Всего один рассвет

На липких и скользких кружках, отдающих запахом гниющей пищи, на скопившихся застывших сгустках масла у плиты, среди рассыпанной еды, по холодному блеску столешницы, – в самый поздний час перед рассветом, наблюдая за тем, как солнце начинает отражаться от капель, падающих с крана, любовался бликами таракан. Удобно расположившись на самой верхней точке и озирая пространство, он ловил сияние, исходящее от крана в эти короткие секунды. Он успел полюбить это время — короткое и неуловимое — перед тем, как спуститься вниз к остальным и погрузиться в сон.

Маленькими передними лапками он перебирал крошки, скопившиеся на гладких поверхностях, и размышлял. Пару дней назад он завершил свою последнюю линьку. Каждый раз он молился о том, чтобы это была его последняя стадия взросления. Сейчас он вспоминает об этом времени и лишь с ухмылкой поводит усом. Ведь насколько это смешно.

Там, в тёплых и влажных пространствах, он терял свой покров, был уязвим и непригляден в своём воплощении. Каждая линька давалась ему с трудом, он проживал эти часы в мучениях и стыде за своё белое и неприглядное тельце. Он ждал и молился о том, чтобы закончились мучения и он обрёл свои взрослые и могучие крылья с твёрдым панцирем красивого цвета, отдающего рыжиной.

Ему нравился цвет его панциря: он напоминал ему источник, на котором собирались капли. Он расправил крыло и почесал правой лапкой своё брюхо. Капля на кране собирала свою силу и с громом падала вниз, растекалась о вилку и остатками падала на стоявшую рядом тарелку. Таракан следил за этим медленным падением, будто в нём скрывался смысл, доступный только ему и продолжал лапкой медленно чесать брюхо. Подняв усики и грустно сложив их вместе, он закрыл крылья. Сейчас он — взрослый таракан, и больше не нужно чувствовать себя таким уязвимым и нелепым.
Но вот он провёл свою вторую ночь в работе. Без устали поедая и собирая фрагменты еды и наполняя свое тело силой, он прокладывал дороги для своих сородичей, искал новые дыры, лапками нащупывая и расширяя ходы.

Среди его сородичей ходил слух о том, что пора искать новое место для переселения. Слишком много бед случилось за последнее время. Мир, в котором он вырос, был благоприятным: здесь был прекрасный источник воды, тёплые стены и бесконечная пища. Но три последние линьки не пережили его младшие собратья.
Скоро он и сам должен был откладывать потомство, но что будет с его поколением? Сорок с лишним яиц, из которых должны появиться маленькие, хрупкие нимфы с неокрепшим панцирем и тонкими лапками… Как он сможет защитить их в этом непонятном и агрессивном мире?

Он прекрасно понимал, что сильно рискует, находясь здесь и сейчас — перед самым рассветом, на самом видном месте, созерцая блики воды. Но мысли уносили его в воспоминания и размышления.

Предки рассказывали ему, что раньше они свободно жили и развивались. А сейчас популяция сократилась до ничтожно малых размеров… Из его выводка осталось всего десять особей. Он вспоминал каждого из них — и тех, кто пережил линьку, и тех, кто не смог. Тех, кто пропал в часы работы и тех, кто не смог проснуться в закат, так и оставшись стоять на своих лапках, навечно погрузившись в сон…

Он не заметил, как оказался у самого крана. Очередная капля, сорвавшись, рассекаясь на мельчайшие брызги, окатила его панцирь холодной влагой. Таракан поднял крыло и небрежно стряхнул с себя влагу, вернувшую его в реальность. И снова он наедине с миром, а не собой, с телом, а не в мыслях, уносящих его в воспоминания и размышления.

Крылья… для чего они ему?

Он видел, как другие насекомые поднимаются в воздух, свободно переносятся с места на место и исчезают в непостижимом для него мире. А он тут, и лапками прилип к этим масляным следам, намертво въевшимся в глянец. Он оставался здесь — с этим панцирем, мокрым от брызг, как тяжестью обрушенной печали. Он выстрадал свой покров, претерпевая боль и уязвимость. Но что это поменяло? Защищает ли его сейчас этот панцирь от тяжёлой утраты и страха остаться или уйти?
Таракан медленно обошёл засохший маслянистый след, будто проверяя, где заканчивается устойчивость этого мира.

Всего один последний рассвет он хотел побыть тут и наблюдать за бликами. Всего один рассвет. А дальше он поймет, что ему делать, как жить.

Где-то на краю столешницы он почуял знакомый запах — тихий, настойчивый знак: пора уходить. Знакомые усики выглядывали из темноты, звали его спуститься вниз, в безопасность, уснуть до следующей ночи, спрятаться от раздумий и тревог. Забыть о настоящем, о мечтах, о страхах и остаться тараканом, не задающим вопросов, как остальные его братья, которые лишь настороженно шевелят усами, не понимая его терзаний и будто отмахиваясь от них.

Вернуться в колонию — означало найти ответ. Но он его не нашёл. Ни в каплях, медленно растущих и с грохотом падающих вниз, растекающихся вдребезги, ни в собственном сознании, обречённо блуждающем по телу — от брюха до кончиков лапок, где мысли так и не смогли собраться воедино, отбивая ритм вокруг пятна.
Глянец уже не поглощал свет, а наполнялся отражением. На кране появилось ещё несколько бликов, и капли стали падать, ослепляя. Он искал ответ в этом такте — в ударах капель о грязный фарфор. Он созерцал и вглядывался в свет, оставляя позади биение своего сердца и свои шаги.

Вода медленно набирала силу и формировала каплю для падения, она жаждала разбиться и распасться, раствориться в воздухе и снова собраться где-то там, на небе — в грозное тёмное облако с громом, отдавая себя земле, — напитать почву и жизнь, а не падать на фарфор в раковине с давно истлевшей, отдающей кислым запахом едой. Капля собирала свою мощь, но не срывалась, притягиваясь вниз. Ещё мгновение — и она рухнет, разбившись о глянец и распавшись на брызги. Ещё мгновение — и начнётся новый виток её жизни.

Один удар отделял её от распада и перерождения.
Всего один удар — до ответа на все вопросы.
Всего один рассвет — и он узнает…

Окутав страхом перед новым — ответом или вопросом — дрогнула тишина, ещё одним ритмом, глухим, но чётким.

Вода, собравшись в камень,  упала, рассекаясь, но эти брызги так и не увидел таракан, застыв ржавым пятном на сером глянце…