22-я глава М. Булгаков

                А сейчас я хочу  рассказать эпизод давнего времени – из моей жизни. С 1986 по 1988-й год я учился в культпросветучилище на библиотечном отделении. Нам, как будущим библиотекарям, очень подробно преподавали литературу. И вот на уроке русской советской литературы учительница сказала нам, что в иерархии, принятой в то время, среди советских драматургов 1920 – 1930-х г. г. на первом месте А. М. Горький, на втором – Николай Погодин (автор пьес «Человек с ружьём», «Кремлёвские куранты» и др.), а на третьем месте – Всеволод Вишневский. Булгаков вообще не был назван, как будто этого драматурга и вовсе не было в русской советской литературе! Не был назван также Евгений Шварц, автор гениальных пьес – сказок. Времена изменились, и, слава Богу,  и Булгаков, и Шварц занимают высокое (одно из первых!) место в литературе своего времени, а Погодин и Вишневский остались в истории литературы как талантливые, но не более того, авторы. Но вернёмся к пьесе Булгакова «Кабала святош».  Она репетировалась во МХАТе более 4-х лет (невероятно медленно!!). И свои претензии к пьесе Станиславский выразил сразу  после того, как 5 марта  1935 г. ему была впервые продемонстрирована «Кабала святош» (без последней  картины «Смерть Мольера»).  Где был Станиславский раньше и почему репетиции затянулись больше чем на 4 года – мне неизвестно.
                И именно в ходе репетиций  случился конфликт двух Гениев – М. А. Булгакова и К. С. Станиславского. В  «Энциклопедии Булгаковской» говорится: Даже  << Станиславский  как будто чувствовал цензурную неприемлемость главной идеи драматурга  -- трагической зависимости гениальнейшего комедиографа от ничтожной власти, от напыщенного и пустого Людовика  XIV… и окружающей короля «кабалы святош» (как я уже говорил – название Главреперткомом было отвергнуто и заменено нейтральным -- «Мольер» -- В. К.) Главный режиссёр  МХАТа стремился сместить акценты пьесы и перенести конфликт в план противостояния гения и не понимающей его толпы. Даже сатирическая направленность творчества Мольера не казалась Станиславскому столь уж опасной с цензурной точки зрения. Он указывал: « Ведь Мольер обличал всех без пощады, где-то надо показать, кого и как он обличал». 22 апреля 1935 г. Булгаков направил Станиславскому письмо, где отказался переделывать  пьесу. Он подчеркнул, что «намеченные текстовые изменения… нарушают мой художественный замысел и ведут к сочинению    
(без промежутка)


какой-то новой пьесы, которую я писать не могу, так как в корне с нею не согласен.» В конце письма Булгаков выразил готовность забрать пьесу из МХАТа.  Станиславский капитулировал, согласился текст не трогать, но пытался добиться торжества своих идей с помощью режиссуры, побуждая актёров к соответствующей игре. Иначе, чем Булгаков, Станиславский видел и декорации к спектаклю. Он хотел, чтобы спектакль был «парадным и нарядным», «из золота и парчи», «чтобы всё сияло как солнце». Точно также хотел передать пышность века «короля – солнца» режиссёр «Кабалы святош» Николай Михайлович Горчаков. На этот раз «система Станиславского» не сработала, труппа отказалась играть так, как он хотел. С конца мая1935 г. Станиславский отказался от репетиций, и за постановку взялся второй «отец – основатель» МХАТа Владимир Иванович Немирович – Данченко… Пышные, с обилием позолоты и бархата декорации художника Петра Владимировича Вильямса… призваны были придать спектаклю конкретно – исторический колорит и замаскировать нежелательные ассоциации с современностью (а они были! – старая тема – поэт и царь, художник и власть – В. К.).  Булгакову  и его третьей жене, в отличие от публики, постановка во МХАТе не очень понравилась. 6 февраля 1936 г. после генеральной репетиции Е, С. Булгакова записала в своём дневнике: «Это не тот спектакль, которого я ждала  с 30 года…» 
                Кстати, интересно, что в пьесе о Мольере (как я уже говорил, на этом её названии настоял Главрепертком),  «не Мольер, -- пишет В. Петелин, -- был главным  в творческом замысле пьесы , а Кабала святош, давившая всякое свободомыслие и действительно существовавшая во Франции с 1627-го по 1666 год, когда умерла королева Анна Австрийская, тайная вдохновительница этого общества; Кабала святош увидела в Тартюфе собирательный образ  члена своего общества, отрицание  своих устоев и принципов и попыталась раздавить опасного разоблачителя, за свой талант пользовавшегося поддержкой Людовика  XIV».
                Я цитирую (обильно) Виктора Петелина, а он в свою очередь цитирует других авторов:
                << В статье А. Грубина, «О некоторых источниках пьесы М. Булгакова «Кабала святош»

(без промежутка)



(«Мольер») говорится, что в 80-х годах XIX века в Национальной библиотеке Парижа были найдены  многочисленные материалы о деятельности  Общества Святых Даров, получившее название Кабала святош. В начале XX века этой тайной организации были посвящены две книги французских учёных:  это «Анналы Общества Святых Даров» Густава Аржансона и «Кабала святош» Рауля Аллье. «Раскинувшееся  по всей Франции, объединявшее мирян и священнослужителей, общество, несмотря на периодические угрозы со стороны официальной церкви и правительства, осуществляло в течение многих лет свою деятельность по «порабощению умов», -- писал А. Грубин. – Под прикрытием призыва «пресекать всякое зло, содействовать всему доброму» оно вело борьбу с «безнравственностью», ересью и просто  с недостатком религиозного рвения. Обществу  мерещилось существование растлевающей умы коалиции вольнодумцев, и насилие как духовное, так, и физическое, широко использовалось этим движением – от доносов и клевет до сожжения людей на костре (так, поэт Клод Ле Пти был сожжён в 1662 году).  Отношение  общества к театру было особенно нетерпимым, ибо в глазах его членов комедианты служили дьяволу.  История запрещения мольеровского  «Тартюфа», как показывает Аллье, тесно связана с деятельностью общества. Аллье приводит ряд свидетельств (например, историю развратного епископа Рокетта) в пользу того, что Мольер в образе Тартюфа воплотил многие черты, характерные для членов Общества Святых Даров,  что и вызвало бешенство этой партии. >>
                << Наиболее полно, -- пишет дальше В. Петелин, -- перипетии борьбы, разгоревшейся вокруг «Тартюфа», были описаны в труде Э. Ригаля «Мольер» (1908), в котором глава о «Тартюфе»  занимает центральное место. Опираясь на данные, приведённые в книге Аллье, Ригаль рисует картину неустанных преследований, которым подвергался Мольер со стороны Общества Святых Даров.
                Знакомясь с материалами по истории «Тартюфа», Булгаков, думается, физически  ощутил атмосферу страха, в которой находился Мольер в этот период жизни. Мысль о костре, которым ему угрожал в своём сочинении Пьер Рулле, поддержанный затем в своих претензиях к комедианту – «дьяволу» другими иезуитами, надо
думать, Мольера совсем не радовала. Со всей полнотой отразилась в булгаковской пьесе репрессивная сущность Кабалы. На репетициях пьесы во МХАТе в 1935 году Булгаков настаивал на том, что спектакль о Мольере должен держать зрителя в напряжении – «а вдруг его зарежут», что зрителя на спектакле должна охватить «боязнь за его жизнь». >>.
                Однако пьеса о «Кабала святош» оказалась неприемлемой в те, булгаковские, годы. Почему? – на этот вопрос постарался ответить А. Смелянский. О чём-то из этого я уже говорил раньше, но пусть это вас не удивляет: сейчас, цитируя одного из ведущих наших театроведов – я отвечу на этот вопрос более развёрнуто. Итак, слово Смелянскому. Он пишет о пьесе «Кабала святош»: << На первый взгляд, вполне благонамеренный сюжет: эпизод из жизни Мольера, связанный с историей постановки «Тартюфа». Но в процессе прочтения становится ясно, что цель этой пьесы – не просто изображение значительного эпизода из истории XVII столетия, а раскрытие  одной из важнейших тем всех времён и народов – темы взаимоотношения художника и власти: зависимость художника от власти в жизни и зависимость от художника в вечности.
                Трудно переоценить значение этой темы в 1930-е годы, когда набрал силу процесс подавления  художника и его права на свободное творчество, Поэтому, несмотря на то что материал был преподнесён в мягкой форме, пьеса была неприемлемой.  Профессиональная  бдительность чиновников из Главреперткома была на высоте, о чём свидетельствует один из их отзывов: «Очевидно, автор не без тайного замысла в такой скрытой форме хочет бить нашу цензуру, наши порядки… Однако полагаю, что «переключение» в нашу эпоху слишком замаскировано трусливо» (отзыв критика Исаева от 8 января 1930 года…)
                В пьесе говорится о том, какой дорогой ценой  платит художник за возможность сказать правду: и  лестью, и унижением, и, в конечном итоге, -- жизнью.
                Мольер. Всю жизнь я ему лизал шпоры (королю – В. К.) и думал только одно: не раздави. И вот всё-таки – раздавил! Тиран!
                Бутон (слуга Мольера – В. К.).  И 
(без промежутка)
бъёт барабан на площади. Кто высунул не вовремя язык? Будет он висеть до самого пояса.
                Мольер. За что? Понимаешь, я сегодня утром спрашиваю его, за что? Не понимаю… Я ему говорю: я, ваше величество, ненавижу такие поступки, я протестую, я оскорблён, ваше величество, извольте объяснить… (по-видимому, Мольер имеет в виду то, что король запретил ставить на сцене «Тартюфа» -- тем самым стал на сторону Кабалы святош – В. К.). Но продолжим: Мольер говорит:
                « я, может быть, вам мало льстил? Я, быть  может, мало ползал?.. Ваше величество, где  же вы найдёте такого другого блюдолиза, Как Мольер? Но ведь из-за чего, Бутон? Из-за «Тартюфа». Из-за  этого унижался. Думал найти союзника. Нашёл! Не унижайся, Бутон! Ненавижу бессудную тиранию! (Репертком исправил на королевскую , посчитали,   что это крамольно – бессудная тирания; правда, господа из Главреперткома  не знали, что первоначально у Булгакова было ещё более смело и крамольно: «Ненавижу государственную власть!»  -- использовано примеч. Б. Соколова – В. К.).
                Но, продолжим цитировать «Кабалу
(в одну строку)
 святош»:
                Бутон (Мольеру – В. К.): Мэтр, вам памятник поставят. Девушка из фонтана, а изо рта у неё бъёт струя. Вы выдающаяся личность… но только замолчите… Чтобы у вас язык отсох… За что меня вы губите?
                Мольер. Что ещё я должен сделать, чтобы доказать, что я червь? Но, ваше величество, я писатель, я мыслю, знаете ли, и протестую…
                Такие вот с отчаянием, но полные чувства собственного достоинства слова, можно даже сказать – кричит Мольер!
                Дальше я скажу о постановке пьесы «Кабала святош» (давно уже пора сказать об этом).
                16 февраля 1936 г. , после 4 с лишним лет репетиций, пьеса Булгакова под названием «Мольер» была поставлена МХАТом. Но 9 марта того же года, спектакль  (он успел пройти при неизменном аншлаге 7 раз) был снят. Тому были 2 причины: 29 февраля 1936 г.  председатель Комитета по делам искусств  при Совнаркоме СССР Платон Михайлович Керженцев (Лебедев) представил в Политбюро ЦК ВКП (б) записку «О Мольере» М. Булгакова. В ней было в частности сказано вот что:
                << Несмотря на всю затушёванность намёков, политический  смысл, который Булгаков вкладывает в своё произведение, достаточно ясен, хотя, может быть, большинство зрителей этих  намёков и не заметят.
                Он хочет вызвать у зрителя аналогию между положением писателя при диктатуре пролетариата и при «бессудной тирании» Людовика  XIV>>.
                Про Мольера и короля Франции Людовика XIV, в чьё время жил и творил Мольер (скорее наоборот – Людовик XIV жил и правил Францией в эпоху Мольера) Керженцев пишет вот что:
                << В пьесе Булгакова писателя Мольера нет и в помине (разве не о том же говорил великий Станиславский? – В. К.). Показан, к удовольствию обывателя, заурядный актёрик, запутавшийся в своих семейных  делах, подлизывающийся у короля – и только.
                Зато Людовик XIV выведен, как истый «просвещённый монарх», обаятельный деспот, который на много голов выше всех окружающих, который блестит как солнце в буквальном и переносном смысле слова.>>.
                «На самом деле, -- пишет в «Энциклопедии Булгаковской» Б. Соколов, -- Людовик у Булгакова показан не обаятельным, а вполне ничтожным и подлым деспотом, однако, говоря о монархе, Керженцев возвысил этот образ и ничего не сказал о булгаковской иронии, поскольку  ясно давал понять своим адресатам, кто является действительным прототипом Людовика XIV, а о И. В.Сталине плохо говорить было нельзя. Вывод же оказался убийственным для Булгакова: «Если оставить в стороне политические намёки  автора и апофеоз Людовика  XIV, то в пьесе полная идейная пустота – никаких проблем пьеса не ставит, ничем зрителя не обогащает, но зато она искусно, в пышном пустоцвете, подносит ядовитые капли. <…> Что же сделал театр с этим ядовитым пустоцветом? – вопрошает читателей Керженцев (риторический вопрос – В. К.). – Политические намёки он не хотел подчёркивать и стремился их не замечать. Не имея никакого идейного материала в пьесе, театр пошёл по линии наименьшего сопротивления. Он постарался сделать из спектакля пышное зрелище и взять мастерством актёрской игры.
                Вся энергия театра ушла в это внешнее. Декорации  (Вильямса) костюмы,
(без промежутка)


мизансцены – всё это имеет задачей поразить зрителя подлинно дорогой парчой, шёлком и бархатом.»
                Председатель Комитета по делам искусств (Керженцев) предложил следующее:
                << Побудить филиал МХАТа снять этот спектакль не путём формального его запрещения, а через сознательный отказ театра от этого спектакля, как ошибочного, уводя их с линии социалистического реализма. Для этого поместить в «Правде» резкую редакционную статью о «Мольере» в духе этих моих замечаний  и разобрать спектакль в других органах печати.
                Пусть на примере «Мольера» театры увидят, что мы добиваемся не внешне блестящих и технически ловких спектаклей, а спектаклей идейно насыщенных, реалистически полнокровных и исторически верных – от ведущих театров особенно >>.

                << Сталин одобрил предложения Керженцева, -- пишет составитель «Энциклопедии Булгаковской», Б. Соколов. –Ещё до решения Политбюро в прессе появились критические статьи против «Мольера». 11 февраля 1936 г.  в «Советском искусстве» была напечатана  статья давнего гонителя Булгакова председателя Главреперткома Осафа Семёновича Литовского … (в «Мастере и Маргарите» он выведен в образе похожего на пастора критика Латунского). < Кстати, Литовский был не только критиком, но и драматургом, вероятнее всего – неудавшимся. Уж не зависть ли им руководила? Наверное, и непонимание Гения Булгакова тоже >.  В тот же день в письме П. С. Попову < Булгаков > так охарактеризовал эту публикацию: «О пьесе отзывается неодобрительно, с большой,  но по возможности сдерживаемой злобой…» 22 февраля в мхатовской многотиражке  «Горьковец» против «Кабалы святош» выступили собратья Булгакова по писательскому цеху Всеволод Иванов…, Александр Афиногенов… и бывший товарищ по «Гудку» Юрий Олеша… Вс. Иванов обвинял < Булгакова > в том, что он создал «ординарную мещанскую пьесу, а Ю. Олеша считал главным недостатком  пьесы «отсутствие в
(без промежутка)
фигуре Мольера профессиональных черт поэта, писателя. Писавшие явно по заказу литераторы делали вид, что не читали интервью  Булгакова «Он был велик, но неудачлив», опубликованное в «Горьковце» 15 февраля 1936 г.: «Меня привлекла личность учителя многих поколений драматургов, -- комедианта на сцене, неудачника, меланхолика и трагического человека в личной 
жизни»… Булгаков попытался, по его собственным словам,  проникнуть в загадку личной драмы Мольера», построив пьесу на версии, согласно которой вторая жена великого комедиографа, Арманда Бежар…, в действительности была его дочерью. В связи с этим на «Кабалу святош» обрушился рецензент «Вечерней Москвы», утверждавший, что «недопустимо строить пьесу на версии о Мольере – кровосмесителе, на версии, … которая была выдвинута классовыми врагами с целью его политической дискредитации». Булгаковский Мольер противостоял уже сложившемуся советскому мифу о Мольере, представлявшему великого  французского драматурга – классициста (время-то какое – XVII век!! – В. К.) «борцом» за реализм, против религии, церкви, королевского абсолютизма и «феодальной»
аристократии, к тому же совершенно безгрешным в личной жизни. >>
                Тем не менее живой, реальный Мольер – далеко не идеальный герой. Виктор Петелин пишет: << Тщеславие, горячность,  раздражительность, славолюбие, сладострастие – всё это черты булгаковского Мольера. И главное –быстро почувствовал, как «непостоянны  сильные мира сего». Отсюда и его совет всем собратьям – комедиантам: «Если ты попал в милость, сразу хватай всё, что тебе полагается. Не теряй времени, куй железо, пока горячо, и уходи сам, не дожидайся, пока тебя выгонят в шею», -- то есть приспосабливайся, угодничай, пробивай  себе  дорогу, где лестью, где посулами. Мольер – сын своего времени. Он прекрасно понял, что без лестных рекомендаций не проникнешь в придворные круги, а без этой поддержки в то время рассчитывать на успех не приходилось. Так что же? Отказаться от самого себя, от игры в театре, от собственных пьес и застыть в своей горделивости  и независимости… Нет! Нужно изловчиться и добиться лестных рекомендаций, нужно быть представленным ко двору, а уж потом проявить себя…
                Нет, Булгаков очень далёк от мысли представить Мольера победителем в битве с придворными и королём  (а Станиславский требовал от Булгакова, чтоб его Мольер открыто боролся с королём Людовиком  XIV – В. К.). Победа придёт много лет спустя после его смерти. А сейчас Мольер рабски зависим от всего, даже от сплетни, пущенной завистниками. Какие мучения довелось испытать Мольеру, когда разъярённый герцог, узнавший. что он осмеян в одной из комедий сатирика, лицемерно его обнимая, в кровь изодрал ему лицо о драгоценные пуговицы своего кафтана. Но ничего не мог поделать Мольер в ответ на зто…, ни ударить обидчика, ни вызвать его на дуэль. >>
                << Булгаков вместе с Мольером остро чувствовал… несправедливость времени и страдал вместе со своим героем. Ему, как и Мольеру, не раз приходилось пережидать временные землетрясения. >>. Разве он, автор пьесы «Кабала святош», зависимый от власть предержащих, не унижался перед теми, от кого зависела его судьба? По-моему, великим унижением было то письмо Правительству, в котором он просит как о великой милости или отпустить его за границу, или дать работу здесь, в СССР!!
                Но вернёмся к критическим отзывам о пьесе «Кабала святош». Вы, конечно, помните, что их было много.  Но << 9 марта 1936 г. появилась инспирированная Керженцевым по поручению Политбюро (это я опять цитирую из «Энциклопедии Булгаковской») антибулгаковская статья в «Правде» (и это уже была тяжёлая артиллерия, или, как сказал мой друг – авиация – В. К.) -- < «Внешний блеск и фальшивое содержание» >.  Там говорилось, что драматург (Булгаков – В. К.) написал «реакционную», «фальшивую» и «негодную» пьесу, «извратив и опошлив» мольеровскую биографию и творчество. Редакционная статья «Правды» особо обрушилась на декорации спектакля, обвинив театр, что тот попытался скрыть реакционное содержание пьесы  «блеском золотой парчи, шёлка, бархата и всякими побрякушками.»
                Не все зрители поняли содержащиеся  в «Кабале святош» политические намёки, в этом П. М. Керженцев был прав. Но проницательные читатели (и зрители) всё же нашлись.  9 марта 1936 г. Булгаков получил письмо, подписанное «Ваша читательница», по-настоящему ободрившее его в трудную минуту и показавшее,
что творчество драматурга доходит до той интеллигентной  публики, которой оно адресовано (я фрагмент этого письма уже цитировал, когда рассказывал  о повести «Роковые яйца», но сейчас  вы прочитаете  гораздо более обширный его фрагмент – В. К.). В послании утверждалось: «Печальный конец Вашего Мольера Вы предсказали сами: в числе прочих гадов, несомненно из рокового яйца вылупилась и несвободная печать.
                А т. к. не только багровой, но и красной расцветки нет в Вашей пьесе, то её отстранили, как «Багровый остров».
                Но всё же однообразная Осанна, которую поют охрипшими голосами «поэтические  рвачи и выжиги» (перефразированная строка В. В. Маяковского – В. К.), так надоела, что Ваши талантливые произведения всем известны (я узнала содержание Вашего «Мольера» осенью 30-го г.)…» Таким образом, очевидно, что текст «Кабалы святош» был известен поклонникам булгаковского творчества по крайней мере за пять с половиной лет до премьеры спектакля.
                Неизвестная читательница и почитательница Булгакова в своём письме возвышала автора «Кабалы святош» над литераторами – современниками:  «Обидно для Вас, для актёров и для нас, грешных, а хриплой Осанне тоже обидно: негромкое Ваше слово  несомненно заглушает её хриплый вой. Видно, демократия и всякие свободы нам не по плечу» (не правда ли – современно звучит? – а ведь написано в 1930-е годы! – В. К.). Далее она применительно к судьбе Булгакова процитировала строки  одного из самых мистических стихотворений Александра Блока… «Старинные розы» (1908):
             «И той же тропою
               С мечом на плече
                Идёт он за мною
               В туманном плаще.
                Теперь мы знаем, что вышло из этого плаща и куда направился этот меч. Не унывайте, -- пишите, не ждёт ли и Вас  судьба Мольера? Вас будут ставить и читать и Вами восхищаться, когда от Афиногеновых и слуху не останется.» Предсказание восторженной читательницы сбылось примерно через три десятилетия, когда в 60-е годы стали широко публиковать булгаковские
произведения, а о популярном в 30-е годы драматурге А. Н. Афиногенове забыли почти сразу после его гибели от осколка германской  авиабомбы в октябре 1941 г. 
                В тот же день, 9 марта 1936 г., Е. С. Булгакова зафиксировала в дневнике обращённые к Булгакову просьбы представителей МХАТа написать покаянное оправдательное письмо, от которого драматург категорически отказался. Неизвестный осведомитель НКВД в донесении 14 марта 1936 г. сообщил булгаковскую реакцию на события, связанные с «Кабалой святош»: «Статья в «Правде» и последовавшее за ней снятие с репертуара пьесы М. Булгакова  особенно усилили как разговоры на эту тему, так и растерянность. Сам Булгаков сейчас находится в очень подавленном состоянии (у него вновь усилилась его боязнь ходить по улицам одному), хотя внешне он старается её скрыть. Кроме огорчения от того, что его пьеса, которая репетировалась четыре с половиной года, снята после семи представлений, его пугает его дальнейшая судьба как писателя… Он боится, что театры не будут больше рисковать ставить его пьесы, в частности, уже принятую театром Вахтангова «Александр Пушкин» (об этой пьесе Булгакова разговор впереди – В. К.), и конечно, не последнее место занимает боязнь потерять своё материальное благополучие. В разговорах   о причине снятия пьесы он всё время спрашивает «неужели это действительно плохая пьеса?» и обсуждает отзыв о ней в газетах, совершенно не касаясь той идеи, какая в этой пьесе заключена (подавление поэта властью). Когда моя жена сказала ему, что, на его счастье, рецензенты обходят молчанием политический смысл его пьесы, он с притворной наивностью (намеренно) спросил: «А разве в «Мольере» есть политический смысл?» и дальше этой темы не развивал. Также замалчивает Булгаков мои попытки уговорить его  написать пьесу с безоговорочной  советской позиции, хотя по моим наблюдениям, вопрос этот для него самого уже не раз вставал, но ему не хватает какой-то решимости или толчка. В театре ему предлагали написать декларативное письмо, но этого он сделать боится, видимо, считая, что это «уронит» его как независимого писателя и поставит на одну плоскость с «кающимися» и подхалимствующими. Возможно, что тактичный разговор в ЦК партии мог бы побудить его сейчас отказаться  от его
постоянной темы (в «Багровом острове», «Мольере» и «Александре Пушкине») – противопоставления свободного творчества писателя и насилия со стороны власти; темы, которой он в большой мере обязан своему провинциализму и оторванности от большого русла текущей жизни» >>. Другой осведомитель (а может быть тот же самый – точно не известно – существует только предположение) ещё раньше – до постановки и снятия «Кабалы святош» -- 23 мая 1935 г. информировал своё начальство: «Булгаков М. болен каким-то нервным расстройством. Он говорит, что не может даже ходить один по улицам и его провожают даже в театр, днём.»  Далее приводится  дословная оценка драматургом руководителей МХАТа: «Работать в Художественном театре сейчас невозможно. Меня угнетает атмосфера, которую напустили эти два старика СТАНИСЛАВСКИЙ и ДАНЧЕНКО. Они уже юродствуют от старости и презирают всё, чему не 200 лет. Если бы я работал в молодом театре, меня бы подтаскивали, вынимали из скорлупы, заставили бы состязаться с молодёжью, а здесь всё затхло, почётно и далеко от жизни. Если бы я поборол мысль, что меня преследуют, я ушёл бы в другой театр, где наверное бы помолодел». 
                Весной и летом 1936 г. МХАТ безуспешно пытался договориться с драматургом о внесении изменений  в текст «Кабалы святош». В августе 1936 г. в Синопе на Кавказе Н. М. Горчаков (один из режиссёров МХАТа – В. К.), по свидетельству  Е. С. Булгаковой, хотел «уговорить М[ихаила] А[фанасьевича] написать не то две, не то три новых картины к «Мольеру» . М[ихаил] А[фанасьевич] отказался: «Запятой не переставлю». Неспособность МХАТа отстоять «Кабалу святош» подтолкнула Булгакова к решению уйти с должности режиссёра – ассистента (кстати сказать, Станиславский после опубликования статьи в «Правде» «Внешний блеск и фальшивое содержание» так струсил, что готов был откреститься и от крамольной пьесы, и от опального драматурга; я так и представляю себе – гениального старика МХАТа с трясущимися руками! – В. К.). 9 сентября 1936 г. он (М. А. Булгаков – В. К.) сказал об этом (о своём решении уйти из МХАТа – В. К.) Е. С. Булгаковой,  а 15 сентября подал заявление об уходе. Вопреки мнению агентов НКВД, драматург не убоялся материальных трудностей. 9 сентября  (в одну строку)
 1936 г. Е. С. Булгакова записала в дневнике насчёт МХАТа: «После гибели «Мольера» М[ихаилу] А[фанасьевичу] там тяжело.
                -- Кладбище моих пьес.»
                2 октября 1936 г. в письме другу и соавтору по пьесе «Александр Пушкин»  (напоминаю – разговор об этом впереди – ещё довольно нескоро – В. К.) Викентию Вересаеву (Смидовичу)… Булгаков прямо связал свой уход из МХАТа со снятием мольеровского спектакля: «Из Художественного театра я ушёл. Мне тяжело работать там, где погубили «Мольера» >>.