26-я глава М. Булгаков

  О романе «Жизнь господина де Мольера» я рассказал. Теперь перенесёмся на несколько лет назад – вернёмся в 1931-й год. Поговорим о пьесе Булгакова «Адам и Ева». Написал он эту фантастическую пьесу о будущей войне  (социальное произведение!) по заказу
 ленинградского Красного театра госнардома  им. К. Либкнехта и Р. Люксембург. Договор  с этим театром на пьесу о войне был заключён  5 июня 1931 г.  В архиве писателя  сохранилась  тетрадь с черновой рукописью «Адама и Евы», черновик  рукописи был закончен 22 августа. По др. сведениям, идея написать пьесу о будущей войне пришла в голову Булгакову. Об этой войне много писали газеты того времени.
                « Знакомство М. А. Булгакова с директором  Красного театра В. Е. Вольфом относят к лету 1930 года, -- пишет В. Петелин. -- Творческие планы в то время не были осуществлены, но желание  привлечь Булгакова  к работе Красного театра осталось.
                Е. Шереметьева, завлит Красного театра тех лет, рассказывает о том, как руководство театра отправило её в командировку в Москву для переговоров о  новой пьесе к М. А. Булгакову.  Много интересного можно извлечь  из этих воспоминаний.»
                << Это был рискованный шаг для молодого, передового революционного театра, каким считался и в самом деле являлся Красный театр. – О письме Булгакова Сталину и о зачислении Михаила Афанасьевича в МХАТ ходили смутные слухи, но кто знал, насколько они
достоверны?  А то, что «Зойкина квартира», «Багровый остров» и даже шедшие три года в МХАТе «Дни Турбиных» были сняты  и запрещены, что Булгаков «не тот» автор, -- точно знали в театральных  и литературных кругах. Нужна была большая смелость, вера в значительность и своеобразие огромного  таланта Булгакова, чтобы взять на себя ответственность за обращение к нему, заказ пьесы и выплату максимального аванса. Надо сказать, что ответственные за всё это художественный руководитель и директор театра искренно радовались возможности хоть немного поддержать Булгакова в трудное для него время и, конечно, надеялись получить талантливую, интересную пьесу. >>.
                «Булгаков согласился  написать пьесу при условии, -- пишет Петелин, -- что театр не ограничивает его сроком и не определяет темы. «Пьеса должна быть о времени настоящем или будущем. <… > Выплаченная сумма не подлежит  возврату даже  в том случае, если представленная автором пьеса по тем или иным причинам театром принята  не будет ».
                << После каждой фразы он останавливался, -- вспоминает Е. Шереметьева, -- вопросительно глядя на меня, и я подтверждала её, а последнюю фразу он произнёс с некоторым нажимом, усмехнулся и объяснил: «Ведь автору неоткуда будет взять эти деньги, он их уже истратит!»
                Вспоминала Шереметьева и квартиру Булгакова – она впервые была в гостях у писателя,  и обедала вместе с хлебосольным  хозяином.  << Булгаков  привёз меня на Большую Пироговскую, -- вспоминала она. -- Напротив сквера, в маленьком дворе стоял невысокий дом. В низком первом этаже этого дома расположилась необычная квартира. Открывая дверь из передней в комнату, Михаил Афанасьевич предупреlил: «Осторожно, ступеньки.» Пол в столовой был выше, чем в передней, и у самой двери в углу две или три ступеньки  вверх. Столовая очень  маленькая , потолок низкий,  окна невысоко от пола.  Кроме двери в переднюю, в другой стене была ещё дверь (кажется, в кабинет Михаила Афанасьевича) и ещё
(без промежутка)
третья – в противоположной стене. >>.
                Договорились также и о том, что Булгаков приедет  в Ленинград за счёт театра, вообще вели себя с ним так, как и подобает вести себя с большим Писателем!!
                «Когда мы вышли из квартиры Булгакова, -- продолжает вспоминать Е. Шереметьева, -- дворник усиленно заработал метлой, вздымая перед нами облако пыли. Лицо Михаила Афанасьевича еле заметно напряглось, он поторопился открыть калитку. На улице сказал  раздражённо:
                -- Прежде он униженно шапку ломал, а теперь  пылит в лицо.
                Я хотела было ответить, что не стоит  обращать внимания, а он с тем же раздражением и, пожалуй, болью сказал:
                -- Как жило холуйство, так и живёт. Не умирает.»
                Недели через две, по приглашению ленинградского Красного театра Булгаков приехал в Ленинград. И снова слово Екатерине Шереметьевой:

                << Его (Булгакова – В. К.) устроили в «Европейской», тогда лучшей гостинице нашего города, старались, чтобы он чувствовал себя хорошо, были внимательны  к нему, заботливы. Между деловыми,  очень дружескими  встречами с руководителями театра  и спектаклями  «угостили его катаньем на американских горках (тогда единственных
 в Советском  Союзе), попросили у директора Госнардома, в систему которого  входил Красный театр,машину  -- открытый «остин»  -- часа три возили Булгакова,  показывали  город и его достопримечательности, которые хотел видеть Михаил Афанасьевич. Не раз он обедал с нами  в маленькой, по-домашнему хорошей столовой  Госнардома. Пригласили  его на нашу вечеринку в квартиру актрисы Пасынковой. Помню, что большую комнату оформили под захудалое кабаре. На печку приклеили намалёванную на картоне высокую, под потолок чахлую пальму в кадке, разнокалиберные столики покрыли газетами и афишами, на стенах  развесили плакатики.: «Спиртные (зачёркнуто)  напитки  продаются в неограниченном количестве», «Бить посуду и ломать мебель разрешается» и т. д. Все актрисы работали официантками, а в
концертном отделении  превращались в матрёшек и пели частушки на злобу дня, а затем цыганский хор под аккомпанемент  двух гитар (актёры Волосов и Селянин) спели величальную: «К нам приехал наш любимый Михаил Афанасьевич дорогой».
                Булгаков тоже выступил в нашем концертном отделении, талантливо, как всё, что он делал, рассказывал о МХАТе и о Станиславском, не копируя его, но какими-то штрихами отчётливо рисуя характер и манеру говорить и стариковский  испуг, когда Константин Сергеевич в телефонном разговоре со Сталиным вдруг забыл его имя и отчество. Рассказал о разговоре Станиславского с истопником, которому он советовал растапливать печи так, как это делали в его детские годы в доме Алексеевых (настоящая фамилия Станиславского – Алексеев – В. К.).   
                Руководство театра и актёры понравились Михаилу Афанасьевичу, он подписал договор на пьесу, ему выплатили максимальный из возможных аванс (об этом я, кажется, уже говорил – В. К.), и он уехал >>, -- вернулся в Москву. 
                « Через три месяца, -- пишет В.
(без промежутка)
Петелин, -- Булгаков [снова] приехал в Ленинград  [-- ] читать пьесу. Слушали её четыре человека: художественный руководитель Красного театра Вольф В. Е., режиссёр театра Гаккель Е. Г., директор театра Тихантовский  Г. Д. и завлит Е. М. Шереметьева. » Шереметьева через много лет вспоминала:
                << К великому общему огорчению ставить её театр не мог. Кажется, меньше всех был расстроен автор. Он объяснил это тем, что когда кончил писать, то ему самому показалось, что, пожалуй,  его «Адам и Ева» не выйдут на сцену».
                18 сентября  1931 года в газете «Советское искусство»появилось объявление: «Драматург М. А. Булгаков написал новую пьесу о будущей войне. В Москве пьеса передана для постановки Театру им. Евг. Вахтангова, в Ленинграде – Красному театру.
                Вторая жена писателя Любовь Евгеньевна Белозерская принимала активнейшее участие в переписке пьесы «Адам и Ева», «часть рукописного текста, по-видимому (предположение В. Петелина – В. К.),принадлежит ей. И вот её мнение много лет спустя об этой пьесе >> :

 
                << На том же широком писательском дыхании, что и «Бег», была написана фантастическая пьеса «Адам и Ева»…
                Профессор химии академик Ефросимов сконструировал аппарат, нейтрализующий действие самых страшных, самых разрушительных газов. Его изобретение должно спасти человечество от гибели. Глубокий пацифизм характеризует академика Ефросимова (это пацифизм самого Булгакова – помните – об этом я уже говорил – как  Михаил  Афанасьевич  ненавидел войну? – В. К.) Но пацифизм  академика не только не встречает сочувствия среди окружающих,  наоборот, вызывает подозрительность и рождает мысль о его предательстве. >>.
                Профессор и Адам («первочеловек») разговаривают о возможности мировой катастрофы. Жена Адама, Ева, тоже участвует в разговоре:
                Ефросимов. <…> Адам Николаевич, вы думаете, что будет война?
                Адам. Конечно, думаю. Она очень возможна, потому что капиталистический мир  напоён ненавистью к социализму.
                Ефросимов. Капиталистический мир напоён ненавистью к социалистическому миру, а социалистический напоён ненавистью к капиталистическому  <…> (Указывает в газету.)  Что напечатано? «Капитализм необходимо уничтожить». Да? А там (указывает  куда-то вдаль),  а там что напечатано?  А там напечатано: «Коммунизм надо уничтожить». Кошмар! Негра убили на электрическом стуле. Совсем в другом месте, чёрт знает где, в Бомбейской провинции, кто-то перерезал  телеграфную проволоку, в Югославии казнили, стреляли  в Испании, стреляли в Берлине. Завтра будут стрелять в Пенсильвании. Это сон! И девушки с ружьями, девушки! – Ходят у меня по улице под окнами и поют: «Винтовочка, бей, бей, бей… буржуев не жалей! >>  Всякий день! Под котлом пламя, по воде ходят пузырьки, какой же, какой слепец будет думать, что она не закипит?
                Адам.  Виноват, профессор, я извиняюсь! Негр – это одно, а винтовочка, бей – это правильно! Вы, профессор Ефросимов, не можете
(без промежутка)
 быть против этой песни!
                Ефросимов. Нет, я вообще против пения на улицах.
                Адам. Ге… ге… ге… Однако!  Будет страшный взрыв, но это последний, очищающий взрыв, потому что на стороне СССР – великая идея.
                Ефросимов. Очень возможно, что это великая идея, но дело в том, что в мире есть люди с другой идеей, и идея их заключается в том, чтобы вас с вашей идеей уничтожить.    
                Адам. Ну, это мы посмотрим!
                Ефросимов. Очень боюсь, что многим как раз посмотреть ничего
                Ева. В каких старичках?..
                Ефросимов  (таинственно). Чистенькие старички, в цилиндрах ходят… По сути дела, старичкам безразлична какая бы то ни была идея, за исключением одной – чтобы экономка вовремя подавала кофе. Они не привередливы!.. Один из них сидел,  знаете ли,  в лаборатории и занимался, не толкаемый ничем, кроме мальчишеской
любознательности, чепухой:  намешал  в колбе разной  дряни – вот вроде этого хлороформа, Адам Николаевич, серной кислоты и прочего – и стал подогревать, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Вышло из этого то, что не успел он допить свой кофе, как  тысячи людей легли рядышком на полях… затем посинели как сливы, и затем их всех на грузовиках свезли в яму. А интереснее всего то, что они были молодые люди, Адам, и решительно неповинные ни в каких идеях. Я боюсь идей! Всякая из них хороша сама по себе, но лишь до того момента, пока старичок-профессор не вооружит её технически. Вы – идею, а учёный в дополнение к ней -- …мышьяк!..
                Ева (печально под лампой). Мне страшно. Теперь я знаю, тебя отравят, мой Адам!
                Адам. Не бойся, Ева, не бойся! Я надену противогаз, и мы встретим их!
                Ефросимов. С таким же успехом вы можете надвинуть шляпу на лицо! О, милый инженер! Есть только одно ужасное слово, и это слово «сверх». Могу себе представить человека, героя даже, идиота в комнате. Но сверхидиот? Как он выглядит? Как пьёт чай? Какие поступки
совершает? Сверхгерой? Не понимаю! Бледнеет фантазия! Весь вопрос в том, чем будет пахнуть. Как ни бился старичок, всегда чем-нибудь пахло, то горчицей, то миндалём, то гнилой капустой, и,  наконец запахло  нежной геранью. Это был зловещий запах, друзья, но это не «сверх»! «Сверх» же будет, когда в лаборатории  ничем не запахнет, не загремит и быстро подействует. Тогда старик поставит на пробирке чёрный крестик, чтобы не спутать, и скажет: «Я сделал, что умел. Остальное – ваше дело. Идеи, столкнитесь!» (Шёпотом.)  Так вот, Адам Николаевич, уже не пахнет ничем, не взрывается и быстро действует.
                Ева. Я не желаю умирать! Что же делать?
              Ефросимов. В землю! Вниз! В преисподнюю, о прародительница Ева! Вместо того, чтобы строить мост, ройте подземный город и бегите вниз!
                Ева. Я не желаю ничего этого! Адам, едем скорее на Зелёный Мыс!
               Ефросимов. О, дитя моё! Я расстроил вас? Ну, успокойтесь, успокойтесь! Забудьте обо всём, что я сказал: войны не будет. Вот почему: найдётся, наконец, тот, кто скажет: если уж нельзя прекратить поток идей, обуревающих, между прочим, и Адама Николаевича,  то нужно обуздать старичков. Но за ними  с противогазом не угонишься! Требуется что-то радикальное. Смотрите (накладывает одну кисть руки на другую), это клетка человеческого тела…  Теперь  (сдвигает пальцы) что произошло? Та же прежняя клетка, но щели между частицами её исчезли, а через эти щели, Адам Николаевич,  и проникал старичок! Непонятно? Всё спокойно! Поезжайте в Зелёный Мыс! Благословляю вас, Адам и Ева!
                Итак, хоть в конце этого отрывка профессор и успокаивает Адама и Еву, говоря, что катастрофы не будет, она всё же неизбежна.  Почти весь Петербург погибает – люди отравлены солнечным газом. Уцелели только те, кто был облучён чудодейственным аппаратом  профессора Ефросимова: сам профессор, муж и жена Адам и Ева, лётчик Дараган, писатель коньюнктурщик Пончик – Непобеда и человек неопределённых занятий Маркизов. Они спасаются в лесу, где и живут.
                << Серьёзный и глубокий замысел этой фантастической пьесы, -- отмечает В. Петелин, -- раскрывался в двух эпиграфах, взятых из разных
произведений: «Участь смельчаков, считавших, что газа бояться нечего, всегда была одинакова – смерть!)» («Боевые газы» ); «…и не буду больше поражать всего живущего, как я сделал. Впредь во все дни Земли сеяние и жатва не прекратятся…»
                Из неизвестной книги,найденной Маркизовым (это цитата из Библии – В. К.).
                Начало действия, -- продолжает свой рассказ о пьесе «Адам и Ева» В. Петелин., не предвещает ничего мрачного. Инженер Адам Красовский и Ева Войкевич полны радостных ожиданий от жизни  (оба молодые – ему – 28, ей – 23), они только что поженились, собираются на Зелёный мыс, а из репродуктора несётся прекрасная музыка Бизе: из Мариинского передавали  «Фауста» (так у В. Петелина: оперу «Фауст\» написал Ш. Гуно – одна из любимых опер Булгакова – В. К.). Адам любит Еву, а Ева любит Адама. Что может быть прекраснее? Разбил стакан – ничего страшного! Стакан он купит! Ах, сейчас нет стаканов? Будут в конце пятилетки! Не нужно паники, всё образуется. Адам – из тех оптимистов, которые готовы горы свернуть для блага своего Отечества, готовы к любым жертвам во имя утверждения идей коммунизма.
(обычный промежуток)

                События разворачиваются  неожиданно и ярко, появляются новые действующие лица: академик Ефросимов, лётчик Дараган,  литератор Пончик – Непобеда, Захар Маркизов, человек неопределённых занятий (этих героев пьесы я уже перечислял – В. К.).
                Ева настолько обаятельна и красива, что все жильцы квартиры влюблены в неё. «Всю квартиру завлекли!» -- бросает Аня (домработница – В. К.) Еве упрёк.
                Но всё это мелкое, бытовое отходит на второй план, как только при странных обстоятельствах появляется сначала академик Ефросимов, а вслед за ним  на подоконнике оказывается и Маркизов.
                Входит и Пончик. Так все будущие персонажи оказываются в одной комнате в тот момент, когда Ефросимов «фотографирует» молодожёнов из своего аппарата, с которым не расстаётся.
                «Из аппарата бьёт ослепительный луч» -- так снова, как и в «Роковых яйцах», возникает луч – луч, способный приостановить
(без промежутка)
разрушительное действие на всё живое газов. Если облучить живую клетку этим лучом, она будет жить. Этот аппарат изобрёл академик Ефросимов, но своё изобретение он держит в тайне.
                Творческий замысел пьесы раскрывается в диалоге между Ефросимовым и Адамом. (Этот разговор -- под конец в нём приняла участие и Ева – я уже приводил – не маленький отрывок пьесы – В. К.). Ефросимов два месяца просидел в своей лаборатории, работая над своим изобретением, потому-то он несколько странен, путает элементарные вещи, с трудом вспоминает свою фамилию, адрес, где живёт… Но мысль его приобретает трезвость и глубину, как только речь заходит о будущей войне (впрочем, я не буду вам пересказывать недавно прочитанный мною отрывок из пьесы – В. К.). <…>
                Мир избыточно переполнен ненавистью, идеологической нетерпимостью. «Под котлом пламя, по воде ходят пузырьки, какой же, какой слепец будет думать, что она не закипит?»
                Вот и он думал, что вода под котлом закипит и разразится война, он даже заранее знал, что может разразиться  химическая война, самая
разрушительная и убийственная. И два месяца просидел в лаборатории, чтобы найти средство против такой войны, и он нашёл его. Но кому вручить это средство?  Обладатель этого открытия сразу становится сильнее, будет диктовать свою волю,  навязывать свои идеи. Дараган и Адам легко решают этот вопрос – изобретение должно принадлежать Реввоенсовету Республики. А для Ефросимова – «это мучительнейший вопрос». «Я полагаю, что, чтобы спасти человечество от беды, нужно сдать изобретение всем странам сразу», -- [говорит он]. Конечно, Дарагану, смотрящему на мировые события с точки зрения командира истребительной эскадрильи, кажется, что академик заблуждается, ему непонятно, как можно отдать капиталистическим странам изобретение исключительной военной важности. Адам же просто  показывает Дарагану, что Ефросимов не в своём уме, что, дескать, с него спрашивать… Но если посмотреть на ситуацию с сегодняшней  точки зрения  или с точки зрения художника, способного на десятилетия смотреть вперёд, как Булгаков, то получится, что не такой уж вздор (совершенно не вздор – В. К.) несёт академик, предлагая оружие исключительной силы сразу всем странам мира – это даст возможность всем странам мира сдерживать агрессию неприятеля.   
                Ефросимов предвидит, что и социалистическое общество, которое строят в СССР, не может служить идеалом для всего человечества; ему страшно при мысли, что он живёт в обществе, где дети идут спокойно вешать собаку. Он часто вспоминает свою собаку, которую он выкупил у этих ребят за двенадцать рублей. Собака погибла в войне, и он одинок. Враги изобрели солнечный газ, а он, академик Ефросимов, изобрёл аппарат, который спасает от газа. Облучённым  его лучом уже не страшен этот газ. Вот почему остаются в живых лишь те, кто испытал благодетельное действие луча Ефросимова – сам Ефросимов, Ева, Адам, Пончик – Непобеда, Маркизов и Дараган (я уже говорил об этом, но здесь повторяется В. Петелин, и я решил  процитировать это без изменений – В. К.).
                Гибнет во всемирной войне Ленинград, два миллиона человек. Ефросимов не успел предотвратить эту катастрофу. За эту катастрофу нужно отомстить. И Дараган отдаёт приказ – развинчивать бонбоньерки и кидать смертельный
газ на врагов, развязавших войну. Дараган мечтает победить, а Ефросимов против всякой победы, он уничтожил бомбы с газом – «чёрные крестики из лаборатории». Дараган  мечтает показать силу Республики, он надеется  на изобретение Ефросимова, а оказывается, это изобретение бессильно в наступательных целях. Значит, Ефросимов – пацифист, «чужой человек», значит , его нужно расстрелять. И Дараган  вытаскивает пистолет. Но вся колония протестует: Маркизов бьёт костылём по револьверу и вцепляется в Дарагана. Адам и Дараган хотят судить изменника, их чувства оскорблены  поступками  академика. «При столкновении в безумии люди задушили друг друга, а этот человек, --  Ефросимов указывает на Дарагана, -- пылающий местью, хочет ещё на одну единицу уменьшить население земли. Может быть, кто-нибудь объяснит ему, что это нелепо?..»
                Дараган и Адам – фанатики, они свято верят в то, что в СССР построено светлое здание  нового общества трудящихся, что «страна трудящихся несёт освобождение  всему человечеству, нужно  разбить всех   супротивников этого общества и силой навязать всему миру замечательный, прекрасный строй. И  вот когда  Дараган, человек, отдавший всё, что у него есть, на служение единственной  правде, которая существует на свете, -- нашей правде! – летит, чтобы биться с опасной гадиной, изменник , анархист,  неграмотный   политический мечтатель предательски уничтожает  оружие защиты, которочу нет цены! Да этому нет меры! Нет меры! Нет! Это высшая мера!» А Дараган называет Ефросимова просто: «враг – фашист». Нет, говорит Ефросимов, «гнев темнит вам зрение. Я в равной мере равнодушен и к коммунизму и к фашизму».
                Катастрофа, которая разразилась в Ленинграде, поставила оставшихся в живых в исключительное положение. И люди поняли, что  не нужно лгать, нужно быть самими собой. И с них постепенно сползла та мишура, которой они прикрывали свою истинную суть. Пончик ругает себя за то, что написал «подхалимский роман», что писал в «Безбожнике» (антирелигиозный журнал – В. К.); Ева поняла, что она любит Ефросимова, Маркизов обещает исправиться и не хулиганить…>>.
                Вот отрывок из пьеcы, в котором как раз и идёт речь о любви Евы и Ефросимова.

                Ефросимов. О Ева, я давно уже люблю Тебя!
                Ева. Так зачем же ты молчал? Зачем?
                Ефросимов. Я сам ничего не понимал! Или, быть может, я не умею жить. Адам?.. Да, Адам!.. Он тяготит меня?.. Или мне жаль его?..
                Ева. Ты гений, но ты тупой гений! Я не люблю Адама. Зачем я вышла за него замуж?  Зарежьте, я не понимаю. Впрочем, тогда он мне нравился… И вдруг катастрофа, и я вижу, что мой муж с каменными челюстями, воинствующий и организующий.  Я слышу – война, газ,  чума, человечество, построим здесь города… Мы найдём человеческий материал! А я не хочу никакого человеческого материала, я хочу просто людей, а больше всего одного человека. А затем домик в Швейцарии, и – будь прокляты идеи, войны,  классы, стачки… Я люблю тебя и обожаю химию…
                Ефросимов. Ты моя жена! Сейчас я всё скажу Адаму… А потом что?
                Ева. Провизия в котомке, а в плетёнке – раненый петух. Я позаботилась, чтобы тебе было с кем нянчиться. , чтоб ты не мучил меня своим Жаком !.. (Жак – имя погибшей собаки профессора – В. К.). Через час мы будем у машин, и ты увезёшь меня…
                Ефросимов. Теперь свет пролился на мою довольно глупую голову, и я понимаю, что мне без тебя жить нельзя. Я обожаю тебя.
                Ева.  Я женщина Ева, но он не Адам мой. Адамом будешь ты! Мы будем жить в горах. (Целует его.)
                Ефросимов. Иду искать Адама!..
                И тут из-за кустов выходит Адам – он слышал разговор Ефросимова и Евы. Он скрипя сердце (да – да – этот человек с каменными, по словам Евы, челюстями – переживает!) отпускает жену к другому.
                Несколько позже лётчик Дараган, перед тем отправившийся на поиски выживших в химической войне людей (если таковые остались) возвращается, и с ним – несколько иностранных лётчиков. И вот – последний разговор Ефросимова и Дарагана – им и завершается пьеса «Адам и Ева». Впрочем, в этом разговоре участвует и Ева, до появления лётчиков думавшая, что она единственная уцелевшая женщина в мире, и испанская лётчица, спасшаяся благодаря аппарату Ефросимова:
                Дараган. Здравствуй, профессор.
                Ефросимов. Здравствуй, истребитель. (Морщится, дёргается.)
                Дараган. Я – не истребитель. Я – командир эскорта правительства всего мира и сопровождаю его в Ленинград. Истреблять же более некого. У нас нет врагов. Обрадую тебя, профессор: я расстрелял того, кто выдумал солнечный газ.
                Ефросимов (поёжившись). Меня не радует, что ты кого-то расстрелял!
                Внезапно в разговор вмешивается испанская лётчица, Вируэс. Поняв, что перед ней учёный Александр Ефросимов, аппарат которого спас ей жизнь, она называет его гениальным человеком. И тут не выдержала Ева.
                Ева. Саша! Умоляю, не спорь с ним, не раздражай его! Зачем? Не спорь с победителем! (Дарагану.) Какой ты счёт с ним сводишь? Зачем нам преградили путь? Мы – мирные люди, не причиняем никому зла. Отпустите нас на волю!.. (Внезапно к Вируэс.) Женщина! Женщина! Наконец-то вижу женщину! (Плачет.)
                Дараган. Успокойте её, дайте ей воды. Я не свожу никаких счётов. (Ефросимову.) Профессор, тебе придётся лететь с нами.  <…>
                Ты жаждешь покоя? Ну что же, ты его получишь! Но потрудись в последний раз. На Неве уже стоят гидропланы. Мы завтра будем выжигать кислородом, по твоему способу, пораженный город, а потом… живи где хочешь. Весь земной шар открыт, и визы тебе не надо.
                Ефросимов. Мне надо одно – чтобы перестали бросать бомбы, -- и я уеду в Швейцарию.

                Слышен трубный сигнал, и в лесу ложится густая тень от громадного воздушного корабля.
                Дараган. Иди туда, профессор!
                Ефросимов. Меня ведут судить за уничтожение бомб?
                Дараган. Эх, профессор, профессор!.. Ты никогда не поймёшь тех, кто организует человечество. Ну что ж… Пусть по крайней мере твой гений послужит нам! Иди, тебя хочет видеть генеральный секретарь.

                Занавес.

                Конец.

           << Пьеса «Адам и Ева», -- сейчас я цитирую комментарий к этой пьесе – из 3-го тома Собрания сочинений М. А. Булгакова, -- создавалась в период, сложный в истории страны и в жизни самого писателя. Обстановка в мире накалялась. Италия уже восемь лет находилась под властью Муссолини. Веймарская республика в Германии, поражённая инфляцией, неумолимо шла к фашистской диктатуре. После захвата китайскими войсками летом 1929 года КВЖД и вторжений их на территорию СССР, а затем успешных действий Особой Дальневосточной армией под командованием В. Блюхера оборонная тематика встала в повестку дня. Фигура военного, командира Красной Армии, была одной из самых популярных в драматургии тех лет.  Появились десятки произведений и о новом сверхмощном оружии, в том числе о химической войне. Мировая война казалась неизбежной. В 1931 году японская Квантунская армия на Дальнем Востоке начала войну с Китаем. >>. Тяжёлой была и ситуация в стране. << Поздней осенью 1930 года, -- это я уже цитирую Мариэтту Чудакову, авторитетнейшего булгаковеда, -- общественная атмосфера была сумрачной: в газетах появились сообщения об арестах по делу Промпартии; по учреждениям шли митинги – клеймили «вредителей»; делались доклады об аполитизме в науке; проводились писательские собрания на сходную тему. Всё это не улучшало настроения Булгакова, для которого всё более и более уяснялось, что апрельский телефонный разговор (со Сталиным – В. К.) оказался ловушкой – он не принёс ему ничего, кроме зарплаты во МХАТе.  Ни одна из трёх пьес,снятых с репертуара, не была возобновлена, а «Бег» и «Кабала святош» так и остались в столе (ну мы с вами знаем, -- что «Дни Турбиных» будут возобновлены в начале 1930-х, а «Кабала святош» в середине 1930-х выдержит 7 представлений – В. К.).
               В архиве писателя, -- продолжает М. Чудакова, -- сохранился листок, датированный 28 декабря 1930 года с черновыми набросками стихотворения под названием «FuneraiIIes» («Похороны»).
                В тот же миг подпольные крысы
                Прекратят свой флейтный свист.
                Я уткнусь головой белобрысою
                В недописанный лист.
                Трагические строки («Под  твоими ударами я, Господь, изнемог») не оставляют сомнений относительно того состояния, в каком встречал Булгаков 1931 год. Вскоре оно усугубилось личными обстоятельствами. >>. О том, каковы были эти обстоятельства – я уже говорил. Но сейчас я снова буду цитировать М. Чудакову – как личная жизнь драматурга повлияла на создание гениальной пьесы «Адам и Ева».
                << Второй год продолжался тайный роман Булгакова с Еленой Сергеевной Шиловской, женой крупного военачальника. Необходимо тронуть эти тонкие, с трудом выдерживающие посторонние прикоссновения материи потому, что среди  прочего  и из них ткался тот биографический фон, на котором рождалась пьеса «Адам и Ева».
                Сохранился экземпляр парижского издания «Белой гвардии» (1927), где на последнем – несколько записей рукой автора. Одна из них, сделанная осенью 1932 года, начинается словами «Несчастие случилось 25. II. 1931 года». Запись датирует, по-видимому, те драматические обстоятельства, о которых нам известно и со слов самой Елены Сергеевны, и от близко знавшей обе семьи Марины Артемьевны Чимишкиан: Шиловский, свидетельствует она, открыв отношения Булгакова с Еленой Сергеевной, приходил к нему на Пироговскую, «грозил пистолетом».
                Шиловский предложил свои условия – прекратить встречи, не звонить по телефону;  Булгаков  и Елена Сергеевна вынуждены были их принять. Отношения  с любимой женщиной  были прерваны, и, как думал Булгаков, навсегда.
                …Год спустя, в письме к Павлу Сергеевичу Попову, он писал: «Теперь я уже всякую ночь смотрю не вперёд,  а назад, потому что в будущем для себя я ничего не вижу. В прошлом же я совершил пять роковых ошибок. (…). Но теперь уже делать нечего, ничего не вернёшь. Проклинаю я только те два припадка нежданной, налетевшей как обморок робости, из-за которой  я совершил две ошибки из пяти. Оправдание у меня есть – эта робость была случайна – плод утомления. Я устал за годы моей литературной работы. Оправдание есть, но утешения нет».
                Мы предполагаем, -- продолжает М. Чудакова, -- что «припадки робости» относятся к сравнительно недавним событиям. Первой из этих двух ошибок  Булгаков считал, по-видимому, какие-то свои решающие реплики в телефонном разговоре со Сталиным  (напомню – в апреле 1930 года – В. К.) – здесь сыграла роль внезапность звонка, входившая в расчёт собеседника, и продуманная жёсткость поставленного вопроса («А может быть, правда пустить Вас за границу? Что, мы Вам очень надоели?»),  потребовавшая быстрого и однозначного ответа. Неудовлетворённость своим поведением в разговоре возникла, по-видимому, у Булгакова не сразу (первое впечатление, по свидетельству Е. С. Булгаковой, было близким к эйфории), но становилась всё более острой – по мере того, как выяснилась мизерность результатов этого разговора.
                Второй ошибкой, казавшейся долгое время роковой, он считал, как можно предполагать, своё согласие не видеться более с Еленой Сергеевной. Хотя это было  её решение (она рассказывала нам,  что не решилась уйти, боясь, что муж не отдаст детей), в его собственных расчётах с самим собой, возможно, участвовал каким-то образом пистолет, мысли о силе военного вооружённого человека, и его мужское самолюбие могло мучительно страдать при воспоминании об этом.
                В таком душевном состоянии завершал он театральный сезон 1930 – 1931 г. г., во время которого ни одна из его пьес так и не попала на сцену. >>.
                Но вернёмся к пьесе Булгакова «Адам и Ева».
«Первая редакция пьесы была закончена 22 августа 1931 г. Вскоре – осенью того же года вахтанговцы , по словам Л. Е. Белозерской, пригласили крупного военачальника (он был одним из руководителей советских военно-воздушных сил) Я. И. Алксниса, и он сказал, что «ставить эту пьесу нельзя, так как погибает Ленинград». И «Адама и Еву» запретили. Булгаков продолжил работу над пьесой, и написал вторую редакцию «Адама и Евы», -- в ней катастрофа, происходящая в пьесе, представлена, как сон академика Ефросимова, одного из главных героев пьесы. Но и этот, сильно смягчённый вариант, был отвергнут цензурой. Постановка «Адама и Евы» не состоялась ни в Москве, ни в Ленинграде, ни в Баку, где её собирался ставить Бакинский Рабочий театр.
               Не знаю, хотел ли этого Булгаков или это вышло само собой, но вместо оборонной он написал пьесу антивоенную. Впрочем, зная о ненависти Булгакова к войне мы можем предположить, что Булгаков этого хотел. Я сейчас хочу процитировать Б. Соколова – автора – составителя «Энциклопедии Булгаковской». Кое о чём из этого я уже говорил, но мне хочется процитировать это, подводя итог рассказанному об этой пьесе. После этой цитаты только концовка фрагмента об «Адаме и Еве» :
            << В «Адаме и Еве» Булгаков нарисовал картину войны будущего, которая в начале 30-х годов представлялась прежде всего как война с использованием новейшего химического оружия. Тогда многие военные теоретики и обращавшиеся к военной теме  литераторы полагали, что дальнейшее усовершенстввование боевых отравляющих веществ может привессти к глобальной катастрофе и гибели значительной части человечества. После второй мировой войны возможность такой катастрофы стали связывать уже с ядерным и термоядерным оружием. У Булгакова, хотя пьеса и завершается  традиционной победой коммунистов и торжеством мировой революции, в уста Ефросимова вложена крамольная мысль о том, что способное предотвратить химическую войну изобретение, нейтрализующее  боевые газы, должно быть одновременно передано всем правительствам земного шара. Главную опасность миру писатель видел в торжестве классовой идеологии, вооружённой оружием массового поражения, над общечеловеческими интересами и ценностями.  Такая позиция делала невозможной постановку и публикацию «Адама и Евы» при жизни автора. И, как часто бывало с ним, Великим Писателем земли Русской, оказался в советской литературе не ко двору.  Впервые пьеса «Адам и Ева» опубликована в Париже в 1971 г., впервые в СССР – в 1987-м. Кстати, интересная подробность: фамилия главного героя пьесы – Ефросимов – в переводе с греческого означает радость или счастье. << Ефросимов,  –  я опять цитирую Б. Соколова, -- стоит в ряду образов гениев в булгаковском творчестве – Персикова «Роковых яиц», Преображенского «Собачьего сердца», Пушкина, Мольера, Мастера (о Пушкине и Мастере в произведениях М. Булгакова я ещё буду рассказывать – В. К.). Герои «Адама и Евы» как бы изгнаны из «рая» и теперь тяжким трудом вынуждены зарабатывать хлеб насущный. В их руках – спасение от смертоносных газов, но, кажется, нет возможности донести его до уцелевших людей. >>.
                К уже сказанному о пьесе «Адам и Ева» добавлю ещё вот что: за эту пьесу
Булгаков не боролся, как он боролся за постановку пьес «Бег» и «Кабала святош». Он не любил её, вероятно, потому что это была заказная работа; правда, получилось Гениально. -- Булгаков есть Булгаков…