего деревянного дома, сквозь который прорвался резкий звук автомобильного клаксона.
       - Ну дядя! Что ж ты так. Смотреть надо! – услышал он женский незлобивый голос из проезжающей бэхи.
       - Да, да… Извини, – Павел перескочил улицу, поняв, что делает это на красный.
       «Где же это я? Вроде бы я здесь вчера не шел, да вроде вон туда», - размышлял Павел, стараясь держаться направления, но перед глазами вставала обнаженная Надя, грациозно в пол оборота стоящая у окна, за которым легонько плескалось море, все в блестящей лунной чешуе. Потом возникала она же, стоящая под ярко желтой грушей с пистолетом, засунутым за пояс старых серых шорт.
       «Ну девка дает! Вот ведь как жизнь поворачивается, можно сказать, что бьет. И сильно. А мы живем! – думал Павел, шагая по улицам и по-прежнему представляя Надю, которая в мужской майке сидит на кровати и держит в одной руке несколько пачек долларов, а в другой - жменю украшений, сквозь пальцы которой свисают золотые цепочки, - а эти, блин, что вылупились, что хихикают? На что они так смотрят?»
       Павел поймал на себе шутливо-укоризненные взгляды редких встречных прохожих. Что такое? Он провел рукой по лицу, вроде все нормально, но вот опять тетя как-то странно посмотрела.
       Он опять провел рукой по лицу, по голове, может что-то в волосах застряло, да что там может застрять с его прической, опустил голову, может испачкался как-то. А, ну вот оно – ширинка открыта. «Вот дожил. Раньше за собой я такого не замечал», - пронеслось в голове одновременно с движением рук, чтобы застегнуть зиппер. Ан нет. Павел подергал замок молнии, нет, ничего не получилось, молния сломалась.
       - Вот тебе бабушка и Юрьев день! – вслух сказал Павел и рассмеялся.
       Да, так до Москвы не доедешь. Он сдвинул левую руку со своим портфельчиком вперед и прикрылся им. Может магазин промтоварный поблизости, брюки купить или ателье. Вот – ателье, где могут вставить молнию. Он покрутил головой – у кого бы спросить, но рядом никого не было, те, кто был рядом, похихикали и прошли, а теперь никого, город жил своей обычной, мирной жизнью, возможно тоже не простой. Навстречу шел мужик с объемным животом - вряд ли он знает про ателье. На противоположной стороне улицы Павел заметил женщину с сумками, устремился было к ней, но она, увидев его движение, почему-то прибавила шагу, и он не стал ее догонять.
       «Не так-то просто решить тривиальную задачу», - весело подумал Павел.         
       После нескольких неудачных попыток выяснить, есть ли поблизости ателье, Павел понял, что уже дошел до вокзала, где ему, наконец, попалась милая женщина, которая удивилась его вопросу.
       - Вы хотите оригинальное платье для жены заказать? – шутливо спросила она.
Павел молча убрал портфельчик.
       - Ха-ха-ха, - залилась женщина, - ой, извините, тогда ателье необходимо, даже такое, - и она подробно, лукаво улыбаясь, показала, как идти.
       Пришлось возвращаться.
       В душном помещении на первом этаже жилого дома, духоту которого разгонял ленивый потолочный вентилятор, одиноко скучала блондинистая приемщица. На ее безразличном лице возникло удивление, сменившееся настороженностью. Что этому мужику надо в женском ателье?
       Павел огляделся, похоже по адресу пришел, только женский разряд, ну да ладно. Он не без робости, смущенно зыркая по сторонам, подошел к столу, за которым сидела приемщица.
       - Здрасте! – сказал он.
       - Здрасте, - лениво ответила приемщица и сурово посмотрела на него.
       - Слушай, у меня несчастье. Может выручишь? – Павел развел руки.
Приемщица взглядом проследила за его указательным пальцем и прыснула от смеха.
       - Да уж, несчастье, так несчастье, - суровость приемщицы исчезла, и она так по-доброму засмеялась, обозначив симпатичные стрелки возле глаз, что у Павла отлегло: позору конец, поможет.
       - Может сделаешь?
       Приемщица, продолжая смеяться, достала из тумбочки стола картонную коробку полную разноцветных молний разного размера.
       - Ну снимай.
       - ?..
       - Вон раздевалка, иди туда.
       Павел зашел в кабинку, попытался задернуть занавеску, получилось не очень.
       - Давай посмотрю, что можно сделать, - приемщица протянула в кабинку руку, - сиди жди.
       А что еще оставалось.
       «Сейчас кто-нибудь еще придет, вот будет весело, мужик без штанов в женском ателье. Хорошо, если такая же веселая, как все тут, а если какая-нибудь тетя без чувства юмора», - размышлял Павел, со спины разглядывая приемщицу, которая ловко орудовала у швейной машинки. Ее хорошо было видно, так как узкая занавеска прикрывала вход в примерочную не сильно больше половины.
       «Интересно, а Надя умеет шить, она, как выяснилось, много что может, а шить может?  – продолжал размышлять Павел. – Сколько поэзия нам донесла про женщину? «Коня на скаку» все же вряд ли про нее, но в «горящую избу» вошла бы легко. Да она там и была. И сколько таких судеб, может не прямо таких, но похожих. Россия – женская страна, не зря она женское имя носит, сколько раз в истории женщина вывозила все на себе».
       - Держи, красавчик, как новые, - прервал его размышления веселый голос приемщицы, стоящей у занавески. – Да не смущайся ты, что я мужиков что ли не видела, а к тому же ты вполне одетый – хорошие семейные шорты, - она опять засмеялась.
       - Веселые вы тут, только показалось мне, что все вы здесь без мужиков, - Павел с воодушевлением натянул брюки и с удовольствием попробовал молнию.
       - Ха!.. Показалось ему. То-то ты аж штаны порвал. Выяснял, нет ли мужиков?
       - Ну…
       - Вот тебе и ну. Повернись-ка, у тебя все ладно, все хорошо?
       - Да отлично, спасибо тебе. Что я должен? – Павел полез в портфельчик.
       - Ну, - в свою очередь засмущалась приемщица.
       - А ты-то замужем?
       - Замужем, дружок, замужем. У меня все хорошо, и даже двое деток есть и муж хороший, работящий и непьющий. Так вот!
       - Так вам надо еще и третьего настругать, коли муж хороший, - весело предложил Павел.
       Жизнь вновь стала приобретать яркие краски.
       - Так мы и настругали, - приемщица нежно погладила себя по животу, который, впрочем, ничем не выделялся.
       - Да ты что, - нараспев выговорил Павел и плюхнулся на стул, стоящий у ее стола. Вот это женщина! - Ну ты мать сильна! А муж-то единственный, или  может второй, а может быть третий?
       - Дурак ты. Единственный, конечно единственный.
       Павел сидел, улыбался и радостно смотрел на приемщицу, которая еще сильнее засмущалась от его взгляда и уже пожалела, что так разговорилась. Вот они – женщины!
       - Ну и Слава Богу! Счастья тебе мамочка!
       Павел энергично поднялся, с удовольствием извлек достойную купюру и вышел из ателье, решительно вступив в плотную липкую вату, которая и не думала становиться воздухом.

*организация, признанная в России террористической.