Здесь ходит смерть

Вам нравится чердак или подвал?
Куплю квартиру без посредников! Тут ходит Смерть-Гу Хун!

Вам больше нравится чердак или подвал? А может, вы готовы заключить договор с голодными духами?
Куплю квартиру без посредников! Тут ходит Смерть-Гу Хун!

Вам больше нравится чердак или подвал? А может, вы готовы заключить договор с голодными духами?

Вступление в проклятый дом

Риелтор стояла в полутёмном коридоре ветхого дома на окраине Владивостока — старого купеческого особняка, пережившего войны и революции, пропитанного не только плесенью, но и шепотом древних проклятий. Воздух был тяжёлым, как в заброшенном храме, с привкусом ладана и гнили. Фонарь в его руке дрожал, отбрасывая длинные тени, которые извивались по стенам, словно голодные черви, тянущиеся к свету. Говорили, этот дом построили в эпоху Цин, когда китайские купцы привозили сюда контрабанду — и не только шелк, но и запретные ритуалы изгнания гу хун, духов, вечно алчущих ци живых.
—Прошу прощения, но возможно ли всё же поселиться на этаже?
—К сожалению, все квартиры заняты. Остались только чердак и подвал, да, они пока свободны. Подвал особенно хорош — там тихо, влажно, как в могиле предков.
—Я... Нет... Вы меня не поняли...
—Хорошо, хорошо. Поймите, это временно. Жиличка из триста первой квартиры скоро отправится в путь. Врачи уже отказались её оперировать, говорят, что слишком поздно! Её ци угасает, и гу хун заберёт остатки. Квартира скоро освободится. (Его глаза блеснули в полумраке, а за спиной послышался далёкий, еле уловимый скрежет — как когти гу хун, царапающие барьер между мирами. Запах усилился: сладковато-гнилостный, как разлагающийся рис в забытой чаше.)
—Что вы мне рассказываете?! Я что, по-вашему, хочу чьей-то смерти?
—Тише, здесь нельзя произносить это слово — оно притягивает их, голодных духов. Вы что, договор о найме не читали, когда подписывали? Там мелким шрифтом: "Согласие на обмен ци с гу хун в случае неуплаты".
—Да я его ещё и не подписывал. Что? Да, я его читал, но не внимательно. Он же типовой?

Шепот гу хун и первый стук

—Что? (прислушивается, замерев; эхо шагов наверху затихло, но тишина стала гуще, давящей, как паутина предков)
Говорю, договор типовой? Да... Нет...
Так да или нет?
—Не кричите так! Вам мало, что разбудили её? (шепотом, оглядываясь в темноту коридора, где тени сгустились в подобие сгорбленной фигуры с клюкой — старухи-гу хун, чьи глаза горят зелёным голодом)
—Кого? (тоже начинает шептать, голос дрожит) Вашу маму?
—Нет. Вы разбудили... Вы смеётесь надо мной? Её, Хозяйку Дома, гу хун, что скитается здесь с Цинских времён. Она не ест еду — она жрёт ци жильцов, высасывая жизнь через стук своей костяной клюки.
—Нет, что вы, просто хотел, чтобы вы улыбнулись! Вы такая хорошенькая, когда улыбаетесь! (Но улыбка вышла кривой, а в глазах мелькнул ужас — он увидел, как риелтор бледнеет, уставившись за его спину, где тень шевельнулась с хриплым вздохом.)
—Да о чём вы вообще говорите?! Вы слышите? (пытается отдышаться, но от страха дыхание сбивается; сердце колотится так громко, что заглушает всё остальное, а в горле першит от пыли веков)
— Нет. Я ничего не слышу.
—Ну как же...
— А, теперь слышу. Кто-то стучит молотком! У вас в доме кто-то делает ремонт? (повышает голос) в таком случае, я отказываюсь платить полностью арендную плату. (Стук отозвался эхом — тяжёлый, ритмичный, как удары судьбы, но с подтекстом: тук-тук — "открой", тук-тук — "отзовись", и с каждым разом ближе, вибрируя в костях.)
— Ну почему вы так громко кричите? Это опасно в нашем доме! Гу хун чует громкие голоса — они для неё как зов на пир.
— Почему?
— Если вы... О, Господи, она совсем близко! Надо прятаться! (Риелтор схватила клиента за рукав, её пальцы были ледяными, как когти духа, а в воздухе запахло не только сыростью, но и прогорклым маслом ламп для ритуалов таоистов.)
— Что такое? Куда вы меня тащите?
— Это не молоток и не ремонт. Это она идёт — Хозяйка, гу хун в облике старухи. Она громко стучит клюкой из кости младенца, чтобы кто-то отозвался на её стук. Тогда она приходит за этим человеком, высасывая ци через рот, оставляя мумию! (Стук усилился, теперь он вибрировал в стенах, и пол под ногами задрожал, словно дом просыпался от векового голода.)
— Я отказываюсь... а почему стало так темно? (Тьма сгустилась внезапно, поглощая свет фонаря; холодный пот стекал по вискам, а в ушах звенело эхом стука.)
— Она близко. Вы закричали, отозвавшись на её стук. Её тень уже ползёт по стенам. (Из темноты донёсся шорох — будто лохмотья старухи волочатся по паркету, оставляя следы чёрной слизи.)
— Да что здесь происходит???
— Ещё немного! Да помогите же мне открыть эту дверь на чердак! Она опять разбухла от влаги — от слёз тех, кого она забрала!
— Сейчас! Вот так! Это чердак? Я здесь должен был жить? (Чердак встретил их пылью веков, паутиной с высохшими личинами и сквозняком, несущим шепот мёртвых имён на смеси русского и маньчжурского.)

Появление старухи-гу хун

— Да. Нам нужно выбраться через чердак на крышу.
— Вы с ума сошли? Моя противовирусная маска осталась в машине. Я не могу без неё выйти на улицу. (Ветер завыл в щелях, неся с собой далёкий плач — или это был голодный вой гу хун?)
— Тогда вы умрёте. Вам нельзя оставаться здесь. Выбирайте: смерть от её руки или смерть на воздухе! (Стук теперь был прямо под дверью — тук-тук-тук, как сердцебиение умирающего, и дверь задрожала, выпуская волны холода.)
— А почему... Мне этот вопрос только что пришёл в голову. Почему вы спасаете меня? Я вам понравился?
— Вы отвратительны!
— Так почему?
— Вы так и не заселились. Если бы вы подписали договор и дали согласие на проживание в подвале или на чердаке, и камера зафиксировала бы ваше согласие, то мне было бы всё равно, что станет с вами дальше. Тем более, что вы очень неприятный тип на самом деле. Договор — это печать, связывающая вашу ци с гу хун. Без неё вы ещё "живой", посторонний.
— Допустим. И что это меняет?
— Сейчас вы посторонний. Если вы умрёте... Если вы уйдёте с ней, то сюда придёт полиция. А по правилам договора... Боже, стук так приблизился! Что делать? (Клюка ударила в дверь внизу — громко, требовательная, и дом застонал в ответ, как жертва ритуала.)
— Вы пойдёте со мной на крышу?
— Я? Почему? Это вам надо спасаться, меня она не тронет. Во всяком случае, пока — я ношу амулет с талисманом Чжун Куй, истребителя духов.
— Я не сдвинусь с места, если вы не дадите согласие!
— Хотите, чтобы мы умерли... ушли вместе?
— Да, я думаю, что уже поздно. Она стучит в дверь чердака клюкой. (обречённо; стук теперь был у самого порога — медленный, вязкий, будто кость скребёт по сырому дереву, и вместе с ударами слышится влажное, чавкающее дыхание)
— Вы должны открыть! Зря вы подперли дверь этим сундуком — в нём талисманы от гу хун, но она их чует. Всё равно придётся открывать дверь.
— Даже не подумаю. Зачем мне это?
— Но тогда... Как вы можете? Вы же понимаете, что тогда она заберёт того, кто стоит сейчас с вами рядом, то есть меня!
— А мы не откроем!
— Тогда она заберёт мою семью! Их ци потянет сюда, как нитью — она всегда добирает долг! Вы должны открыть!
— И не подумаю! Если задуматься, то я избежал страшной смерти, не успев подписать договор и заселиться. Девушка, вы хотели меня обмануть! Это не честно! Вы такая красивая... А... Ну зачем это вам? Я так понимаю, что стоило мне стать частью вашего дома, и вы ни за что не стали бы меня спасать от опасности. Вам было бы всё равно?
— По правилам арендного договора... Он связан с древним проклятием — дом построен на месте, где удерживали гу хун, но печати сорваны.
— Блин! (кричит) Да хватит вам про договор! Не боюсь я вашей, как её там...
— А кстати, как её зовут?
— Вы чудовище! (плачет) Я не буду произносить её имя — оно завершает призыв! Называйте её как хотите! Боже, дверь открывается! (Доски начинают выгибаться внутрь, будто их толкают не снаружи, а из самой тьмы между мирами; щель наполняется тусклым зелёным светом)
— Как это может быть? Я же захлопнул её и подпер!
— Бежим!
— Нет, подождите! (замирает) Вы чувствуете? Воздух... он стал густым...
(Дверь распахивается сама — медленно, со скрипом, который больше похож на стон. В проёме стоит она.)
Старуха-гу хун не входит — она просачивается внутрь, как дым.
Её тело — высохшее, скрюченное, как корень старого дерева. Кожа натянута на кости, серо-жёлтая, растрескавшаяся, будто пересушенная земля. Из трещин сочится тёмная влага.
Глаза — провалы, в которых мерцает тусклый зелёный огонь, как болотные огни, ведущие путников к гибели.
Рот медленно раскрывается — слишком широко, не по-человечески. Внутри — темнота, и в этой темноте шевелятся тени, словно там не пустота, а целый рой голодных духов.
Её клюка касается пола.
Тук—
От звука у обоих закладывает уши.
Тук—
Сердце сбивается с ритма.
Тук—
И вдруг становится ясно: это не звук в воздухе. Это стук внутри головы.
— Она... смотрит на меня...
(Старуха наклоняет голову. Слышится хруст — как будто ломаются позвонки.)
— Ци... — шепчет она, но губы почти не двигаются. — Подписал... или нет...
— Нет!!! — кричит клиент.
(Старуха замирает. Потом — улыбается. Медленно. Слишком широко.)
— Тогда... можно... взять...её!
Она делает шаг — и оказывается ближе, чем должна была.
Ещё шаг — и уже прямо перед ними.
— Бежим!!! —
(Но ноги не слушаются. Пол словно липкий, как если бы он был пропитан чем-то живым.)
Становится очень тихо.
А потом...

Усиленный финал

— Все. Снято! Все молодцы! Все свободны! Хорошо сегодня поработали!
Что такое? Я же велел выключить фоновые звуки! Звукооператор, вы что, не слышали меня?
(Резкий свет. Шум. Кто-то смеётся. Кто-то хлопает.)
— Все выключено. Просто этот дом очень старый.
— Странный какой-то звук, такой навязчивый! (режиссер не может сосредоточиться) Так, что там про дом?
— Менеджер говорил, что хозяин дома ни в какую не соглашался, чтобы съемки проходили здесь, он говорил про какое-то проклятие, еще какую-то чушь нес про призрачную хозяйку дома! Еле уговорили!
— А, почему стало так темно, Вы какие-то софиты выключили?
— Нет. Мы их еще не успели выключить. Просто на улице уже ночь. Мы сегодня припозднились. Да и пасмурно как-то, зябко.
— Хорошо. Я понял. А почему артисты до сих пор здесь? И помощники возле двери столпились! Я же всех отпустил!
Режиссёр опускает руки и морщится.
— Я же сказал убрать звук стука! Кто его оставил?
— Мы ничего не включали — отвечает звукооператор — всё было чисто.
(Тук.)
Режиссёр замирает.
— …Вы это слышали?
(Тук.)
— Это… из записи?
— Нет. Аппаратура выключена.
(Тук. Тук.)
— Ладно… — нервно смеётся режиссёр, пытаясь что-то вспомнить — что за дом вообще?
— Говорили, в доме живет голодный дух!  Я ужу говорил, хозяин дома не хотел нас пускать. Долго упрямился! Не хотел давать ключ от дома. Умолял нас передумать, потому что здесь нельзя проводить съёмку! Говорил что-то про то, что здесь умирали раньше в квартирах целыми семьями. Но у продюсера есть подвязки в криминальном мире, и старику пригрозили! Он сдался, но пытался все же отговорить нас! Говорил...Говорил... Про гу хун. Про хозяйку. Что она приходит, если кто-то “отзывается”.
— А мы… отзывались?
(Тишина.)
— Ну… актёры же кричали…
(Тук.)
Теперь звук — за дверью.
— Почему так темно? Мы же свет не выключали?
— Не выключали…
(Софиты начинают мерцать. Камера сама включается. Красный индикатор записи загорается.)
— Почему камера работает?
— Мы её не трогали…
(Тук. Тук. Тук.)
Режиссер злится.
— Так почему же актеры до сих пор здесь? Им нужно срочно уехать на телевиденье!
— Я же вам уже отвечал на этот вопрос (смотрит внимательно на режиссера). Дверь не открывается! Что-то произошло, когда актер слишком сильно стукнул дверью. А потом был второй дубль, и он опять стучал дверью, а на третьем дубле дверь чуть не слетела с петель. И вот… Теперь... Не открывается!
— Что не открывается? Ты, о чем вообще? Позвоните в МЧС! Всему надо вас учить!
 — Понимаете, дверь заклинило. Эта дверь на чердак, такая разбухшая от влаги! Видимо, актер, когда с актрисой играли сцену побега от старухи с клюкой, слишком сильно стукнул дверью!
— Ну так вызовите аварийную службу! Все вам надо подсказывать!
— Уже вызвали!
— И что?
— Они приедут не раньше, чем через два часа. В квартале отсюда произошел сильный взрыв газа в жилом доме, все службы направлены туда.
— Хорошо, но... Не нравится мне этот стук! Вы слышите? Так, почему МЧС еще не здесь (трет виски) Звонили туда?
— Звонили. (помощник уже и не напоминает режиссеру, о том, что уже отвечал на этот вопрос). Рядом, в соседнем квартале авария. Сказали, что смогут приехать только через два часа.
— Дверь…
— Ой. Она… Дверь!
— Что с дверью?
— Она… не должна открываться…
(Дверь медленно скрипит.)
— Ну и хорошо — говорит кто-то нервно — значит, всё, домой—
— Тише.
(Шёпот.)
Сначала тихий.
Потом громче.
С разных сторон.
— Подпиши…
— Заселись…
— Отзовись…
(Люди начинают оглядываться.)
— Кто это говорит?
— Это не мы…
(Дверь открывается.)
Да, стук приблизился. И... Кажется, что кто-то что-то громко шепчет!
Ой!
Что, такое?
Дверь сама по себе открылась!
— Ну и что? Это же хорошо! Значит, скоро будем дома!
— Тише!
— Что?
Темнота за дверью — не просто отсутствие света. Она густая. Живая.
И в ней —
(Тук.)
Клюка выходит первой.
Потом рука.
Потом лицо.
Та же старуха.
Но теперь —
она смотрит прямо в камеру.
И улыбается.
(Экран камеры моргает. На нём появляется надпись:)
«ДОГОВОР ПРИНЯТ. НОВЫЕ ЖИЛЬЦЫ ЗАСЕЛЕНЫ»
— Нет… подождите… мы ничего не подписывали—
(Шёпот в ответ:)
— Вы… сняли на камеру… значит… согласились…
(Свет гаснет.)
(Стук продолжается.)
(Запись не прекращается.)
— Нет!!!!!!

Вступление в проклятый дом
Обычный день в городе. Туман стелется по улицам Владивостока, густой и липкий, как дыхание моря, пропитанного солью и тайнами. Хмуро и серо, небо давит низкими тучами, а ветер воет без остановки, выдувая свою известную песню — протяжный, надрывный вой, что проникает в кости. Кто-то слышит в этом вое лишь звуки стихии, беспощадной и слепой, а кому-то, наделённому другим слухом, слышится истина, слышится голос голодного духа: "Есть хочу, я голодна, совершайте быстрее плохие поступки, мне нужна ваша скверная энергия. Не медлите, я уже близко!". В такие дни азиатский квартал Миллионка оживает по-особому — лабиринт узких улочек, где китайские лавки сшиты с русскими трактирами, а воздух пропитан ароматом ладана, жареного риса и чего-то гнилостного, древнего наполняется звуком. Здесь, в сердце Миллионки, витала мистическая аура: тени зданий шевелились сами, фонари мигали без ветра, а по ночам из подвалов доносились шёпоты на маньчжурском — голоса тех, кто скитался между мирами. Говорили, что квартал построен на костях контрабандистов и беглых духов, приплывших из Цинских провинций; здесь ритуалы таоистов смешивались с шаманскими обрядами коренных народов, и голодные гу хун — э гуй — ждали лишь вызова, чтобы вырваться на свободу.
Лангелитье, хозяин доходных домов, жил хорошо. Его владения — сеть ветхих особняков конца XIX века — тянулись по окраинам Миллионка и Светланской: мрачные здания с толстыми стенами, узкими окнами-колодцами и подвалами, где влага сочится сквозь камень, а чердаки скрывают паутину веков. Дом на Алеутской — с резными наличниками, где жильцы жаловались на "шаги по ночам"; доходный на Светланской — с внутренним двором, где ветер завывал особенно громко; и тот, что у порта, с запахом соли и ржавчины, где пропадали одинокие моряки. Лангелитье сдавал их дешево, но жёстко — договоры с штрафами и "правилами дома", которые никто не читал внимательно. Жильцы платили, но уходили редко — кто-то забывал ключи, кто-то "терял" вещи, а кто-то просто... исчезал.
Однажды ему пришлось обратиться к предсказателю, которых много было тогда в азиатском квартале Миллионка. Предсказатель отказался помогать мужчине, но, когда тот стал настаивать, согласился. Однако его согласие не означало, что он приступит к работе прямо сейчас. Ведь та просьба, с которой обратился Лангелитье, была иррациональна и отвратительна. Однако предсказатель был кое-что должен членам триады, к которым обратился Лангелитье, и поэтому предсказателю ничего не оставалось, как только выполнить свою работу.
Ну давайте ближе к сути. Господин Лангелитье был очень болен, надежды на излечение почти не было, хотя конечно был один способ излечения, но он был связан с потусторонним. Болезнь — чахотка в четвёртой стадии — пожирала его изнутри: лёгкие горели огнём, кожа пожелтела, ци угасала, как свеча в тумане. Врачи качали головами, а китайские травники шептали о "духах, что крадут дыхание".
Предсказатель велел господину Лангелитье явиться через 9 дней — именно столько времени нужно было предсказателю, чтобы подготовиться к ритуалу. Жёлтых табличек нужно было же готовить в количестве четырёх штук. Когда обратился к настоятелю из буддийских храмов-кумирен, тот отверг просьбу и даже выгнал предсказателя. Ибо то, что просил предсказатель, было омерзительным. Предсказатель по просьбе Лангелитье хотел вызвать голодного духа. Это был сложный ритуал и запрещённый в буддийских храмах. Предсказатель давно бы уже отступил, но помня о своём долге перед триадой, был вынужден довести всё до конца.
И вот этот момент настал. Господин Лангелитье явился в назначенный вечер. Ждали ночи, потому что голодные духи являются на призыв только ночью. Комната в подвале Миллионка — тесная, с алтарём из чёрного дерева, окружённым жёлтыми фу-таблицами, исписанными красными иероглифами: "Чжун Куй", "Изгнание э гуй", "Разрыв ци". В воздухе висел дым благовоний — густой, удушливый, с привкусом гнили. Предсказатель, в красном халате, с колокольчиком в руке, шептал заклинания на смеси маньчжурского и кантонского, постукивая по полу бамбуковой тростью. Сначала ничего не получилось. Вероятно, ни один дух не пожелал сомнительной сделки — ветер за окном лишь усилился, но без отклика. Потом наконец призыв был услышан.
Явилась старуха. Её душа была ещё не до конца мертва для мира, поэтому иногда её облик дрожал и менялся — превращалась в юную деву с чёрными косами или соблазнительную даму средних лет с глазами, полными голода. Но основа оставалась: сгорбленная фигура в рваном ханьфу, кожа пергаментная, глаза — зелёные провалы, клюка из кости в костлявой руке.
— Я здесь, — прошептал дух, голос — как шорох сухих листьев, с эхом в голове. — Я знаю, что ты хочешь. Но что ты отдашь взамен?
— Всё, что пожелаешь: деньги, драгоценности, всё, чем владею, — бери.
— Зачем мне твой хлам, — засмеялась старуха, оскалив беззубую пасть. — Мне нужны живые души, их ци, их страх!
— А где мне их взять? Я готов, только скажи!
— Чем ты владеешь кроме золота? — сморщилась дух, её тень удлинилась по стенам. — Мне пора, думай быстрее, а то съем тебя!
— У меня есть дом, даже не так — у меня есть доходные дома, и в них живут жильцы. Хочешь забрать дома с жильцами?
— Это разумное предложение. Ты отдаёшь мне дома навсегда?
— Да! Если ты остановишь боль!
— По рукам... — начала говорить старуха, но предсказатель перебил её с поклоном.
— Госпожа, так нельзя! Вы не можете жить вечно. Должен быть кинжал, который в конце концов отправит вас к создателю.
— Я знаю свои права! — закричала старуха, её облик вспыхнул — дева сменилась скелетом. — Не я пришла сама в голоде, а ты вызвал меня! Ты дал мне бессмертие сейчас!
— Тогда я сам сделаю кинжал! Вы согласны?
— Да. Только я не должна знать, где кинжал и когда вонзится в меня.
— Тогда завершим ритуал через три дня.
— Голод заставляет меня! — старуха погрозила пальцем, её клюка стукнула по полу — тук! — и ветер в комнате взвыл. — Но не надейся сохранить свою душу.
В комнате посветлело, старуха исчезла, оставив после себя запах плесени и пустоты.
— Господин, — предсказатель поклонился, вытирая пот, — дайте мне ключи от всех доходных домов, которые вы хотите передать голодному духу.
— Зачем тебе ключи, — удивился Лангелитье, кашляя кровью.
— Вам ключи больше не нужны, а я сделаю из них кинжал.
— Хорошо, когда я приду через три дня, я отдам тебе все ключи.
Ритуал обмена
Через три дня Лангелитье вернулся — ещё более больной, с глазами, полными тени. Предсказатель ждал в той же комнате, на алтаре — связка ключей от всех домов, позже переплавленная в кинжал: рукоять из чёрного железа, лезвие с гравировкой иероглифов, острое, как голод. Старуха явилась мгновенно — её стук эхом отозвался в стенах Миллионка.
— Пора, — прошептала она. — Болезнь твоя — моя.
Лангелитье обнажил грудь — кожа пожелтела, вены чёрные, как корни. Старуха приблизилась, её пасть раскрылась неестественно широко, глаза вспыхнули зелёным. Она не касалась — просто вдохнула. Болезнь, четвёртая стадия, чахотка, что разъедала лёгкие, вырвалась из тела Лангелитье чёрным дымом — густым, ядовитым, с привкусом гнили и крови. Гу хун морщилась, её лицо искажалось: дым был горьким, тяжёлым, не такой пищей, как свежая ци, но она жрала жадно, чавкая, вдыхая глубже. Лангелитье корчился — боль вернулась на миг, острее прежней, — но потом выпрямился, дыша свободно, ци полилась в тело потоком.
— Твоя часть выполнена, — прохрипела старуха, облизывая беззубые дёсны. — Теперь моя.
Она взмахнула клюкой — тук-тук-тук! — и эхо разнеслось по всем домам Лангелитье. В ту ночь жильцы услышали стук: в квартирах на Светланской, в подвалах у порта, на чердаках Алеутской. Двери открылись сами. Старуха не ходила — она была везде сразу, её голод разорвался сетью домов. Души жильцов — сотни — тянулись к ней чёрными нитями: крики, стоны, вспышки ци, что она глотала, морщась от избытка, но не останавливаясь. Ветер выл: "Есть хочу...". Дома теперь принадлежали старухе — её владения, её паутина, вечный источник пищи. Лангелитье ушёл исцелённым, но с клятвой в душе: "Жильцы будут приходить... всегда".
Она взмахнула клюкой — тук-тук-тук! — и эхо разнеслось по всем домам Лангелитье. В ту ночь жильцы услышали стук: в квартирах, в подвалах, на чердаках. Двери не открылись — но нити потянулись: тонкие, невидимые, высасывая ци по капле. Для остального мира жильцы ещё живы — ходят на работу, здороваются с соседями, но бледнеют день ото дня. Их глаза тускнеют, шаги тяжелеют, сон не приносит отдыха. Один за другим они будут уходить к старухе — кто ночью услышит стук и ответит, кто просто уснёт навсегда, мумией в постели. Дома теперь принадлежали старухе — её владения, её паутина, вечный источник пищи, где ци сочится медленно, как медленный яд. Лангелитье ушёл здоровый, но клятва повисла в воздухе: "Жильцы будут приходить... всегда, по одному".

Историческая справка о доме

До революции это был жилой особняк внушительного вида — двухэтажный кирпичный дом, стоящий на склоне холма, на земляной террасе, обрамлённой мощной каменной стеной. С фасада он производил впечатление почти средневекового замка: высокие, стройные формы, рельефный фриз над вторым этажом, зубчатый парапет и узкие окна с готическими дугами, как будто в камне замуровали английский или немецкий мотив. Стены были расчленены вертикальными поясками, углы обозначены пинтаклями — башнеобразными выступами, которые вдали делали дом похожим на замковую постройку.

Внутри особняк был тёплым, но парадным: высокие потолки, тёмное дерево на лестницах, полированные перила, несколько просторных комнат, куда заходил свет через большие окна, выходящие на улицу. Это был дом «купеческого покоя» — место, где живёт семья, приезжают клиенты, подписываются сделки, говорят о деньгах и о близком восточном мире, где всё ещё так много неизведанного и манящего. Фасад выглядел солидно, специально спроектирован, чтобы здание считали домом серьёзного человека, с важной историей и связями. Это был дом не просто «для житья», а для проживания в статусе — удачливый предприниматель, владелец крупной торгово-промышленной фирмы, жил здесь, как живут в домах, в которые потом десятилетиями будут заглядывать, думая: «Тут когда-то жил один из самых богатых людей города».

После революции дом национализировали: и фасад, и стены остались прежними, но жизнь внутри изменилась до неузнаваемости. В 1924 году здание передали в муниципальный жилой фонд и разделили на несколько квартир, фактически превратив особняк в коммуналку. То, что до того было семейными комнатами и кабинетами, теперь стало отдельными жилыми закоулками, где каждая семья цеплялась за своё пространство, часто деля комнаты и кухню на части. Лестницы, когда-то отражавшие шаги купцов, теперь слышали детский плач, шуршание тапочек, скрип уставших ступеней и приглушённые разговоры о хлебе и карточках. Окна, выходившие на улицу, закрывали занавесками, старыми тряпками, иногда одеялами, чтобы сохранить тепло. Внутри здания появилась хаотичная перепланировка: понадобились новые двери, проходы, коридоры, где-то добавили заново перегородки, где-то убрали старые стены — следы прошлой жизни просвечивали лишь в сохранившихся элементах: старом канделябре, древней плите в коридоре, выступах камня на лестнице.

В советское время, особенно в более поздние годы, в здании, по-прежнему известном как дом Лангелитье, жили простые люди: рабочие, учёные, служащие, пенсионеры. Дом потерял часть своего пафоса, но не своей тяжести — он по-прежнему был крупным, заметным, стоящим на террасе так, как будто помнит, что когда-то был чьим-то любимым особняком. Архитектура готического, замкового вида — ризалиты, пинакли, высокие окна — осталась, но теперь они были окружены линялыми стенами, задрапированными шторами и тяжёлой советской тканью жизни, которая не соответствовала тому, как дом был задуман в XIX веке.

Сейчас в нынешнем веке этот дом Лангелитье уже не является тем, чем был в прошлом. Он перестроен, отреставрирован, снаружи стал красивым памятником, внутри — смесью старого и нового. Одни части здания заняты офисами, другие — апартаментами, некоторые используются как коммерческие помещения. По фасаду проходит городская жизнь, как будто дом стал частью современного Владивостока, но в подвалах, в тёплых стенах, где-то всё ещё живёт старая история, которую новый ремонт не стирает.

Старуха, фактическая хозяйка дома

До революции среди жильцов дома Лангелитье ходила странная старуха. Её никто не звал официально, но все знали — она хозяйка. Она жила где-то внизу, в той тёмной части, что люди проходили мимо, как будто боялись взглядом задержаться на двери, за которой была её тень. Старуха всегда была сыта. В те годы, когда не было сегодняшней торговли, а только купцы и лавки, люди жили по правилу: «Не обманешь, не украдёшь — не проживёшь». В мире, где каждый день был борьбой, обман, воровство, жестокость, зависть — всё было ей пищей. Она собирала скверную энергию, кусочек за кусочком, и была сытой, как будто в её подвале всегда стояли полные мешки.

После революции и советских изменений старуха осталась в этих стенах. Но то время, когда люди могли воровать, обманывать, зная, что строго судить не будут, ушло. Советское время принесло новые законы, карточки, очереди, где люди стояли всю ночь, чтобы получить еду, и не всегда ради личной выгоды, как в прошлом, а, чтобы выжить. Люди стали жить более скромно, меньше красть, меньше обманывать, но старуха всё равно росла, хотя и не так уверенно. Её голод не уменьшился, а лишь изменил тон: теперь в её пищу входили зависть, обида, злость, ирония, и редкие, но острые вспышки несправедливости. В советское время все те, чьи души связывали её с домом, жили внутри его стен. Заведующая гастрономом занимала квартиру на втором этаже, продавец — комнату в коммуналке наверху, злая тетка — в дальней комнате, а мужчина с дочерью — в той части, где старые купеческие комнаты были перепланированы на маленькие кухни и тесные спальни. Все они входили в дом через одни и те же двери, поднимались по одним и тем же лестницам, слушали одни и те же скрипы, и шли в одни и те же подъезды, где ветер всегда шептал что-то, что не было похоже на случай. Старуха знала это. Она каждое утро слышала, как заведующая уходит на работу, проходя мимо двери, и её шаг был лишён сострадания. Каждый вечер она слышала, как продавец возвращается домой, усталая, равнодушная к людям. Каждый день она слышала, как склочная тетка кричит на соседей, и как ненависть в ней растёт, как растёт вода в реке. И она видела, как мужчина с дочерью возвращается домой, мужчина шел, держа дочь на руках, и его шаг становился тяжелее с каждым днём, словно он тянет за собой гирю, но не отпускает её. Все они были жильцами этого дома, и именно поэтому в тот день, когда в очереди возникла трещина, старуха смогла дотянуться до них — через стены, через полы, через воздух, что в их дыхании уже не был таким простым, как прежде.

История в гастрономе

Старуха была голодна. Очень голодна. Но в советское время люди в доме Лангелитье, как и везде в городе, в большинстве жили по-прежнему правильно. Они не убивали без причины, не воровали просто так, не обманывали ближних, держались за порядок, за номер в очереди, за честные слова. Была усталость, были тяжёлые времена, репрессии, войны, но в быту люди старались не переходить чёрту, не становиться злыми, потому что злоба кусала и жизнь, и душу. Старуха, живущая в глубине подвалов дома, не смела брать тех, кто жил по справедливости, и поэтому её голод тянулся годами, как чёрная нить, что постепенно тянет всё глубже.

Однажды, в середине этой спокойной, но тяжёлой жизни, в системе правил появилась трещина. В тот день люди снова стояли в очереди к гастроному, привычно протянув очередь с ночи. Холодный воздух был наполнен запахом моря, табака, тяжёлых одеял и надежды. Женщины и мужчины, взрослые и дети, стояли вместе, у всех была одна цель — получить продукты, которых всегда было мало. Заведующая гастрономом знала, что в этот день всё пойдёт не так, как обычно, но в её глазах не было ни страха, ни сомнения — только яркая уверенность, что система всё ещё работает на неё.

С давних пор она сговорилась с водителем машины, который возил продукты в гастроном. Каждая крупная поставка приносила с собой лишние ящики, которые «пропадали» из списка: масло, колбаса, сыр, мясо. Эта часть продуктов не проходила «проверку» с вечера, а отправлялась в другой, более элитный гастроном на другой стороне города, где жили люди, которые могли себе позволить платить дороже, но не стоять в очередях. Подруга заведующей, старая знакомая, обрабатывала товар, и они делили выручку пополам — в тишине, в тёмной комнате, где ни начальство, ни люди, не заглядывали. Заведующая привыкла считать себя умной, умнее системы, гордилась, что пользуется системой, а не страдает от неё. Она получала лишние деньги, но на улице продолжала улыбаться, говорить «нормально», и не чувствовать вины, потому что её вина была спрятана внутри.

Сегодня всё было почти как вчера, только ветер в доме Лангелитье казался тяжелее, словно он заранее знал, какой дневной ритуал принесёт старухе. Когда машина с продуктами подъехала, часть ящиков, как обычно, «исчезла» из списка — но не совесть была виновата, а рука, привыкшая ставить лишние подписи. Машина уехала, оставив за собой лишь тихий, невидимый след, а очередь уже растянулась вдоль дома, как живая лента, то распрямляясь, то свиваясь как змея. Люди молчаливо терпели, потирая руки, говоря о детях, о работе, о том, какое завтра будет.

Заведующая вышла в дверной проём, на мгновение посмотрела на толпу, словно прикидывая что-то, но в глазах ее не было сострадания, только удовлетворение и небольшая усталость от собственного воровства, которое она не называла воровством, а называла «делом». Она произнесла: «До закрытия час. Осталось немного продуктов. Остальные еще не разобрали, лежат в ящиках. Так что, не всех сможем обслужить». Слова эти повисли в воздухе, как нож, едва прижатый к горлу. Слышались тихие, недовольные возгласы, потом замолчали — люди привыкли не спорить вслух, а лишь вздыхать.

Заведующая сделала паузу, словно давая этим словам осесть в сознании, и добавила ещё спокойнее, чем в начале: «В первую очередь продукты получат те, кто ближе к прилавку». Звучало это как официальное объявление, а не как её личное решение, словно всё уже было записано в уставе, которого в действительности не существовало. В толпе заметались взгляды, все смотрели друг на друга с подозрением, понимая, что в этих словах скрыт грустный порядок, который выберет, кто сегодня сытый, а кто завтра голодный. Заведующая повернулась и вошла обратно в магазин, не оглядываясь, не дожидаясь ответа — ей не нужны были вопросы, только порядок, в котором она могла бы спокойно забрать свою долю.

Очередь двинулась вперёд, медленно, как старый механизм, не спеша, но не отступая. Следующим в очереди был мужчина с маленькой дочерью. Девочке было года два, три, но она не выглядела на свой возраст — тонкие щёчки, волосы, спутанные от сна и тяжёлого дня, и взгляд, ещё не потускневший от городских будней, но уже пугающийся высоких голосов из очереди. Отец с ней в очереди стоял почти с утра, из-за того, что у него не было никого, кто мог бы оставить ребёнка дома. Жена его умерла год назад, забрав с собой всю лёгкость в доме, и оставила его одного с дочерью, которую он теперь вынужден был кормить, носить, защищать. Мужчина работал, но денег не хватало, и он не мог позволить себе дорогие продукты — он должен был стоять в очереди, чтобы ребёнок не остался голодным, как это частенько бывало в прошлом, когда он не успевал выстоять очередь. Он стоял в очереди весь день, встал туда ещё до рассвета, пряча девочку под свое пальто, молча обнимая её, поддерживая, когда она начинала плакать от усталости. Он говорил: «Скоро! Скоро ты будешь есть! Скоро закончится день». Но ребёнок, уставший, плакал тихо, как будто понимал, что эта очередь — не только о еде, а о чем-то большем.

Когда очередь подошла к двери, мужчина с дочерью достал из кармана руку и посмотрел на номер, записанный на ладони, сжал аккуратно ладонь в кулак, чтобы число не стерлось, и подошёл к прилавку. За стеклом лежали последние ломтики колбасы, масло, куски сыра, и всё это так пахло, что людей в очереди пробирало. Мужчина встал у прилавка, держа на руках дочь, чувствуя, как тяжка её головка на плече. Продавец, худая девушка с усталыми, полусонными глазами, подняла взгляд. На её лице не было интереса, только привычка — ещё один человек в очереди — не более чем часть её рабочего дня.

«На двоих, пожалуйста», — тихо попросил мужчина, глядя на ребёнка, которая с усилием держала глаза открытыми, пытаясь что-то понять в этом мире. Продавец мельком взглянула на него, потом на ребёнка, и медленно отвела взгляд, будто видела в этой просьбе слишком много. «Нет», — сказала она, не особенно громко, но достаточно твёрдо, чтобы в сердце мужчины что-то треснуло. «На одного». «Почему? — не выдержал он, чувствуя, как в груди поднимается не только усталость, но и горечь. — Я стоял в очереди всю ночь, как и все вы. Она тоже голодна». Он произнёс это, смотря в глаза продавцу, словно требуя ответа, но в их взглядах не было ничего, что можно было бы понять.

«Ребёнок мал, — ответила продавец, словно зачитывая невидимый устав. — Ему хватит молока. Никаких исключений». Её голос звучал так, как будто она уже давно отучилась сочувствовать, и каждое слово — как удар молота по стеклу. Мужчина почувствовал, как в нём поднимается злость, но он сдержался. Не хотелось кричать в очереди, где каждый понимал свою боль, но не хотел делить её. «Она ест как взрослая, кроме молока и каши ей требуется и другая еда — ответил он, уже громче, видя, как в очереди поднялся ропот. — Она ела до сих пор, как все мы. Я не прошу много. Я стоял всю ночь. Дайте, пожалуйста, хотя бы на нас двоих».

Слова его звучали искренне, но в толпе раздался хриплый голос тетки, которая уже давно ждала подходящего случая. Это была злая тетка, стоявшая в очереди тоже с ночи. Её глаза были выжжены ненавистью, потерянным временем, и обидой на весь мир. Ей каждый раз казалось, что в очереди её не замечают, что ей не дают, что все получают больше, а она — меньше. Она вышла вперёд, как будто проткнула очередь, и закричала: «А вот тебе, не дадут! Ты пришёл с ребёнком, значит, ты не такой, как все? А как же наши дети, которые сидят одни дома и тоже ждут еды? Твоя баба родила лишний рот, значит терпи». Её голос был резким, скрипучим как пила, и полным злости, которая, как будто, давно требовала выхода.

Мужчина повернулся к ней, уже не сдерживаясь, и ответил: «Лишний рот? Она не лишняя, она дочь. Я не обязан отдавать её еду, чтобы вы успели съесть всё». Тетка, услышав это, ещё больше распалилась. Её глаза стали ещё более острыми, голос — ещё жёстче. «Ты не понимаешь! — закричала она, словно в её словах закончилось всё, что можно прощать. — Мы стояли ночь, а ты пришёл с детворой, как будто ты особенный!» Её слова ударили по толпе, как плетение по спине. Кто-то поддержал её, кто-то осудил, но никто не сделал шаг вперёд, чтобы вмешаться.

Спор между ними разгорелся, голоса поднялись, губы сжались, взоры стали острыми. Продавец, стоя за стеклом, чувствовала, как в воздухе накаляется атмосфера, но не хотела брать ответственность. Она могла бы сказать: «Даю на двоих», но в её усталости уже не было места милосердию. Она повторила: «Никаких исключений. Только на одного». Её слова звучали как приговор, без особых интонаций, но с тяжёлым смыслом.

Тетка, услышав это, вспыхнула, словно в ней наконец нашлась причина, по которой можно было ударить. «Вот! — закричала она, оказавшись у мужчины вплотную. — Вот видите?! Она не даст! Пусть он уходит с ребёнком! Пусть остаётся без продуктов на этот лишний рот! И вообще, покажи, кто там у тебя, может ты куклу принес! Что-то ребёнок слишком тихий». Тетка подскочила к мужчине, уже не спрашивая, уже не просила, а попыталась вырвать ребёнка у него из рук. «Дай его! Дай, посмотрю, тебе говорю! Ты слишком много хочешь!»

Мужчина, не ожидая такого, оттолкнул её, хотя в это же время его руки, держащие дочь, невольно ослабили хватку. Ребёнок, из-за резкого движения, соскользнул вниз, и его тело, уже истощённое голодом и усталостью, не удержалось в отцовских руках. Тонкий силуэт девочки вылетел вперёд, описав короткую дугу, и ударился о холодный бетон. Звук был тихим, но режущим, словно в воздухе лопнула невидимая нить, связывавшая их мир. Ребёнок упал, издав короткий, прерывающийся всхлип, после которого дыхание оборвалось. Глаза её закрылись, ресницы затрепетали, и тело обмякло, как тряпичная кукла, от которой вытащили нитку.

Мужчина, ощутив внезапную пустоту в руках, инстинктивно наклонился вниз, пытаясь подхватить то, что уже нельзя было подхватить. Он увидел, как дочь лежит на бетоне, безвольно, словно из неё выкачали весь воздух. «Катя! Катенька, девочка моя, поднимись! — крикнул он, но голос сорвался, превратившись в хриплый, безумный звук, который больше походил на боль, чем на слова. Он опустился на колени, обнял ребёнка, тряс её, теребил щёки, шептал, каждое слово превращая в мольбу: — Живи, живи, Катенька, пожалуйста, не оставляй меня, я не хочу, не бросай меня!» Но дыхания не было. Ребёнок, который до этого так упорно боролся за жизнь, просто её потерял — как свечу, что погасла, и не оставила после себя ничего, кроме тени.

Толпа вокруг замерла. Где-то в воздухе послышался чей-то всхлип, кто-то перевёл дыхание, но никто не сделал шаг вперёд, чтобы помочь — хуже того, кто-то даже отступил, словно страх, что распространялся в очереди, казался заразным. Старуха, наблюдая за всем этим из тени, почувствовала, как в мире что-то лопнуло, как будто в самую тонкую, но самую важную часть системы ввели тонкий конец ножа. Вот он — тот момент, когда заведующая, сухо отдав приказ, обрекла людей на голод, продавец, повторяя твёрдые слова, отказала в последней капле сострадания, склочная тетка, вырвав ребёнка, сама нанесла удар, а мужчина, несмотря на любовь, не смог удержать свою дочь в этом мире.

Старуха потянулась к телу ребёнка, пытаясь втянуть в себя его душу, но встретила сопротивление — не смогла взять маленькую, но яркую искру, что не хотела превращаться во тьму. Эта искра зажгла тонкий, но упрямый луч света, и Старуха почувствовала, как её собственная тень отступает. Ребёнок ушёл не к ней, а к свету — к той части мира, где мать ребёнка, утраченная год назад, словно вытянула руку, и забрала дочь. Старуха не смогла забрать ребёнка, но остальных — их она могла забрать.

В ту же ночь, когда очереди иссякли, а город погрузился в усталый сон, в доме Лангелитье, где жили все эти люди, старуха начала свой ритуал. Заведующая, лёжа в своей квартире, внезапно почувствовала, как кто-то давит ей на горло, и задыхалась, пока не погрузилась в мёртвую тишину, не оставив после себя ничего, кроме кубышки, набитой деньгами. Продавец, вернувшись в комнату, не успела раздеться — тень её удлинилась, обвилась вокруг шеи, и она упала, её крик был слабым, но никто не услышал. Склочная тетка, на следующий день не вышла из дома, не критиковала прохожих сидя на лавочке, не появилась в подъезде — слухи шептали, о чем-то жутком, что произошло со склочницей, но подробностей не было.

А мужчина, оставшийся один в мире, где больше не было дочери, выглянул в тёмное окно, на тёплые дома, где тени были гуще, чем обычно, и шагнул в окно, думая, что идет к дочери. Старуха насытилась теми, кто по праву заслужил её внимание — троих, чьи души были тяжёлыми: воровка, равнодушная, и убийца. Но отец стал для неё десертом, как обильный ужин, где всё уже съедено, но остается последний кусок, что не уходит к свету. Самоубийство — это десерт, душа, которая никогда не дойдёт до света, а будет вечно вращаться в тьме, как часть вечного ужина для старухи.

Дальше была тишина, которая осталась в доме после ночи. Старуха, насытившись, замолчала. Её стук в подвале стал тише, словно она утолила голод, но не убрала его полностью — только отодвинула на время, вглубь, в те тёмные комнаты, где в стене до сих пор видны старые трещины, оставшиеся от другой жизни.

На улице у дома Лангелитье снова собрались люди. Те же очереди, те же номера, те же руки, что записывают цифры на ладонях. Они не подозревают, что в тех самых стенах, где стоял мужчина с дочерью, где продавец произносила «никаких исключений», и где злая тетка кричала, спряталась теперь ещё одна история, которую никто не может рассказать, потому что все, кто мог — уже ушли. Ребёнок ушёл к свету, но его тень всё ещё стоит в очереди — маленькая, прозрачная. Кто-то из той очереди мельком увидел девочку, которая улыбается, и держит руку матери, и шагает вперёд, удаляясь от тьмы, в которую попал мужчина, выбравший путь, что не приводит к свету. Мужчина, выбравший самоубийство, теперь в тёмном коридоре, где шуршат его шаги, плывёт вдоль стены, без надежды, без света. Старуха иногда приходит за ним, чтобы напомнить, что он её десерт, её завершение трапезы, и что в его истории нет пути обратно.

В доме Лангелитье теперь каждый новый жилец, думая, что просто снимает комнату, не подозревает, что в этом доме жила семья, что заведующая, продавец, злая тетка, мужчина и ребёнок остались в памяти дома, и что каждый раз, когда в очереди кто-то кричит, кто-то обманывает, кто-то нападает, старуха вспоминает, как в тот день пришёл наивысший звездный час — и как свет ушёл с ребёнком, а оставшиеся стали для неё частью вечного ужина.

Запрет от голодного духа

Добрый день, мои любимые друзья, мои любимые читатели.
С вами сейчас говорю я, автор этой книги. Когда я начинала писать эту книгу, я думала, что буду строить главы как обычно, по накатанной схеме. То есть так, как учили меня в университете и так, как я пишу уже много лет.
Однако вчера что-то пошло не так. Написав вчерашнюю главу про гастроном, нечистую на руку заведующую гастронома, равнодушного продавца, склочную тётку из очереди, а также про несчастного отца и, в конце концов, про старуху — голодного духа, — мне стало плохо. Плохо стало ещё в процессе написания.
Вчера был 1 мая, солнечный день, но, когда я писала ту главу, у меня было такое ощущение, что в комнате потемнело. Это уже не в первый раз, когда я настолько погружаюсь в сюжет, и сюжет начинает менять мою жизнь. Если бы я вам рассказала об этом, вы бы поверили мне? Впрочем, мне не важно, поверите вы или нет. Самое главное, что это правда.
С чего же начать? Ну, я, пожалуй, начну сначала — с первого рассказа, который я сочинила. Тогда я училась в первом классе. Напротив, школы был сквер, буквально через дорогу. Сейчас там огороженная территория, там тренируются спортсмены. Да, конечно, я не могла тогда записывать свои истории, но сочинять и рассказывать, конечно, могла уже и тогда.
Так вот, в тот день после уроков я и мои друзья отправились в сквер. Мы играли в секретики — это такая игра, когда закапываешь какую-то мелкую вещь, покрываешь её фольгой, а сверху кладёшь стёклышко. И только после того, как эта конструкция оказывается в разрытой ямке, можно закапывать всё обратно, но обязательно нужно оставить отличительный знак.
Помню, у нас была такая игра — найди секрет друга. Я проиграла. По правилам игры нужно было выполнить желание. Желанием моих друзей было, чтобы я сочинила историю. Я выполнила условия игры. Насколько я помню, я всегда сочиняла истории, но это был первый раз, когда я рассказала своим друзьям историю, которую только что сочинила.
Я не помню сюжет, зато помню выражение лиц моих друзей. Вероятно, это была страшная история. Но самым странным в этой истории было то, что солнечный день вдруг померк. Нет, солнце светило, тучек на небе не было, но ощущение, что тьма вдруг сгустилась, посетило не только моих друзей, но и меня саму.
От моего рассказа, который я придумала на ходу, моим друзьям стало страшно, и они разбежались в разные стороны, то есть отправились по домам. Но самое странное в этой истории было то, что страшно стало и мне самой. Это был тот первый раз, когда мои друзья и я сама почувствовали силу придуманной истории.
Второй случай, связанный с сочинением истории, произошёл совсем недавно, четыре года назад. Тогда я писала книгу «Корейская любовь». Я была тогда так вовлечена в сюжет, так сопереживала героям, так внимательно прислушивалась к их голосам, которые сама же и придумала.
Книга получилась стандартной: не большой, но и не маленькой. Ну, мы же с вами знаем, что самое главное в книге — это не размер, а то, чем книга наполнена.
Так вот, в тот день в четыре часа вечера я поставила финальную точку. Книга была закончена. Я недолго возилась с редактурой, а потом пришло время отправляться домой. Я сидела в автобусе, расслабленная, с полузакрытыми глазами. Мне было немножко жаль, что история страсти и влюблённости подошла к концу.
Автобус поскрипывал, мои глаза были закрыты, но через веки я чувствовала солнце, которое светило через окно. Так я ехала около пятнадцати минут, и тут вдруг произошло чудо. На экране перед моими глазами появилось огромное сердце. Вероятно, это герои моей книги передавали мне таким образом привет.
Сердце светило мне недолго — секунд пятнадцать или тридцать, а потом исчезло. Интересная история, правда? И хоть я до сих пор не верю, что это было на самом деле, это было.
А сейчас я беру вас за руку и веду к третьей истории, которая произошла вчера. Я писала текст про очередь к гастроному. После того как текст про старое привидение, голодный дух, был написан, в комнате сгустились тени.
Я уже говорила, что вчера был великолепный день, светило солнце. Но когда я поставила точку после последнего предложения, в комнате ощутимо потемнело. Мне стало тревожно. Что-то неосязаемое вчера вошло в мою комнату после того, как я рассказала вам историю, которую, вероятно, не должна была рассказывать. Но, с другой стороны, а почему бы и нет? Это моя история. Я сама её сочинила, взяла из воздуха или откуда-то ещё.
Но, вероятно, всё не так просто. Откуда-то ведь эти истории приходят? Я не ощущала физического дискомфорта, у меня ничего не колотилось и не болело, это было что-то другое, что-то, чему я, наверное, не смогу подобрать описание.
Я легла спать. Но проснулась от ощущения ужаса. И опять же мне не было физически плохо, мне было страшно. Было ощущение, что в комнате я не одна. Моя комната, где я сплю ночью, всё время освещена городской иллюминацией. Но в эту ночь тени плавали по комнате и иногда закрывали окно. Несчётное количество пробуждений измучило меня.
И вот здесь ко мне обратились. Это не был голос — я никогда не слышу потусторонние голоса. Это было что-то другое. Мы, люди, знаем очень мало о способах передачи мысли от потусторонних существ.
Если коротко, то те, кто принёс мрак в мою комнату, запретили продолжать писать эту книгу. А жаль. У меня в голове было ещё несколько историй про дома, отданные в бессрочное пользование голодному духу от Лангелитье.
Я успела вам рассказать только несколько частей книги: начальную историю, которая происходит в наши дни; историю, которая произошла в конце XIX века; а также вчера я написала третью историю — историю про гастроном, где погибла маленькая девочка. Но, однако, это всё. Больше историй не будет.
Лангелитье был реальным человеком, у которого действительно было несколько доходных домов. Это были дома, которые сдавались внаём. В архивах города известно только про два дома, но домов Лангелитье было гораздо больше.
Финал этой истории остаётся открытым. Я не знаю, сколько будет жить старуха — голодный дух, которую вызвал Лангелитье. Я не знаю, кто является хранителем кинжала, который оборвёт призрачную жизнь голодного духа. Может быть, если не боитесь, вы можете продолжить эту историю, написать её конец или, может быть, продолжение, а я не буду.
Вчерашняя ночь была очень жирным намёком. Я отдаю отчёт своим словам: может быть, вам покажется, что это слова свихнувшейся писательницы, которая настолько погружается в свои выдуманные миры, что думает, будто её герои могут управлять реальной жизнью. Всё может быть. Скорее всего, это нервы и моё слишком буйное воображение. Но продолжать эту книгу я не буду.
Старуха — голодный дух, которая запретила мне рассказывать дальше истории про дома, которыми она управляет от имени Лангелитье, — кое-чем поделилась. Я спросила её, кем она была при жизни. Ответ я не сразу поняла. А когда поняла, то спросила, могу ли я пересказать его вам, мои читатели.
Голодный дух — старуха, которая иногда превращается то в девочку, то в прекрасную женщину, — разрешила мне рассказать её историю. Её история началась много веков назад. Девочка, потом прекрасная девушка, была дочерью знатного семейства. Был набег, была жестокость, и когда вся её семья погибла, девушка стала рабыней.
Она попала в семью старой колдуньи. Старая колдунья была отвратительным существом. Горожане часто обращались к старой колдунье, и в мошне у неё обиженно звенели деньги. Это и давало ей возможность покупать рабов и рабынь. Наша героиня тоже стала рабыней у гадкой колдуньи. Но неожиданно оказалось, что девушка имеет дар. И этот дар встал поперёк горла грязной колдуньи.
Простите, моему голодному призраку тяжело всё это вспоминать. Что же делать? Могу посоветовать: можете включить воображение, чтобы узнать, что произошло с этой девушкой дальше.
Но что бы ни было с ней дальше, истина такова: девушка погибла и, из-за несправедливости, стала голодным духом. Та, которая в прошлом была девушкой-рабыней, и была именно тем голодным духом, который откликнулся на призыв Лангелитье.
Собственно, это вся история. Я не люблю истории, которые заканчиваются моралью, не люблю поучать своих читателей, но вы должны понимать, что сейчас командую парадом не я. И вот что говорит голодный дух: живите правильно, не обманывайте, не крадите и не убивайте, и тогда голодный дух вам не страшен. Он питается только теми, кто живёт неправильно, кто приносит боль окружающим и самому себе.
Голодный дух поделился со мной кратким описанием домов, которыми владеет до сих пор домовладелец. Но я вам не расскажу, где находятся эти дома. Лангелитье был реальным человеком. Когда я начала писать эту книгу, я ничего не знала о Лангелитье, я знала только, что он действительно жил во Владивостоке. На заре появления города Владивостока действительно был такой предприниматель.
Вчера я залезла в поисковик и решила прочитать его краткую биографию. Каково же было моё удивление, когда я узнала, что Лангелитье действительно умер молодым. Он был болен, умер молодым, но оставил своей жене и многочисленным детям большой капитал и доходные дома, которые построил. То есть, если исходить из сюжета моей истории, голодный дух спас Лангелитье от одной болезни, но вскоре он заболел опять и скончался.
Существует такой миф: даже если дом снесён и на его месте построен другой, тёмные сущности никуда не деваются. Так что, мои дорогие друзья, живите правильно и не надо бояться того, что ваш дом находится там, где когда-то находился доходный дом предпринимателя Лангелитье. Живите счастливо, по совести и хорошо! С началом мая вас!

А я, с вашего разрешения, начну завтра другую историю — более весёлую и у которой нет такой печальной предыстории.