Арматура. Глава 4

                ***

     Прибывшая из пионерского лагеря ребятня с любопытством наблюдала за работой студентов. И хотя воспитатели тех всячески просили не мешать молодым реставраторам, но это только сильнее провоцировало у детей желание сделать всё наперекор.

— Пусть смотрят, они нам не мешают! — защитила любопытных маленьких наблюдателей старательная Ира Борисова, чем сразу расположила к себе некоторых детишек.

     Отзывчивое сердце студентки отогрело и довольно закрытую девочку Лизу, которая всё время молчала и держалась в стороне от ребятни. После обеда девчушка набралась храбрости, достала из своего кармана заколку-ракушку и протянула в качестве подарка улыбчивой Ирине, тем самым, выражая начинающему реставратору свою безграничную симпатию. Под конец рабочего дня Лизка прибежала опять, только уже с двумя большими яблоками в руках.

— Держи, это я для тебя оставила самые большие и румяные! — тихо произнесла девочка, тут же поинтересовавшись, почему Ирина не носит заколку.

— Ну что ты! — растрогалась чувствительная Ира. — Мне очень нравится твой подарок, и я буду его обязательно носить. Вот увидишь, завтра сделаю прическу с твоей заколкой. И за яблочки спасибо тебе. Только кушай их сама.

— Носи всегда заколку, тебе она в самый раз. У меня, жаль, таких красивых волос нет. И вообще ты очень хорошая и добрая. У тебя, наверное, уже есть жених? — с плохо скрываемой досадой в голосе поинтересовалась девочка.

— Да, уже есть жених, — ответила Ирина, несколько смутившись и почувствовав себя ужасно виноватой за своё благополучие перед этим одиноким ребёнком.

     Ирина Степановна сделала паузу, глотнула воды из стакана, после чего продолжила:

— Лиза тут же считала это моё чувство вины… Потом уже, когда на следующий день на мне повисла другая девочка по имени Надя, Лиза заревновала, сорвала с моей головы свой подарок и убежала. Скорее всего, малышка рассчитывала, что я стану её искать, чтобы хоть как-то искупить свою вину перед ней. Но в силу чрезмерной загруженности и ограничения во времени для выполнения нашего заказа, я про неё напрочь забыла. Тогда Лиза сама прибежала ко мне и сердито принялась возмущаться, глядя в пол: «Все Надьку любят, хотя она врунья страшная, лазит по чужим тумбочкам и ест козявки. Почему так?» Что можно было ответить ребёнку, когда тебе самой только-только двадцать исполнилось? Это были особенные дети, а я была обычной студенткой, пусть даже, по мнению некоторых педагогов, весьма подающей надежды.

— Ирина Степановна, так всё-таки, что вы рассмотрели на нашей фотографии? — Ольга настойчиво попыталась вырвать художника-реставратора из пучины воспоминаний.

— Пока детвора кружила вокруг нас, я наблюдала за их поведением, изучала внимательно черты их лиц со свойственной художнику въедливостью, — продолжила Солёная. — Эти кричащие глаза, впивающиеся в душу, я потом неоднократно буду пытаться перенести на холст. Укор, обида, сквозящая во взгляде жажда мести за ненужность этому миру, немое требование любви взамен на пожизненную преданность и благодарность, а в связи с этим — презрение к тем, кто отказывается делиться теплом и лаской под их напором… Соединив всё вместе, вы получаете взгляд воспитанника бездушной системы. Это был детский дом имени Надежды Крупской, которому государство выделило бывшую дворянскую усадьбу Прудниковых-Сенкевичей. Кстати, по сей день у меня так ни разу и не получилось передать весь спектр эмоций, читающихся во взгляде брошенного на попечение государства ребёнка. Сколько я наблюдала за коллегой Игорёши, воспитанником школы-интерната Лёшей Кузнецовым, но нужный мне отпечаток во взгляде Кузнечика также прошёл мимо моей кисти. Значит, кто-то сверху запрещает травмированную душу рисовать…

— Кажется, я начинаю понимать, — внезапно оживилась Ольга. — Помнишь, Гарик, я говорила про глаза массажистки Ярыгиной?

— Помню, — усмехнулся Игорь Николаевич. — А также помню, что я тебе в связи со всем этим сказал. Не забывай, что добро наказуемо.

— Вот я сейчас Ирину Степановну слушала, а перед глазами наша Руслана Александровна стояла. С трудом верится, что такая внимательная, приятная женщина может иметь настолько тяжёлую судьбу.

— Оленька, речь идёт лишь о моих наблюдениях и ощущениях, — принялась объяснять Солёная. — Я всегда внимательна к деталям в силу профессиональной необходимости, но и я могу ошибаться. Это я так вижу, что эти четверо по-иному смотрят на окружающий мир, что их взгляд отличен от сотен пар других глаз. Может быть, их объединяет что-то иное, а не казённое место взросления. В любом случае, где бы ни воспитывался человек, он заслуживает уважения, тепла, любви и понимания.

— Вы правы, Ирина Степановна, — щедро одарив сидящих за столом своей улыбкой, согласилась Оля.
 
                СПУСТЯ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ

     На телефон Ольги Ивановны Смирновой поступило характерное оповещение. Женщина подскочила от неожиданности: уровень сахара в крови у мамы зашкаливал. Какое-то время назад Оля приобрела для Нелли Михайловны неинвазивный глюкометр, который синхронизировала со своим смартфоном. Как только у мамы появлялись отклонения показателей уровня глюкозы в крови от нормы, тут же дочери поступал на телефон предупредительный сигнал. С самого утра Оля отвезла Нелли Михайловну за город и обещала сразу после работы её забрать. Сейчас пожилой женщине требовалось срочно ввести инсулин. Однако, позвонив матери, Ольга, к своему ужасу, услышала, что аптечка Нелли Михайловны осталась в машине у дочери.

— Мам, держись, я лечу! Только Веру Григорьевну поставлю в известность!

     «Дубравушка» оставалась позади, а ещё метров через пятьсот водитель отчётливо расслышала характерные шлепающие звуки…



Продолжение следует
http://proza.ru/2026/05/03/1706