Институтские страсти...

Валерий всегда искренне считал себя человеком самой  тонкой душевной организации...

Он поступал в Институт Культуры на факультет «Режиссуры театрализованных представлений и праздников» не потому, что провалился в мединститут (хотя это тоже имело место!), а потому,  что почувствовал в себе какую-то искру. Искру, которая должна была зажечь сердца зрителей, а в перспективе,  сердце одной конкретной зрительницы, сидевшей от него в двух метрах, если считать по диагонали через обшарпанный стол в аудитории №3...
Да, да... Это и была Настя...

Анастасия Сергеевна, это в устах строгих преподавателей, Настька для подруг и просто Настя для него,  в его самых сокровенных мечтах. Она была с факультета «Хореографического искусства». И если Валерий был искрой, то Настя,  это был полноценный и шикарный  фейерверк на фоне чёрного бархатного неба. Когда она шла по коридору, казалось, она не шагала, а слегка отталкивалась от пола, преодолевая земное притяжение силой вытянутого своего  носка и парила в воздухе...
Её смех звучал,  как перезвон хрустальных бокалов, а когда она хмурила брови, концентрируясь на лекции по истории костюма, у Валерия сжималось всё внутри, и он готов был немедленно совершать подвиги для неё и ради неё...
Например, достать для неё из-под носа зазнавшегося и клеющегося к ней  балетмейстера последний эклер в буфете! Каково?

Проблема была в том, что Валерий был в душе  режиссером-теоретиком.
Он мог блестяще разложить по полочкам всю структуру театрального  действа или построить концепцию праздника типа  «День городского фонарного столба», но на практике его попытки ухаживания напоминали репетицию того же самого праздника фонарных столбов, где  много суеты, криков, а в итоге свет включается не там и не тогда, когда это нужно...

Их первое значимое взаимодействие, помимо кивков и бормотания «передайте, пожалуйста, зачётку!», случилось в институтской  библиотеке. Валерий, почти заматерев после трех месяцев безнадежных взглядов на Настю, разработал свой  План №1:
И назвал его напыщенно, «Интеллектуальное обольщение».
И начал его выполнять...

Он занял столик рядом с её обычным местом, разложил увесистые тома по истории  театра и, дождавшись, когда Настя устроится со своей  книгой о танцах эпохи Ренессанса, с небрежным видом произнёс:

— Знаешь, это удивительно, как все  системы классического балета коррелируют с шаманскими практиками! По сути, па-де-де,  это же похожий  ритуал!

Настя медленно подняла на него глаза. Глаза у неё были огромными, с зеленью  радужки...

— Валера, ты уверен, что ты не перепутал эту библиотеку с кабинетом психолога? — спросила она его без всякой тени улыбки...

— Я серьезно! — сразу  воодушевился Валерий, приняв это за начало милого  диалога. — Вот, смотри: прыжок,  это преодоление земного, это же почти тяга к небесному!
А поддержка… поддержка,  это чистейший символ доверия и единения двух начал, мужского и женского!

Он самозабвенно так  жестикулировал и не заметил, как своим  локтем зацепил стопку книг. Тяжеленный «Ежегодник ВДНХ» 1987 года издания с грохотом рухнул прямо на ногу Насте, точнее, на её изящную лодыжку...

— Ай! — вскрикнула она уже не так мелодично.

— Ооо, боже! Настя, прости! Это… это просто метафора! Груз традиций, давящий на современный танец! — залепетал Валерий, пытаясь поднять фолиант и одновременно поймать выскальзывающие из его рук бумажки с его же цитатами...

— Метафора, которая сейчас отбила мне все пальцы, — сквозь зубы процедила Настя, потирая ногу. — Лучше передай мою  зачётку. И помолчи уж... Пожалуйста!

«План №1» был позорно похоронен под обложкой этого  проклятого  «Ежегодника ВДНХ»...

Неудача  лишь разожгла и развязала в Валерии как бы какой-то спортивный язык. Он понял: говорить надо не о чем-то высоком, а о том, что близко ей! О танце!
Он же, как режиссёр, обязан постичь природу искусства объекта своего обожания!

Так родился План №2: с его кратким руководством  «Физическое единение через пластику».

Узнав, что Настя посещает факультатив по современной хореографии, Валерий, преодолевая смертельный стыд, записался туда же. Первое же  занятие стало для него личным маленьким Апокалипсисом.

Тренер, худая, жилистая женщина с взглядом сокола, скомандовала:

— «Чувствуйте пол! Станьте им! Вы  росток, пробивающийся сквозь асфальт!»

Валерий, стараясь чувствовать этот  пол особенно старательно, принял позу, которая, как ему казалось, выражала в полной мере этот «росток в предвкушении весны».
Со стороны это смахивало на человека, которого только что ударило током в поясницу.

Он покосился на Настю.
Она, в обтягивающей чёрной блузке и трико, плавно изгибалась, её движения были струящимися и осмысленными. Она была и ростком, и бурей, и нежным ветерком!

Потом была работа в парах...

— «Взаимодействие! Доверие! Используйте вес партнёра!» — голосила сиреной тренер.

Сердце Валерия знакомо ёкнуло.
Судьба!

Но он очутился в паре с круглолицей девушкой-флейтисткой из оркестрового отделения. А Настя работала с длинноволосым парнем с кафедры этнических танцев, который, как гадкий ужик, извивался вокруг неё с вызывающей и нахальной грацией.

— Валерий, не деревяньтесь! Вы же не бревно! — кричала тренер, когда он пытался «принять вес» своей партнёрши, которая, нечаянно пошатнувшись, чуть не повалила его навзничь...

В конце занятия было «свободное импровизационное высказывание на тему „Скованность“».

Все сели в круг...
Настя вышла в центр и несколькими движениями, полными изящной грусти, изобразила птицу в золотой клетке...

— Отлично, продолжаем!, — тренерша захлопала в ладоши...

Все остальные выразили свою эту заданную  «скованность» через различные прекрасные, печальные позы.
Валерий же, доведённый уже  до отчаяния и физической боли в мышцах, о существовании которых он даже не подозревал, выполз в самый центр.
Он посмотрел на Настю, которая наблюдала за ним с легким, непроницаемым любопытством, и его тут прямо осенило. Он решил изобразить не абстрактную «скованность», а уже  конкретную!
А именно,  якобы, человека, который только что посетил первое в жизни занятие по современному танцу и смертельно устал!

Он громко застонал, повалился на пол, беспомощно затряс конечностями, изобразив конвульсии, затем, с нечеловеческим усилием, приподнялся на локтях, скорчил гримасу немого и, тяжело дыша, замер в позе «упавшая морская звезда после шторма».
В аудитории повисла тишина...

Потом тихо раздался смех. Сначала одна хихикнула, потом другая, и вот уже вся группа, включая суровую тренершу, дико хохотала. Смеялась и Настя. Но в её смехе Валерий, лёжа щекой на прохладном линолеуме, уловил не издёвку, а… почти что одобрение... Или просто жалость? Что то он это не понял, лёжа на полу...

— Вот это да! — сквозь смех произнесла тренер. — Наконец-то кто-то понял это моё  задание буквально! Настоящая, физиологическая скованность! Браво, новичок!

Валерий покраснел, как помидор...
«План №2» хотя и привёл его к публичному позору, но, чёрт возьми, она, Настя, всё же смеялась! И смотрела на него! Он готов был лежать здесь вечно для этого!

После своего танцевального фиаско Валерий решил сменить тактику...

От прямых атак,  к стратегии осады!

«План №3: Тактическое сближение через взаимовыгодный культурный обмен»...

У Насти, как он выяснил через её же  подругу, были проблемы с теорией режиссуры,  предметом, который Валерий щёлкал,  как орешки. У него же были проблемы с реальной жизнью, но это он решил пока не  афишировать!

Он подкараулил её после лекции по философии искусства.

— Настя, слушай, — начал он, стараясь говорить деловито и непринуждённо. — Я слышал, у тебя заморочки с «Работой режиссера над сценарием». У меня как раз есть все конспекты от корки до корки! Может, попьём  кофе? Я всё объясню. Взамен… ну, ты поможешь мне объяснить, почему у меня после того факультатива болит всё, даже волосы?

Она остановилась, рассматривая его. В её взгляде мелькала привычная тень насмешки, но была и усталость, экзамен  по режиссуре висел над ней дамокловым мечом.

— Кофе? — переспросила она. — В нашей столовой,  это похлёбка из жжёных зерен. Ты уверен, что готов к такому риску?

— Я к рискам всегда готов, — пафосно заявил Валерий. — Я же  режиссер!

— Ладно, — вздохнула Настя. — Но только по делу. И без твоих шаманских ритуалов!

Они сидели в углу студенческого кафе «Эстет»...

Валерий, сияя, разложил перед ней свои коронные конспекты, испещрённые цветными маркерами. Он объяснял про сквозное действие, событийный ряд и конфликт. Он был красноречив, умён и по-настоящему увлечён. Настя сначала кивала, делая заметки, потом стала задавать вопросы, тоже  умные, цепкие. Валерий даже  расцвёл. Это был его звёздный час! Он был в своей стихии!

Всё шло идеально, пока он, объясняя концепцию «публичного одиночества» актёра, не стал опять жестикулировать и не задел локтем свою чашку с той самой «похлёбкой из жжёных зёрен». Чашка мигом  опрокинулась. Тёплая, коричневая жидкость рекой потекла прямо по его конспектам, по столу и на светлые, идеально чистые джинсы Насти.

— О-о-ох! — в ужасе выдохнул Валерий.

Настя вскочила. На её бедре расползалось мокрое, грязное пятно.

— Валерий, — произнесла она ледяным тоном, который был сейчас  страшнее любого крика. — Твое «публичное одиночество» только что устроило «публичное происшествие» на моих бёдрах! Конфликт исчерпан! Событийный ряд завершился опять  полным фиаско!

Она схватила сумку. — Спасибо за… теорию! Практику оставь при себе! Пока!

Она развернулась и ушла, оставляя за собой лёгкий шлейф дорогих духов,  запах дешёвого кофе и раздражения...

Валерий опустил голову на липкий стол.
«План №3» потерпел тоже  сокрушительное поражение! Он был сейчас не режиссёром, а каскадёром, постоянно  специализирующимся на бытовых катастрофах...

Прошла почти  неделя...
Настя явно его избегала. Она не садилась рядом, на его неуклюжие «привет» отвечала коротким кивком и тут же углублялась в разговор с кем-то другим. Валерий погрузился в пучину отчаяния. Он сочинял в блокноте стихи, которые начинались со слов «О, твои ступни, что пленяют паркет…» и заканчивались «…а я лишь несчастный, пролитый чаёк!». Он слушал депрессивную музыку и размышлял уже о том, чтобы перевестись на заочное и даже  уехать в монастырь. Или в деревню к бабушке,  разводить гусей. Искра в нём почти угасла, превратившись в тлеющий уголек самосожаления...

Именно в этом состоянии он бродил по университету в пятницу после последней пары. Все разошлись. Он зашёл в пустую аудиторию на третьем этаже, где они обычно сидели, просто чтобы посидеть в грустном одиночестве на её месте. Запах её духов,  легкие ноты лаванды и чего-то свежего, как бы  морского, всё ещё витал здесь, смешиваясь с запахом мела и старых книг...

Он долго так сидел, уставившись в окно, когда услышал шаги. Лёгкие, быстрые, и почти  знакомые. Сердце у него ушло в пятки...
В дверях стояла Настя...

В тренировочных лосинах и просторной футболке, волосы  чуть распущены, на шее  наушники. Она выглядела уставшей и немного…  похудевшей что ли?
Или это ему показалось? На её лице не было привычной насмешливой маски, только спокойная, немного отстранённая усталость...

Она увидела его, слегка вздрогнула, но не ушла.

— Валера? Ты что тут делаешь? — спросила она. Голос был сейчас совсем  не колючий, а просто чуть тихий.

— Я? Я… репетирую. Монолог. Про своё поражение, — брякнул Валерий, ненавидя себя за эту мгновенную самокритику.

Настя вошла и прислонилась к преподавательскому столу, сложив руки на груди:

— Смотрю, у тебя это хорошо получается? Практикуешься долго?

Он ожидал колкости, но её не последовало. Была просто какая-то  констатация факта.

— Настя, послушай… — начал он, поднимаясь. — Я… я про тот кофе. И про книгу. И вообще. Я, кажется, родился с анти-талантом к простому и нормальному общению. Как будто вокруг меня какое-то  силовое поле искажает реальность, и всё летит к чертям!

Он говорил, глядя в пол, и ждал, что она сейчас развернётся и уйдёт...

Но она вдруг засмеялась. Не тем  хрустальным смехом обычным, а тихим, и немного даже ласковым.

— Поле искажения… Это хорошо! Может, ты не режиссер, а супергерой? Неудачник-Мэн?

Валерий поднял на неё глаза. Она улыбалась. Не сильно, только  уголками губ.

— Самый бесполезный супергерой в мире, — мрачно сказал он.

— Не знаю, — Настя оттолкнулась от стола и сделала пару шагов в его сторону. — Ты меня сегодня… очень позабавил на том факультативе. Это было самое искреннее выступление за весь семестр!

— Я искал скованность, — пробормотал он.
— Нашёл. В промышленных масштабах!

Она оказалась совсем близко. Валерий мог разглядеть мельчайшие веснушки на её носу, легкую влагу на висках после тренировки. Запах лаванды смешивался с тёплым ароматом кожи и… чем-то ещё, дерзким и волнующим.

— Я совсем отчаялся, — признался он вдруг, сам не зная, зачем. — Я решил, что лучше буду издали смотреть на тебя. Как фанат. Буду болеть за твои успехи по телевизору. Когда ты станешь примой!

— Каким телевизором? — улыбнулась она шире. — И хватит нести опять чушь!

Она протянула руку и… поправила воротник его рубашки. Её пальцы слегка коснулись его шеи. Валерию показалось, что по коже пробежал удав и сжал его горло. Он замер, боясь даже шевельнуться...

— Знаешь, почему у тебя ничего не получалось всегда? — тихо спросила она, не отводя руку. Ее пальцы теперь лежали на его ключице, лёгкое, почти невесомое её прикосновение...

— Потому,  что я идиот? — предположил он смело и отчаянно.

— Потому что ты пытался ставить спектакль! По своему  сценарию. С репетициями. А я этого терпеть не могу. Мне так всегда бывает  скучно!

Она сделала еще шаг, сократив дистанцию до нуля. Теперь он чувствовал тепло её тела и некие бугорки через тонкую ткань своей футболки.

— Настя, я… — он пытался найти подходящие  слова, но мозг отказывал ему в этом.

— Ты слишком много говоришь, — прошептала она. И полностью схлопнула  расстояние между ними...

Её поцелуй был не таким, каким он представлял всегда его в своих бурных фантазиях. Там было что-то нежное, романтичное, с разбегом и ярким  салютом. Этот поцелуй был…  Уверенным, но совсем не  агрессивным. Губы её были мягкими и чуть солоноватыми от пота её тренировок. Она сейчас  вела себя,  как хореограф, проверяющий пластичность своего  партнера. Её руки скользнули к его плечам, потом к волосам, мягко, но настойчиво притягивая его ближе к себе...

Валерий был почти парализован...
Потом инстинкты взяли верх над паникой. Он ответил на поцелуй, сначала неуверенно, потом с нарастающей жадностью отчаяния, которое вдруг превратилось в неистовую надежду. Его руки нашли её талию, обхватили её, прижимая к себе. Она издала тихий звук, не то смешок, не то стон одобрения, и прижалась ещё крепче...
Губы её снова коснулись его губ, и мир для Валерия сузился до маленькой  точки: до её вкуса, до тепла, до головокружительного аромата её тела...

Они оторвались, чтобы перевести дыхание.
Настя смотрела на него, огромными и  распахнутыми, тёмными глазищами. В них не было никакой  насмешки. Было любопытство, азарт и что-то еще, от чего у Валерия перехватывало постоянно дух.

— Так лучше? — прошептала она, и её дыхание обжигало его губы.

— Лучше, — выдавил он. — Намного!

— Молодец, — она провела большим пальцем по его нижней губе. — А теперь покажи, что ты умеешь делать без всякого  сценария!

Она взяла его за руку и повела к ряду столов. Не к их привычному, а к самому дальнему, в углу, заваленному старыми декорациями для какого-то забытого спектакля,  там был полумрак и пыльный бархат.

— Настя, тут… так грязно, — пробормотал он, но она уже обернулась и, прижав его спиной к столу, снова поцеловала, уже более требовательно. Её руки скользнули под его рубашку, ладони, горячие и шершавые от хореографических станков, прикоснулись к его животу, заставив его вздрогнуть всем своим  телом.

— Молчи, — приказала она между поцелуями. — Это часть спектакля. Импровизация. Помнишь его?

Она была решительна и стремительна, как танцовщица, выполняющая сложное, выверенное па. Её руки скользнули с его живота на грудь, ладони задержались на ключицах, и от этого легкого, почти случайного прикосновения по Валерию пробежала судорога наслаждения. Он даже чуть вскрикнул,  коротко, сдавленно, и сам себя сейчас не узнавал...

— Тише, тише!, — прижала она палец к его губам, а другой рукой расстёгивала пуговицы на его рубашке. — Студенческий совет по этике может сюда заглянуть!

— За… заглянуть? Зачем?  — выдавил он, и его голос сорвался почти на фальцет.

— Шучу, — она отбросила в сторону его рубашку, и её взгляд, скользнув по его торсу, стал оценивающим, как у скульптора. — Неплохо! Для режиссера-теоретика!

Валерий хотел что-то сказать, что-то умное или хотя бы связное, но её губы снова нашли его...
Ее поцелуи были пунктирной линией обжигающего огня, спускающейся чуть вниз. Он закинул голову назад, упираясь ладонями в край стола. Его мысли путались, превращаясь в обрывки: «лаванда… потолок с трещиной в виде материка… её волосы… она… она…»

Он почувствовал, как её пальцы нащупали пряжку ремня. Щелчок прозвучал в тишине аудитории оглушительно громко.

— Настя, подожди… — забормотал он. — А вдруг… Может, не здесь?

Она подняла на него глаза. В полумраке они казались совсем черными.

— Боишься? — в её голосе снова зазвенела знакомая ему насмешка, но теперь в ней была и ласка. — После всего, что ты вытворял при всех? Теперь стесняешься?

— Я не… это не… — он не знал, что сказать. Он боялся. Боялся, что это сон. Боялся, что опять что-нибудь испортит.

— Валерий, — она произнесла его имя медленно, смакуя каждый слог, и от этого по его спине побежали мурашки. — Ты три месяца ставил эти спектакли. Аплодисменты! Выходи же теперь на поклон!

Она стащила с него джинсы и боксеры одним ловким движением. Холодный воздух пустой аудитории обжёг его кожу...

Валерий аж подпрыгнул от неожиданности, едва не ударившись головой о стену:
— Нуу, Настя! Что ты…

— Изучаю предмет, — отрезала она, и в её голосе прозвучала твердая, почти преподавательская интонация. — Практические занятия. Молчи и не мешай учебному процессу!

И всё это стало сразу  частью какого-то дикого, невообразимого танца, центром которого был он!
Валерий забыл, как вздохнуть и что надо делать при этом...

Он застонал, не в силах сдерживаться...

— Тише, тише!, — снова приказала она, оторвавшись на секунду, и в её глазах сейчас плясали чёртики. — Ты же не хочешь, чтобы нас спалили здесь?

— Я… я уже не могууу…

— Можешь. Еще чуть-чуть!

Она продолжила с удвоенным рвением, и через несколько секунд он сдался. Волна цунами  накрыла его с головой, смывая все страхи, неудачи, глупые его  планы.
Он почти услышал собственный крик, приглушенный тем, что он в последний момент впился зубами в собственное плечо. В глазах потемнело, и он едва удержался на ногах.

Когда сознание вернулось, он увидел,  что Настя смотрела на него с тем же оценивающим выражением, но теперь в уголках её рта играла явная, торжествующая улыбка...

— Ну вот, — сказала она. — И без всякого сценария получилось! Даже очень! Молодец!

— Я… — он попытался вдохнуть, но дыхание всё ещё было сбитое. — Я… не понимаю! Что...

— Что именно непонятно? — она наклонилась, подняла с пола его рубашку и протянула ему. — Тот факт, что тебя только что соблазнили? Или то, что тебе это всё же  понравилось?

— И то, и другое, — честно признался он, с трудом натягивая рубашку. Дрожь в руках и ногах  не прекращалась.

Настя отошла к окну, заслоненному старыми кулисами, и приоткрыла створку, впуская поток прохладного вечернего воздуха. Она стояла к нему спиной, и силуэт её в тонких лосинах и большой футболке на фоне закатного неба казался Валерию самым прекрасным произведением искусства, которое он когда-либо видел.

— Мне это надоело, — сказала она вдруг, не оборачиваясь. — Надоело наблюдать, как ты строишь из себя неудачника! Как ты прячешь за этой клоунадой то, что на самом деле очень  мне даже интересно!

— Что в этом интересного? — пробормотал он.

Она обернулась. Закатный свет золотил её профиль:

— Ты! Когда не стараешься играть кого-то... Когда роняешь книги, падаешь вдруг на танцах и льёшь на меня кофе. Это даже  смешно. Это живое, настоящее, не разыгранное и поддельное!
А все твои «планы»,  это скукота несусветная! И я не хочу ждать, чтобы ты стал похожим на всех парней вокруг, с их понтами и хвастовством! Лучше будь таким, как ты есть сейчас! И я не дам тебе испортиться!
И не трепыхайся...
Пойдём, Валера, на сегодня занятия окончены!
Экзамен ты сдал на отлично, я его приняла...
Завтра продолжим!