25-я глава М. Булгаков

                Но, рассказав об истории инсценировки Булгакова «Война и мир», мы забежали вперёд. Вернёмся в начало 1930-х г. г. В 1932 – 1933-м Булгаков пишет биографию своего любимого Мольера. Этот роман (который даже не вполне роман) сейчас мы знаем под названием «Жизнь господина де Мольера». Булгаков же называл его просто  -- «Мольер».  14 января 1933 г. писатель  отправил письмо в Париж брату Николаю, «на мой взгляд, -- пишет Варлен Стронгин, -- заслуживающему отдельной книги. Сам по себе интересный человек, пытливый учёный, преданнейший брат. « О чём же пишет Михаил Брату?   Вот фрагменты его письма: «Сейчас я заканчиваю большую работу – биографию Мольера… Мне нужно краткое, но точное описание его [Мольера] памятника…Если бы ты исполнил просьбу, ты облегчил бы мне тяжёлую мою работу. Сообщаю тебе, что в моей личной жизни произошла громадная и и важная перемена. Я развёлся с Любой и женился на Елене Сергеевне Шиловской. Её сын, шестилетний Сергей, живёт с нами… Силы мои истощились. Оставлю только репетиции в театре. Тогда мой верный друг Елена Сергеевна поможет мне разобраться в моей переписке. Елена Сергеевна носится с мыслью поправить меня в течение полугода. Я в это ни в какой мере не верю, но за компанию готов смотреть розово на будущее. Письмо диктую жене, так как мне легче так работать, чем писать рукой. Итак, обнимаю тебя и Ивана. Желаю, чтобы ваша судьба была хороша.»   
                «Николай Афанасьевич, -- пишет В. Стронгин, -- аккуратно и тщательно выполнил просьбу брата. Он выслал ему фотографию памятника Мольеру, подробный план улиц и зданий вокруг памятника, скопировал надпись на нём. Елена Сергеевна, работая над текстом романа при подготовке его к изданию, сообщала Николаю Афанасьевичу (14 сентября 1961 года) >> :
                «Мишина книга начинается и кончается с памятника Мольеру, и поэтому мне непременно хочется  поместить фото памятника. Я должна сказать, что действительно это стоило больших трудов – добиться согласия на издание. Ведь я бьюсь над этим двадцать один год. Бывало, что совсем – совсем, казалось, добилась. И опять всё летело вниз, как сизифов камень. В этом – моя жизнь. Мне выпало на долю – невероятное, непонятное счастье – встретить Мишу. Гениального, потрясающего писателя, изумительного человека. Не думайте, что я это пишу, потому что я – жена его, человек, обожающий


 (без промежутка)



его. Нет – все (и очень большие и  очень разнообразные люди), все, кто смог познакомиться полностью с его творчеством (я не всем даю эту возможность), все употребляют именно это выражение – гениальный. Мне попала в руки совершенно случайно рецензия  в Союзе писателей [!] о Мише, и там под его именем стояли: год рождения, год смерти и слова, начинающие текст: Великий драматург. И ведь они не знают (только слышат) – какая у него проза. Я знаю, я твёрдо знаю, что скоро весь мир будет знать это имя…»
                << Повезло не только Елене Сергеевне, -- продолжает В. Стронгин, -- повезло и Михаилу Афанасьевичу с женой, с человеком, достойно оценившим его и героически добивавшимся признания его творчества во всём мире, хотя это было впрочем, труднее, чем за границей, где впервые вышло полное собрание его сочинений. Но мы опять забежали вперёд. Вернёмся в 1932 -- 1933-й год.
                Рукопись «Мольера» прочитал Горький и сказал А. Н. Тихонову: «Что и говорить, конечно, талантливо, но если мы будем печатать такие книги, то нам попадёт.» >>.
(обычный промежуток)
                Ещё Горький сказал что-то вроде того, что стиль, в котором написана книга о Мольере, игривый. Для того, чтобы вы, мои уважаемые читатели, могли по достоинству оценить, насколько замечательно написана эта книга – я приведу несколько цитат из неё. Но это – позже. Сейчас – через несколько мгновений – буду цитировать, но другое (т. е. подведу вас к цитатам из романа о Мольере). Я хочу сказать, что прежде чем написать роман, Булгаков 11 августа 1932 г. -- заключил договор на «Мольера» -- договор для серии «Жизнь замечательных людей» «Жургаза» («Журнально – газетного издательства»). 5 марта 1933-го писатель закончил работу над «Мольером» и 8 марта сдал рукопись в издательство. 9 апреля он получил развёрнутый отзыв Александра Николаевича Тихонова (Сереброва), редактора серии «ЖЗЛ». Отзыв резко отрицательный, хотя Тихонов и признавал  достоинства книги (он не сомневался в булгаковском таланте):
                << Как и следовало ожидать, книга в литературном  отношении оказалась блестящей, и читается с большим интересом.
                Но вместе с тем, по содержанию
(без промежутка)
своему она вызывает у меня ряд серьёзных сомнений.
                Первое и главное это то, что Вы между Мольером и читателем поставили некоего воображаемого рассказчика, от лица которого и ведётся повествование. Приём этот сам по себе мог бы быть очень плодотворным, но беда в том, что тип рассказчика выбран Вами не вполне удачно.
                Этот странный человек не только не знает о существовании довольно известного у нас в Союзе, так называемого марксисткого метода исследований исторических явлений, но ему даже чужд вообще какой-либо социологизм даже в буржуазном понятии этого термина. <…>
                (обычный промежуток)
                Какова была классовая структура Франции эпохи Мольера?  Представителем  какого класса или группы был сам Мольер? Чьи интересы обслуживал его театр, и проч.? Всё это необходимо знать, т. к. без этого будет многое непонятно в его личной судьбе, а в особенности в судьбе его театра.  <…>
                В книге совершенно недостаточно выяснено значение мольеровского театра – его социальные корни, его буржуазная идеология, его предшественники и продолжатели, его борьба с ложноклассическими традициями аристократического канона (что это такое, наверняка не знали не только Мольер и Булгаков, но, думается, и сам А. Н. Тихонов. --  [Примеч. Б. Соколова]). 
                Литературная генеалогия пьес Мольера – также неубедительна и ограничивается … ссылками на заимствованья и плагиаты (почему-то советская литературно-критическая традиция  с самого начала очень не жаловала всякие упоминания о заимствованиях, не умея и не желая различить заимствования и плагиат. Самого Булгакова в печати обвиняли, что он чуть ли не украл из повести Алексея Николаевича Толстого… «Ибикус» (1924 – 1925) идею тараканьих бегов в пьесе «Бег» (правда,  за эмигранта Аркадия Аверченко…, у которого эти бега в рассказах тоже присутствуют, никто заступаться не спешил). Советская идеология мифологизировала  всех выдающихся людей прошлого и настоящего.  Поэтому плоды творчества гениев следовало представлять как
(обычный промежуток)
нечто абсолютно самобытное, оригинальное и неповторимое, чего, как известно, не может быть в природе человека. Эта традиция  позднее, с конца 60-х годов, постепенно переносилась и на творчество канонизируемого Булгакова,  в отношении которого стало дурным тоном говорить о заимствованиях, хотя  концентрация  литературных источников в булгаковских  произведениях, особенно в «Мастере и Маргарите», едва ли не наивысшая в мировой литературе, что вовсе не мешает оригинальности автора «Мольера» -- [примеч. – Б. Соколова]).
                Рассказчик неоднократно упоминает имена Корнеля, Расина, Шапеля и других современников Мольера. Но какие же сведения об них мы получаем? Корнель – был влюблён в Дю-Парк, Расин -- был интриганом, Шапель – пьяницей. И это почти всё! А что они делали и писали, какова их роль в литературе и театре – об этом нет почти ничего.
                Помимо этого и других крупных недостатков, Ваш рассказчик страдает любовью  к афоризмам и остроумию (страшное преступление с точки зрения редактора-марксиста – [Примеч. – Б.
(без промежутка)

Соколова]. Некоторые из этих афоризмов звучат по меньшей мере странно. Например: «Актёры до страсти любят вообще всякую власть», «Лишь при сильной и денежной власти возможно процветание театрального искусства», «Все любят воров, потому что возле них всегда светло и весело», «Кто разберёт, что происходит в душе у властителей людей» и прочее в этом роде.
                Он постоянно вмешивается в повествование со своими замечаниями и оценками, почти всегда мало уместными и двусмысленными (о ящерицах, которым отрывают хвост, о посвящениях, которые писал Мольер высоким особам, о цензуре и пр.). За некоторыми из этих замечаний довольно прозрачно проступают намёки на нашу советскую действительность, особенно в тех случаях, когда это связано с Вашей личной биографией (об авторе, у которого снимают с театра пьесы, о социальном заказе и пр.).
                (Похоже, А. Н. Тихонов всерьёз опасался: читатели могут подумать что «актёры до страсти любят советскую власть», что советские партийные и государственные деятели, покровительствующие театру, много воруют, что души у советских властителей совсем не светлые, -- и т. д. – [Примеч. Б. Соколова]).
                Зато вполне недвусмысленны его высказывания, касающиеся короля Людовика XIV, свидетельствующие об том, что рассказчик склонен к роялизму (тут А. Н. Тихонов ошибся, не зная резких булгаковских отзывов в дневнике «Под пятой» о династии Романовых. –  [Примеч. 
Б. Соколова].
                Людовик XIV для него – «серьёзный человек на троне», «лицо бесстрастное и безупречное» (иронии враг остроумия А. Н. Тихонов тоже не воспринимает, или просто предпочитает не обращать на неё внимания, чтобы приблизить свой отзыв к столь популярному тогда жанру литературного доноса. – [Примеч. Б. Соколова]), он храбрый полководец и занят в «кругу своих выдающихся по уму министров». Он всегда галантен,  вежлив и справедлив. Вместо ссылок на исторические материалы, Ваш рассказчик  любит черпать свою информацию из каких-то сомнительных источников. Его рассказ то и дело пестрит выражениями: «как говорят», «поговаривают», «прошёл слух», «злые языки болтают»
(без промежутка)
и т. д. Всё это придаёт его рассказу  характер недостоверной сплетни даже в тех случаях, когда он излагает бесспорные факты.
                И вообще, у этого человека большая любовь ко всякого рода сомнительным, альковным закулисным  историям и пересудам. Вспомните только, с каким азартом и как подробно он излагает «пикантную» сплетню о сожительстве Мольера с дочерью. 
                Ко всему прочему он обладает, по-видимому, большими оккультными способностями, иначе откуда бы он мог узнать, что чувствовал, видел и слышал Мольер в момент своей смерти или сколько раз снился Мольер Филиппу Орлеанскому (автор утверждает, что всего «один раз»).
                Да и вообще рассказчик верит в колдовство и чертовщину.
                Его Мольер «пылает дьявольской страстью». Рукописи Мольера «колдовским образом сгинули». Таким же «колдовским образом» рассказчик проникает в тайну женитьбы Мольера…
                Если всё это сопоставить, то
получается отчётливый портрет бойкого, иногда блестящего благера – мещанина (от французского [слова, что означает хвастун, насмешник, враль]. – Примеч. Б. Соколова), может быть, близкого эпохе Мольера, но никак не приемлемого в качестве лектора для нашего, советского слушателя.
                А между тем, как я уже говорил, идея Ваша передать биографию Мольера устами выдуманного рассказчика – очень удачна.
                Если бы Вы вместо этого развязного молодого человека в старинном кафтане, то и дело зажигающего и тушащего свечи, дали серьёзного советского историка (очевидно, в XVII век такого историка пришлось бы перемещать с помощью машины времени, вроде той, что была в булгаковских пьесах «Блаженство» и «Иван Васильевич», но тогда «Мольер», вероятно, превратился бы в фантастический роман; интересно, что работа над этими пьесами (о них ещё речь впереди – В. К.) началась уже после отзыва А. Н. Тихонова и, как знать, не подсказал ли этот отзыв, наряду с другими источниками, переместить советских инженера – изобретателя, управдома и вора домушника в XVI и XXIII в.? – Примеч. Б. Соколова),
(без промежутка)
 он бы мог много порассказать интересного о Мольере и его времени. Во-первых, -- он рассказал бы о социальном и политическом  окружении Мольера, о его роли  литературного и театрального реформатора. Об истории театра до и после Мольера. Об театре – аристократическом, буржуазном и народном. Об их репертуаре и публике. Об существующих тогда теориях театрального искусства и борьбе этих теорий . Об устройстве театральной сцены, начиная от королевского театра до бродячих трупп. Об взаимоотношениях  между антрепренёрами и труппой и об целом ряде других  интересных вещей, связанных с этой театральной эпохой.
                Всё это Вам, как специалисту по театру и знатоку Мольера, известно, конечно, лучше меня. Тогда почему же произошло такое досадное недоразумение  с Вашей работой?
                По-видимому, Вы либо не поняли задач нашей серии – хотя и лично, и письменно мы Вас об них осведомляли, либо, создав для себя тип воображаемого рассказчика, вполне пригодного для первой части книги, Вы невольно, как художник, стали его развивать и в конце концов сами попали в его руки (отметим оригинальное решение А. Н. Тихоновым сложной теоретической проблемы, в каком соотношении  находятся писатель, создавший текст, и введённая им в произведение фигура рассказчика: согласно редактору «ЖЗЛ»  выходит, что рассказчик свободно может захватывать писателя в плен. – Примеч. Б. Соколова.).
                Так или иначе, но из всего сказанного  выше нетрудно сделать неизбежный вывод – книга в теперешнем виде не может быть предложена советскому читателю. Её появление вызовет ряд справедливых нареканий  и на издательство и на автора.  Книгу необходимо серьёзно переработать. Я не сомневаюсь,  что Вам нетрудно будет это сделать, если Вы, откинув отдельные, может быть, ошибочные мои замечания, согласитесь с основным – это не тот Мольер, каким его должен знать и ценить советский читатель.   
                Вы меня простите, Михаил Афанасьевич, что написал это всё может быть резко и неуклюже (в неуклюжести автору отзыва, по-своему замечательного, не откажешь. – [Примеч. Б. Соколова) – но я иначе не умею.
                Если Вы согласитесь взять на себя дальнейшую работу над рукописью, я, разумеется, готов более подробно в личной беседе изложить свою точку зрения (до личной беседы  у Тихонова с Булгаковым дело так и не дошло. – [Примеч. Б. Соколова]; а теперь – моё примеч. В. К.: знаете, что пытался делать Тихонов в отношении Булгакова? – пытался учить орла летать!!).
                Как Вы просили, я послал Вашу рукопись Алексею Максимовичу.
                Подождём, что он скажет.»
                Что он сказал, мы уже знаем (я коснулся этого раньше).
                << Уже 12 апреля 1933 г. , -- говорится в «Энциклопедии Булгаковской», -- не дожидаясь горьковского отзыва, Булгаков в ответном письме А. Н. Тихонову категорически не согласился  с замечаниями редактора. Он утверждал: «Вопрос идёт о полном уничтожении той книги, которую я сочинил и о написании взамен её новой, в которой речь должна идти совершенно не о том, о чём я пишу в своей книге.
                Для того чтобы  вместо  «развязного молодого человека» поставить в качестве рассказчика, «серьёзного советского историка», как предлагаете Вы, мне самому надо было бы быть историком. Но ведь я не историк, я драматург, изучающий в данное время Мольера. Но уж, находясь в этой позиции, я утверждаю, что я отчётливо вижу своего Мольера. Мой Мольер и есть единственно верный (с моей точки зрения) Мольер и форму для донесения этого Мольера до зрителя (драматическая описка: не зрителя, а читателя. – Примечание Булгакова. – Б. С.) я выбрал тоже не зря, а совершенно обдуманно.
                Вы сами понимаете, что, написав свою книгу налицо, я уж никак  не мог переписать её наизнанку. Помилуйте!
                Итак, я, к сожалению, не могу переделывать книгу и отказываюсь переделывать. Но что ж делать в таком случае?
                По-моему, у нас, Александр Николаевич, есть прекрасный выход. Книга непригодна для серии. Стало быть, и не нужно её печатать. Похороним её и забудем!» > А сейчас, я думаю, пора дать несколько цитат из « Мольера», чтоб Вы имели представление о булгаковском биографическом романе. Роману предшествуют две     (без промежутка)
цитаты (эпиграфы): «Что помешает мне, смеясь, говорить правду?»  (Гораций) и «Молиер был славный писатель французских комедий в царство Людовика XIV» (Антиох Кантемир).
                Вот начало романа о Мольере:
                << Некая акушерка, обучившаяся своему искусству в родовспомогательном Доме Божьем в Париже под руководством знаменитой Луизы Буржуа, приняла  13 января 1622 года у милейшей госпожи Поклен, урождённой Крессе, первого ребёнка, недоношенного младенца мужеского пола.
                С уверенностью могу сказать, что, если бы мне удалось объяснить почтенной повитухе, кого именно она принимает, возможно, что от волнения она причинила бы какой-нибудь вред младенцу, а с тем вместе и Франции.
                И вот: на мне кафтан с громадными карманами, а в руке моей не стальное, а гусиное перо.  Передо мною горят восковые свечи, и мозг мой воспалён.
                -- Сударыня! – говорю я. – Осторожнее поворачивайте младенца! Не забудьте, что он
рождён ранее срока. Смерть этого младенца означала бы тяжелейшую утрату для вашей страны!
                -- Мой бог! Госпожа Поклен родит другого.
                -- Госпожа Поклен никогда более не родит такого, и никакая другая госпожа в течение нескольких столетий такого не родит.
                -- Вы меня изумляете, сударь!
                -- Я и сам изумлён. Поймите, что по прошествии  трёх веков, в далёкой стране, я буду вспоминать о вас только потому, что вы сына господина Поклена держали в руках.
                -- Я держала в руках и более знатных младенцев.
                -- Что понимаете вы под словом – знатный? Этот младенец станет более известен, чем ныне царствующий король ваш Людовик XIII, он станет более знаменит, чем следующий король, а этого короля, сударыня, назовут Людовик Великий или Король – солнце! Добрая госпожа,  есть дикая страна, вы не знаете её, это – Московия, холодная и страшная страна. В ней нет просвещения, и
населена она варварами, говорящими на странном для вашего уха языке. Так вот,  даже в эту страну вскоре проникнут  слова того, кого вы сейчас принимаете. Некий поляк, шут царя Петра Первого, уже не с вашего, а с немецкого языка переведёт их на варварский язык.
                Шут, прозванный Королём Самоедским, скрипя пером, выведет корявые строки:
                «…Горжыбус. Есть нужно даты так великыя деньги за ваши лица изрядныя. Скажыте мне нечто мало что  соделалысте сым господам,  которых аз вам показывах и которых  выжду выходящих з моего двора з так великым встыдом…»
                Переводчик русского царя этими странными словами захочет передать слова вашего младенца из комедии «Смешные драгоценные»:
                «…Горжибюс. Вот уж действительно, нужно тратить деньги на то, чтобы вымазать  себе физиономии! Вы лучше скажите, что вы сделали этим господам, что они вышли от вас с таким холодным видом…»
                В «Описании комедиям, что каких есть в государственном Посольском приказе  мая
по 30 число 1709 годла» отмечены, в числе других, такие пьесы: шутовская «О докторе битом» (он же «Доктор принуждённый») и другая – «Порода Геркулесова, в ней же первая персона Юпитер». Мы узнаём их. Первая – это «Лекарь поневоле» -- комедия всё того же вашего младенца. Вторая – «Амфитрион» -- его же. Тот самый «Амфитрион», который в 1668 году будет разыгран сьером де Мольером и его комедиантами в Париже в присутствии Петра Иванова Потёмкина, посланника царя Алексея Михайловича.
                Итак, вы видите, что русские узна’ют о том человеке, которого вы принимаете. уже в этом столетии.  О, связь времён! О, токи просвещения! Слова ребёнка переведут на немецкий язык. Переведут на английский, на итальянский, на испанский,  на голландский. На датский, португальский, польский, турецкий, русский…
                -- Возможно ли это, сударь?
                -- Не перебивайте меня, сударыня! На греческий! На новый греческий, я хочу сказать. Но и на греческий древний. На венгерский, румынский, чешский, шведский, армянский, арабский…
                -- Сударь, вы поражаете меня!
                -- О, в этом ещё мало удивительного! Я мог бы назвать вам десятки писателей, переведённых на иностранные языки, в то время как они не заслуживают даже того, чтоб их печатали на их родном языке. Но этого не только переведут, о нём самом начнут сочинять пьесы, и одни ваши соотечественники напишут их десятки. Такие пьесы будут писать и итальянцы, а среди них – Карло Гольдони, который, как говорили, и сам-то родился при аплодисментах муз, и русские.
                Не только в вашей стране, но и в других странах будут сочинять подражания его пьесам и писать переделки этих пьес. Учёные различных стран напишут подробные исследования его произведений и шаг за шагом постараются проследить его таинственную жизнь. Они докажут вам, что этот человек, который сейчас у вас в руках подаёт лишь слабые признаки жизни, будет влиять на многих писателей будущих столетий, в том числе на таких, неизвестных вам, но известных мне, как соотечественники мои Грибоедов, Пушкин и Гоголь.

                Вы правы: из огня тот выйдет невредим,
                Кто с вами день пробыть успеет,
                Подышит воздухом одним,
                И в нём рассудок уцелеет.
                Вон из Москвы! Сюда я больше не ездок.
                Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету,
                Где оскорблённому есть чувству уголок!

Это строчки из финала пьесы моего соотечественника Грибоедова «Горе от ума».

                А я, быв жертвою коварства и измены,
                Оставлю навсегда те  пагубные стены,
                Ту бездну адскую, где царствует разврат,
                Где ближний ближнему – враг лютый, а не брат!
                Пойду искать угла в краю, отсель далеком,
                Где можно как-нибудь быть честным человеком!

А это строчки из финала пьесы этого самого Поклена «Мизантроп» в переводе русского автора Фёдора Кокошкина (1816 год).
                Есть сходство между этими финалами? Ах, мой бог, я не знаток! Пусть в этом разбираются учёные!  Они расскажут вам о том, насколько грибоедовский Чацкий похож на Альцеста – Мизантропа, и о том, почему Карло Гольдони считают учеником этого самого Поклена, и о том, как подросток Пушкин подражал этому Поклену, и много других умных  и интересных вещей. Я во всём этом плохо разбираюсь. Меня это совершенно не интересует!
                Другое занимает меня: пьесы моего героя будут играть в течение  трёх столетий на всех сценах мира, и неизвестно, когда перестанут играть. Вот что для меня интересно! Вот какой человек разовьётся из этого младенца!
                Да, я хотел сказать о пьесах. Весьма почтенная дама, госпожа Аврора Дюдеван, впрочем более известная  под именем Жорж Санд, будет в числе тех, кто напишет пьесы о моём герое.
                В финале этой пьесы Мольер, подымаясь, скажет:
                -- Да, я хочу умереть дома… Я хочу благословить свою дочь.
                И принц Конде, подойдя к нему, подаст реплику:
                -- Обопритесь о меня, Мольер!
                Актёр же Дюпарк, которого ко времени смерти Мольера, кстати сказать, не будет на свете, рыдая, воскликнет:
                -- О, потерять единственного человека, которого я когда-либо любил!
                Дамы пишут трогательно, с этим ничего уж не поделаешь! Но ты, мой бедный и окровавленный мастер! Ты нигде не хотел умирать, не дома и ни вне дома! Да и вряд ли, когда у тебя изо рту хлынула рекою кровь, ты изъявлял желание благословлять свою мало кому интересную дочь Мадлену!
                Кто пишет трогательнее, чем дамы? Разве что иные мужчины: русский автор Владимир Рафаилович Зотов даст не менее чувствительный финал.
                -- Король идёт. Он хочет видеть Мольера. Мольер! Что с вами?
                -- Умер.
                И принц, побежав навстречу Людовику, воскликнет:
                -- Государь! Мольер умер!
                И Людовик XIV, сняв шляпу, скажет:
                -- Мольер бессмертен!
                Что можно возразить против последних слов? Да, действительно, человек, который живёт уже четвёртое столетие, несомненно, бессмертен. Но весь вопрос в том, признавал ли это король?
                В опере «Аретуза», сочинённой господином Камбре, было возвещено так:
                -- Боги правят небом, а Людовик – землёй!
                Тот, кто правил землёй, шляпы ни перед
(без промежутка)
кем никогда, кроме как перед дамами, не снимал и к умирающему Мольеру не пришёл бы. И он действительно не пришёл, как не пришёл и никакой  принц. Тот. кто правил землёй, считал бессмертным себя, но в этом, я полагаю, ошибался. Он был смертен, как и все, а следовательно – слеп. Не будь он слепым, он, может быть, и пришёл бы к умирающему, потому что в будущем увидел бы интересные  вещи и, возможно,  пожелал бы приобщиться  к действительному бессмертию.
               Он увидел бы в том месте теперешнего Парижа, где под острым углом сходятся улицы Ришелье, Терезы и Мольера, неподвижно сидящего между колоннами человека. Ниже этого человека – две светлого мрамора женщины со свитками в руках. Ещё  ниже их – львиные головы, а под ними – высохшая чаша фонтана.
                Вот он – лукавый и обольстительный галл, королевский комедиант и драматург! Вот он – в бронзовом парике и с бронзовыми бантами на башмаках! Вот он – король французской драматургии!
                Ах, госпожа моя! Что вы толкуете мне о каких-то знатных младенцах, которых вы держали
(без промежутка)
 когда-то в руках! Поймите, что этот ребёнок, которого вы принимаете сейчас в покленовском доме, есть не кто иной, как господин  де Мольер! Ага! Вы поняли меня? Так будьте же осторожны, прошу вас! Скажите, он вскрикнул? Он дышит?
                Он живёт. >>.
                Я в моём булгаковском цикле намеренно дал полностью Пролог книги Булгакова о Мольере. Скажите, пожалуйста, читатели мои и, я надеюсь – читатели Михаила Афанасьевича Булгакова: разве это написано в игривом тоне?  По-моему, это написано Ярко – Интересно – Необычно. Разве вам, уважаемые читатели, не захотелось прочитать весь роман о великом Мольере после чтения такого Пролога? Мне, например, захотелось, что я и сделал (хоть и читал его раньше). 
                << Замечания А. Н. Тихонова к «Мольеру», -- пишет в «Энциклопедии Булгаковской» её автор – составитель, -- удивительным образом бьют именно по тем особенностям книги, которые делают её привлекательной для читателей. К счастью для них (для всех нас! – В. К.), Булгаков переделывать «Мольера» не стал. Советский канон биографий деятелей прошлого и настоящего
допускал только их мифологическое изображение. Тех, кто официально был признан выдающимся и для своего времени  «прогрессивным», требовалось писать по преимуществу светлыми красками, а к допустимым недостаткам «прогрессистов» относилась разве что недооценка передовой роли того или иного класса или явления. Такие современники Мольера как Пьер Корнель…, Жан Расин…, и уж тем более религиозный вольнодумец Клод Эманюэль Шапель… относились к числу положительных героев мифа, упоминать об их пьянстве  или склонности к интригам считалось дурным тоном.  Наоборот монархов, вроде Людовика XIV, и вообще аристократов надо было изображать карикатурно в качестве отрицательных культурных героев. Творческая же личность как таковая ревнителей канона не интересовала. Место живого драматурга в биографии тот же Тихонов гораздо охотнее отдал бы подробному описанию устройства театральной сцены, интересному на самом деле только для специалистов. Требования же, предъявленные им к «Мольеру», больше годились бы для обширного научного трактата по социально-политической или социо-культурной истории эпохи Людовика XIV. А уж подозрительное отношение даже к метафорическому  упоминанию  дьявольской или колдовской силы вообще анекдотична и показывает, как мало шансов было в то время и на публикацию «Мастера и Маргариты», где мистическое начало, связанное с Воландом и его свитой, играет куда более важную роль, чем в «Мольере» >>. Но о главном романе Булгакова речь ещё впереди. Сейчас же – ещё несколько цитат из романа  «Мольер».
                Таким был Мольер в молодости – снова слово Михаилу Афанасьевичу Булгакову:
                «Я жадно вглядываюсь в этого человека.
(обычный промежуток)
                Он среднего роста, сутуловат,  со впалой грудью. На смуглом и скуластом лице широко расставлены глаза, подбородок острый, а нос широкий и плоский. Словом, он до крайности нехорош собой. Но глаза его примечательны. Я читаю в них странную всегдашнюю язвительную усмешку и в то же время  какое-то вечное изумление перед окружающим миром. В глазах этих  что-то сладострастное, как будто женское, а на самом дне их – затаённый недуг. Какой-то червь, поверьте мне, сидит в этом двадцатилетнем  человеке и уже теперь точит его.
                Этот человек заикается и неправильно дышит во время речи.
                Я вижу, он вспыльчив. У него бывают резкие смены настроений. Этот молодой человек  легко переходит от моментов веселья к моментам тяжёлого раздумья. А! Он находит смешные стороны в людях и любит по этому поводу острить.
                Временами он неосторожно впадает в откровенность. В другие же минуты пытается  быть скрытным и хитрить. В иные мгновенья  он безрассудно храбр, но тотчас же способен впасть в нерешительность и трусость. О, поверьте мне, при этих условиях у него будет трудная жизнь и он наживёт себе много врагов!
                Но пусть идёт жить!» И он идёт – вместе с Михаилом Афанасьевичем мы как будто перелистываем страницы этой непростой, но великой жизни…
                А вот очень важный фрагмент  мольеровской биографии – о Мольере как о комедианте:
                << Возникает вопрос: где Мольер
выучился  передавать так хорошо смешное на сцене? По-видимому, вот где. В то время, когда основывался злосчастный  Блестящий Театр,  или немного ранее этого времени в Париже появился, в числе других итальянских актёров, знаменитый и талантливейший исполнитель постоянной итальянской маски  Скарамуччиа, или Скарамуша, -- Тиберио Фиорелли. Одетый с головы до ног в чёрное, с одним лишь белым гофрированным воротником на шее, «чёрный, как ночь», по выражению Мольера, Скарамуш  поразил Париж своими виртуозными трюками и блистательной  манерой донесения смешного и лёгкого итальянского текста в фарсах.
                Говорили в Париже, что начинающий свою карьеру  комедиант Жан – Батист Поклен явился к Скарамушу и просил его давать ему уроки сценического искусства. И Скарамуш на это согласился. Несомненно, у Скарамуша получил Мольер свою комедийную хватку, Скарамуш развил в нём  вкус к фарсу. Скарамуш  помог ему ознакомиться с итальянским языком.
                Итак, предводитель бродячей труппы играл в чужих трагедиях трагические роли, а в
своих фарсах выступал в виде комика. Тут обнаружилось одно обстоятельство, поразившее нашего комедианта до глубины души: в трагических ролях  он имел в лучшем случае  средний успех, а в худшем – проваливался начисто,  причём с горестью надо сказать, что худший этот случай бывал нередким случаем. <…>
                Но лишь только после трагедии  давали фарс и Мольер, переодевшись, превращался из Цезаря в Сганареля, дело менялось в ту же минуту:  публика  начинала хохотать, публика аплодировала, происходили овации, на следующие спектакли горожане несли деньги. <…>                Но чем же объяснить такие странности? Почему же это? Трагик в т рагическом проваливался, а в комическом имел успех? Объяснение  может быть только одно, и очень простое. Не мир ослеп, как полагал считающий себя зрячим Мольер, а было как раз наоборот: мир  великолепно видел, а слеп был один господин Мольер. И, как это ни странно, в течение очень большого периода времени. Он один среди всех окружающих не понимал того, что он как нельзя лучше попал в руки Скарамуччиа, потому что по природе был гениальным комическим  актёром, а трагиком быть не мог. И нежные намёки Мадлены, и окольные речи товарищей ничуть не помогали: командор труппы упорно стремился  играть не свои роли. >>.
                Теперь снова обратимся к «Энциклопедии Булгаковской»:
                << Слабая надежда на издание «Мольера» появилась, когда в октябре 1933 г. А. Н. Тихонова в редакции  «ЖЗЛ» на время сменил  Лев Борисович Каменев (Розенфельд)… 1 ноября 1933 г. Е. С. Булгакова зафиксировала в дневнике его мнение  о рукописи  со слов секретаря «ЖЗЛ» Н. А. Экке: «Каменеву биография Мольера очень нравится, он никак не  соглашается с оценкой Тихонова.  Ждёт его приезда из отпуска для того, чтобы обсудить этот вопрос с ним. Я очень надеюсь, что биография всё-таки будет напечатана у нас.» Вероятно, другой отзыв того же Л. Б. Каменева отмечен в дневнике Е. С. Булгаковой 21 сентября 1933 г. со ссылкой на Н. А. Экке, которая «рассказывала: «какой-то партийный работник из  «Academia» говорил:
                -- Вы дураки будете, если не напечатаете.  Блестящая вещь. Булгаков великолепно чувствует эпоху, эрудиция громадная, а  источниками  не давит, подаёт
материал тонко» (временный заместитель А. Н. Тихонова до прихода в «ЖЗЛ» руководил издательством  Academia»). (кстати, насчёт эрудиции Булгакова: он, готовясь писать «Мольера»,  составил огромный список книг, которые нужны ему для работы – 47 названий было в этом списке – некоторые книги даже на французском языке! – примеч. моё – В. К.).
                А теперь – ещё один отрывок из романа «Мольер»; Мольеру 36 лет и он уже признанный  актёр.
                «Слух о Мольере ворвался  в Руан, как огонь. Мольер вошёл в Руан, занял зал Двух Мавров и начал свои представления. Прежде всего здесь состоялась встреча Мольера с лучшим из всех драматургов  Франции Пьером Корнелем,  тем самым, чьи пьесы  уже давным-давно играл Мольер. И Корнель сказал, что труппа Мольера – блестящая труппа!  Не хочется даже и прибавлять, что Корнель влюбился в Терезу Дюпарк.
                Затем труппа Филибера дю Круази погибла, подобно труппе Миталла. Приятнейший человек,  дворянин дю Круази, первоклассный и разнохарактерный актёр
поступил очень правильно. Он явился к Мольеру , и тот немедленно пригласил сьёра дю Круази к себе.
                Играя в Мавританском зале и время от времени давая представления в пользу Божьего Дома в Руане, Мольер окончательно покорил город, а затем, не говоря никому ничего в труппе, за исключением, конечно, Мадлены, он в течение лета раза три тайно побывал в Париже.
                Вернувшись последний раз из столицы, Мольер наконец открыл труппе свой план. Оказалось, что он проник, опираясь на некоторые лестные рекомендации, в придворные круги и добился того, что был представлен его высочеству  Филиппу Орлеанскому, единственному брату ныне царствующего короля Людовика XIV.
                Актёры слушали директора бледные, в полном молчании.
                Тогда Мольер сказал ещё больше. Он сказал,  что единственный брат  короля, наслушавшись о его труппе, хочет взять её под своё покровительство и очень  возможно, что даст ей своё имя.
                Тут сердце у актёров упало,
(без промежутка)

руки их задрожали, у них вспыхнули  глаза, и слово – Париж! – загремело в Мавританском  зале.
                Когда утих  актёрский вопль,  Мольер отдал приказание грузить поклажу, сниматься  с места и идти в Париж.
                Был осенний закат 1658  года ,когда театральные фургоны подошли к столице.  Октябрьские  листья падали в роще. И вот вдали показались островерхие крыши домов, вытянутые вверх соборы. Так близко, что казалось, можно было их осязать руками, зачернели  предместья.
                Мольер остановил караван  и вышел из повозки, чтобы размять ноги. Он  отошёл от каравана,  и стал всматриваться в город, который двенадцать лет тому назад его,  разорённого и посрамлённого, выгнал вон. Клочья воспоминааний пронеслись у него в мозгу. На миг ему стало страшно, и его потянуло назад, на тёплую  Рону, ему послышался плеск ронской волны  за кормой  и звон струн императора шутников. Ему показалось, что он стар. Он, похолодев, подумал , что у него в повозке нет ничего, кроме фарсов и двух его первых комедий. Он подумал о том,  что в  Бургонском Отеле  играют сильнейшие королевские  (без промежутка)
актёры , что в Париже великий Скарамуччиа,  его бывший учитель, что в Париже блистательный балет!
                И его потянуло в Лион, на старую зимнюю квартиру… А летом бы – к Средиземному морю… Его напугал вдруг призрак сырой и гнусной тюрьмы, едва не поглотившей его двенадцать лет назад,  и он сказал, шевеля губами, в одиночестве:
                -- Повернуть назад? Да, поверну назад…
                Он круто повернулся, пошёл к голове каравана, увидел головы актёров и актрис, высунувшиеся  из всех повозок, и сказал передовым:
                -- Ну, вперёд!

                А как написано это: блеск! – не правда ли?

                Но сейчас мы вернёмся к Льву  Борисовичу Каменеву – вы же помните – он хвалил
(без промежутка)
«Мольера» М. А. Булгакова.   Снова цитирую из «Энциклопедии Булгаковской»:
                << Ирония судьбы заключалась в том, что в 1926 г. Л. Б. Каменев, тогда занимавший  гораздо более высокое положение одного из признанных партийных вождей, решительно воспрепятствовал публикации «Собачьего сердца». Позднее вождь впал в опалу и, кажется, научился гораздо терпимее относиться к литературным произведениям. Однако убедить  А. Н. Тихонова Л. Б. Каменеву так и не удалось,  а вскоре после убийства секретаря Ленинградской  парторганизации С. М. Кирова (Кострикова)… он был репрессирован, так что в дальнейшем положительный отзыв Л. Б. Каменева мог бы
только  повредить «Мольеру».

                И, в заключение  рассказа о романе «Жизнь господина де Мольера» я дам ещё несколько отрывков из него – с минимумом  комментариев.  Внимайте: это фрагменты великой литературы!!..
                <<…плавая в поту, за закрытым   (без промежутка)
занавесом, в несколько минут рабочие и актёры переоборудовали сцену и выставили фарс «Влюблённый доктор», сочинённый  самим господином Мольером во время его бессонных ночей в скитаниях (до этого они представляли трагедию Корнеля «Никомед» -- главную роль играл Мольер – В. К.).
                Торжественные и гордые герои  трагедии Корнеля ушли со сцены, и их сменили Горжибюс, Гро – Рене, Сганарель и другие персонажи фарса. Лишь только на сцену выбежал влюблённый врач , в котором, с большим трудом лишь, можно было узнать недавнего Никомеда, -- в зале заулыбались. При первой его гримасе – засмеялись. После первой реплики – стали хохотать. А через несколько минут – хохот превратился  в грохот. И  видно  было, как надменный человек  в кресле (король Франции Людовик XIV – В. К.) отвалился на спинку его и стал, всхлипывая, вытирать слёзы.  Вдруг, совершенно неожиданно для себя, рядом визгливо захохотал Филипп Орлеанский (принц – В. К.).
                В глазах у влюблённого врача вдруг посветлело. Он понял, что слышит что-
то  (в одну строку)
знакомое. Делая  привычные паузы перед репликами, чтобы  пропускать   валы хохота, он понял, что слышит знаменитый, непередаваемый,  говорящий о полном успехе комедии   обвал  в зале, который  в труппе  Мольера назывался «бру-га-га!».  Тут сладкий холодок почувствовал у себя в затылке великий комический актёр. Он подумал:  «Победа!» -- и подбавил фортелей.  Тогда последними захохотали  мушкетёры, дежурившие  у дверей. А уж им хохотать не полагалось ни при каких обстоятельствах.
                Не хохотали в зале только бургонские актёры (соперники труппы Мольера  -- В. К.), за исключением  Дезейе и ещё одного человека.
                «Выручай нас, пречистая дева, -- стучало в голове у врача.
                -- А вот вам трюк,   вот ещё трюк, и вот ещё трюк! Выручай, толстяк Дюпарк!»
                «Дьявол! Дьявол! Какой комический актёр!» -- думал в ужасе  Монфлёри. Он обвёл угасающими глазами окружающих, рядом увидел оскалившегося Вилье. А подальше, за Вилье, блестел глазами и один из всех бургонцев хохотал бескорыстно  -- он, в кружевах и лентах, с длинной шпагой у бедра, бывший гвардейский офицер, променявший   свою многосложную дворянскую фамилию на краткую театральную кличку – Флоридор. Этот горбоносый, с тонким лицом человек был замечательным трагиком и лучшим во Франции исполнителем роли Никомеда.
                «Но на коего чёрта ему понадобилось для начала  провалить себя в Никомеде? – валясь на бок от смеха, думал Флоридор. – Он думал состязаться со мной? Зачем? Мы делим  сцену пополам: давай мне трагедию, я отдаю тебе комедию! Какая техника!  Кто может с ним тягаться? Разве что Скарамуш? Да и тот…»
                Финал «Влюблённого доктора» покрыли таким «Бру-га-га!», что показалось, будто заколыхались  кариатиды.
                «Спасибо Орлеанскому, спасибо! – думал Захария Монфлёри,  когда рабочие повисли на верёвках и занавес пошёл вверх, отрезая сцену. – Привёз нам из провинции чертей!»
                Потом занавес упал, поднялся и ещё упал. Ещё поднялся,  упал, упал. Мольер стоял
около рампы, кланялся, и пот со лба капал на помост.
                -- Откуда он?.. Кто он?.. И все остальные  тоже? А этот толстый Дюпарк?..   А служанка?.. Кто их учил?.. Они сильнее итальянцев, господа! Гримасы этого Мольера, ваше величество…
                --Я же говорил вам, ваше величество, -- солидным голосом сказал Филипп Орлеанский Людовику. Но тот не слушал Филиппа Орлеанского. Он вытирал платком глаза,  как будто оплакивал какого-то близкого человека,
                <…>
                Согласно королевскому распоряжению, господин Мольер  двинулся во дворец Малый Бурбон, чтобы в нём под одною кровлей по-братски  разместиться с итальянской труппой. «Влюблённый доктор» настолько  понравился королю,что он назначил  труппе Мольера  тысячу пятьсот ливров в год содержания, но с тем условием, чтобы господин Мольер обязался  уплачивать итальянцам  деньги за своё вторжение в Театр Бурбона. И Мольер  сговорился с итальянцами, во главе которых  стоял его старый  учитель Скарамуччиа, что он будет уплачивать им как раз эту самую  сумму. , то есть  тысячу пятьсот  ливров в год. 
                За труппою Мольера было закреплено название Труппы Господина Единственного Брата Короля, и тот немедленно назначил  актёрам Мольера  по триста ливров в год каждому. Но тут с большою печалью  следует отметить, что, по показаниям современников, из этих трёхсот ливров никогда ни один не был уплачен. Причиной этого можно считать то, что касса королевского брата находилась в плачевном состоянии. Во всяком случае, благородно и самое  намерение королевского брата.
                Решено было, что все доходы  будут делиться между актёрами сообразно получаемым ими паям, а Мольер, кроме того, будет получать авторские за свои пьесы. >>.
                Но самое значительное  для Мольера, конечно, было то, что его труппу – их игру одобрил сам король Людовик  XIV.
                «…радость повиноваться королю была для Мольера дороже Аполлона  и всех муз и что вся  (без промежутка)
слава, о которой Мольер мог помышлять, это – слава человека, который  увеселяет его величество (об этом сказано и в пьесе «Кабала святош» -- помните, в самом начале? --  В. К.).
                Потомки! Не спешите бросать камнями в великого сатирика! О, как труден путь певца  под неусыпным  наблюдением грозной власти! «
                И в романе Булгаков, как и в пьесе, касается темы возможного кровосмесительства Мольера – но сам Булгаков скорее не верит в это. Вот фрагмент романа, из которого это видно:
                «…со всех сторон ползли,  отравляя жизнь Мольеру, слухи, что он совершил тягчайшее кровосмесительство, что он  женился на своей собственной дочери.
                Какое же заключение  я могу дать по этому делу?  Я должен сказать, что, по моему мнению, все попытки установить,  кто был отцом Арманды, обречены на неудачу.  Впрочем, может быть, кто-нибудь и сделает это или уже сделал. Я же отказываюсь вести следствие по делу  о женитьбе Мольера, потому что чем глубже я проникал в дело,  тем  более                каким-то  колдовским образом  передо мной суживался  и темнел коридор  прошлого, и  тщетно я шарил в углах с фонарём в руках. Ткань дела рвалась и рассыпалась в моих руках, я изнемог под бременем  недостоверных актов, косвенных улик, предположений, сомнительных  данных…
   Вот моё заключение. Я уверен  лишь в том,  что Арманда никогда не была дочерью Марии Бежар .  Я уверен в том, что она была дочерью  Мадлены,  что она была рождена тайно, неизвестно где и от  неизвестного  отца. Нет никаких  точных доказательств тому, что слухи о кровосмешении  правильны, то есть что Мольер женился на своей дочери. Но  нет  и никакого доказательства, у меня в руках по крайней мере, чтобы совершенно  опровергнуть  ужасный слух о кровосмесительстве. >>.
                И вот конец романа. О жизни Мольера Булгаков рассказал и теперь он со своим героем прощается.  Вот уже и Эпилог, -- называется он – «Прощание с бронзовым Комедиантом».   
                На его могилу жена положила каменную плиту и велела привезти на кладбище сто вязанок дров, чтобы бездомные могли согреваться. В первую же суровую зиму на этой плите разожгли громадный костёр. От жара плита треснула и развалилась.  Время разметало её куски, и
(без промежутка)
 
когда через сто девятнадцать лет, во время Великой революции, явились комиссары




 




(обычный промежуток)

 для того, чтобы отрыть тело Жан-Батиста Мольера и перенести его тело в мавзолей, никто место  его погребения с точностью указать не мог. И хотя чьи-то останки и вырыли и заключили в мавзолей, никто не может сказать с уверенностью, что это останки Мольера. По-видимому, почести воздали неизвестному человеку.
                Итак, мой герой ушёл в парижскую землю и в ней сгинул. А затем, с течением времени,  колдовским образом сгинули все до единой его рукописи и письма. Говорили, что рукописи погибли во время пожара, а письма будто бы , тщательно собрав, уничтожил  какой-то фанатик. Словом, пропало всё, кроме двух клочков бумаги, на которых когда-то бродячий комедиант расписался в получении денег для своей труппы.
                Но даже лишённый и рукописей и писем, он покинул однажды землю, в которой остались лежать самоубийцы и мертворождённые дети, и поместился над высохшей чашей фонтана. Вот он! Это он – королевский комедиант с бронзовыми  бантами на башмаках! И я, которому никогда не суждено его увидеть, посылаю ему свой прощальный привет!