Мыльная Опера

Мыльная Опера

В Израиль Блохи прибыли налегке. К переезду готовились долго и основательно – не на время уезжали – насовсем. Старьё с собой брать не хотелось, новьё в их родном провинциальном городке днём с огнём не сыскать. Особых ценностей у молодой семьи не было, но памятных вещей навалом: бабушкина скатерть, мельхиоровые ложки, подаренные в день их свадьбы, альбомы с фотографиями и прочая милая сердцу ерунда. Кроме неё, надо было взять с собой и более необходимые вещи – попробуй реши, что уложить в два больших, купленных по этому случаю чемодана.
Но в конце концов, всё как-то упаковали, еле застегнули, еле допёрли до стойки регистрации и сдали в багаж.  И кто его знает, куда подевались эти два здоровенных баула. В аэропорту обещали с этим делом разобраться и дать им знать как только так сразу, ну а пока Блохи остались с ручной кладью – дорожной сумкой среднего размера, в которой было исключительно Сашкино шмотьё и плюшевый медведь, без которого он наотрез отказывался спать. Так или иначе, а переодеться, омыв дорожную пыль по прилёту, им было не во что.
Провожая их в путь-дорогу, родина великодушно разрешила взять с собой по сто баксов на каждого. Их было трое – Миша, Марьяша и Сашка – итого, триста долларов, которые были потрачены на покупку одежды и обуви в первое же утро по прибытии.
Историческая родина поступила более гуманно, выделив Блохам так называемую «корзину абсорбции» - сумму, достаточную, чтобы не помереть с голоду в первые полгода, плюс «сохнутовский набор», состоявший из двух односпальных кроватей, постельных принадлежностей, стола и двух стульев. Всё это добро им привезли с доставкой на дом и сгрузили перед дверью снятого наспех жилища, назвать которое квартирой язык не поворачивался.
Для какой цели строился когда-то тот длинный низенький барак, поделённый на несколько секций, сказать было трудно, но к моменту заключения договора с хозяином этой лачуги, в ней хранились его старые велосипеды, садовая утварь и прочая дребедень. Дребедень он перепрятал в какое-то другое место, грабли и лопаты вынес на свежий воздух и поставил у входа под навесом, а велосипеды продал Блохам по дешёвке, после чего удалился восвояси, оставив их разбираться с немыслимого размера тараканами, коим не было числа. Мише с Марьяшей пришлось потратить весь день на истребление этих монстров, после чего они, наконец, смогли торжественно затащить в воняющую «Зоо-кумарином» халупу свой новенький «сохнутовский набор». Всё распаковали, расставили по местам и стали жить. Спали вповалку, сына кормили отдельно – на двух стульях втроём не усядешься. Чуть позже купили третий и притащили для Сашки низенькую тахту.
Через неделю познакомились с соседями одесситами, снимавшими такой же сарай с другого конца всё того же барака. Это были тётя Лора, дядя Рафа и их весьма неуклюжий в общении, неразговорчивый сын, уже лысеющий, но всё ещё не женатый.
Тётя Лора явилась под вечер с куском фаршированной рыбы на блюдце, окинула взглядом их скромную обстановку, спросила:
— А вы евреи?
Миша с Марьяшей дружно закивали: мол, евреи, а как же — вот вам крест.
Тётя Лора задержала взгляд на каждом из них, остановилась на Марьяшином лице, изучила её светлые, цвета прикаспийских барханов, кудри и вынесла вердикт:
— С такими лицами евреям можно было спокойно оставаться в России.
Марьяша переложила рыбу на другое блюдце, освобождая соседкину посуду, а Лора тем временем успела заглянуть в каждый угол, проверить состояние санузла и, кажется, осталась довольна.
Уходя, она спросила:
— Письма на родину пишете?
— Конечно, — сказала Марьяша, — пишем. Буквально через день.
Лора неодобрительно покачала головой:
— Каждая марка — сорок восемь агорот. И это ещё не считая бумаги и конвертов.
Переезд в Израиль напугал тётю Лору настолько, что ей стало казаться, что как только их «корзина абсорбции» иссякнет, их семью ждёт голодная смерть. Экономили буквально на всём – письма в Одессу Лора писала редко, на обратной стороне банковских квитанций, выплёвываемых банкоматом всякий раз, когда со счёта снимались деньги. «А что, - оправдывалась она, - пусть знают, что мы тут не жируем.»
Как-то раз, заглянув к ним вечером по какому-то делу, Миша не сразу увидел эту троицу в потёмках. Сориентировался по стуку вилок о тарелки – одесситы ужинали. Прямо так, во мраке – экономили электричество.
У Миши с Марьяшей экономить не получалось. Они попросту не знали, как это делается. К тому же, ребёнку требовались игрушки, сладости и прочие мелочи.
Однажды в продуктовой лавке Ицика, где они обычно отоваривались из-за того, что хозяин худо-бедно говорил по-русски и его можно было о чём-то спросить — он навязал им внушительную, промышленного размера жестянку кетчупа вместо обычной пластиковой бутылки, которую они собирались взять.
— Это вам не выгодно, — проскрипел Ицик.
Маленький, тщедушный, он носил чёрную кипу, непонятно как державшуюся на лысой макушке. Он мгновенно подсчитал в уме нетто, брутто и цену и выдал им точные цифры.
— Это вам не выгодно, — повторил он ещё раз.
И чёрт их дёрнул согласиться.
Дома банку открыли, взяли ровно столько, сколько нужно было для пары сосисок, и обнаружили, что оставшиеся несколько килограммов им просто некуда деть. Кетчуп пришлось расселять по кастрюлям, контейнерам и полиэтиленовым пакетам, пока он не оккупировал всё свободное пространство холодильника, и всякий раз, открывая дверцу, Миша произносил скрипучее «это вам не выгодно».
С работой в Нагарии было туго. Но пока Мише с Марьяшей было, чем себя занять – они ходили в ульпан, учили иврит. И так продолжалось около месяца, пока Марьяше не улыбнулась удача – её взяли на работу в рекламно-производственную компанию.
Фирма занималась наружной рекламой и полиграфией, делала всё: от визиток до неоновых вывесок и находилась в заводском помещении за пределами города. Марьяше предложили попробовать делать панно из цветного синтепона, которые потом отправляли под пресс. Опыта в этом деле у неё не было, но фантазии и мотивации — хоть отбавляй.
На работу Марьяше приходилось мчаться со страшной скорость на велосипеде, убегая с последнего урока в ульпане. На обед времени не оставалось. Хорошо, если утром она успевала соорудить себе какой-нибудь бутер, который заглатывала уже по прибытии.
Но её всё устраивало. Особенно полная свобода и возможность творить в одиночестве. В её распоряжении была большая комната, в которой внавалку лежали рулоны синтепона всех цветов и оттенков, а рядом находилась небольшая кухня, где в углу на мраморной столешнице с врезной мойкой всегда имелся чайник для общего пользования, банка растворимого кофе, сахар, а в углу, в небольшом холодильнике, обычно стояла картонка с молоком.
Работала Марьяша с полудня до вечера. Иногда увлекалась так, что спохватывалась только когда босс сообщал ей, что время закрывать «лавочку».
Случилось, что в тот день она не успела ни позавтракать, ни сделать себе ланч. Примчалась вовремя, но из-за контрольной в ульпане задержалась, и потом крутила педали с удвоенным энтузиазмом, чтобы не опоздать.
После такой нагрузки желудок требовал компенсации так настойчиво, что его недовольное урчание было бы слышно всем, кабы не классическая музыка, — какая-то опера, гремевшая на весь завод.
К концу дня Марьяша решила обмануть голод ещё одной чашкой кофе. На кухне никого не было. Она вскипятила воду, насыпала кофе, добавила сахар и открыла холодильник — молока не было. Фанатом растворимого кофе, а чёрного тем более, Марьяша не была. Но выбора не оставалось.
Она заглянула в шкаф — сухого молока тоже не оказалось. Зато, рядом с чайником стоял белый пластиковый контейнер, похожий на сметану или йогурт. На крышке — иврит и картинка лимона с листиком. Несмотря на занятия в ульпане справа налево Марьяша читала с трудом. Проще было просто открыть, посмотреть и понюхать.
Внутри была светло-жёлтая кремообразная масса. Пахло приятно — лимонно-ванильно. Желудок тут же подал знак.
«Ну раз стоит на кухне, значит можно», — подумала она, ополоснула ложку, зачерпнула с горкой и отправила в рот.
Марьяша не сразу поняла, что произошло — только когда проглотила. Проглотила и тут же почувствовала сильное послевкусие мыла – крем оказался средством для мытья посуды. И тут началось! Желудок замолчал на секунду, будто задумался о смысле жизни, а потом резко возразил и принялся отчаянно спазмировать. Полная с горкой ложка химии полезла обратно, вверх по пищеводу.
Усилием воли Марьяша попыталась побороть рвотный рефлекс. «Надо чем-то запить», — подумала она и залпом, обжигая язык и глотку, влила в себя чёрный сладкий растворимый кофе, в котором тут же растворилась порция моющего средства. К лимонно-ванильному добавилось ещё и кофейное. Марьяше стало совсем нехорошо. Она попыталась успокоить нутро холодной водой из-под крана. Не помогло.
Надо было бежать в туалет, но единственная кабинка находилась в самом конце длинного коридора и наверняка была занята. Перспектива того, что её могло вывернуть на глазах у коллег по цеху, не воодушевляла.
Снаружи раздались чьи-то шаги. Марьяша метнулась обратно в комнату, где работала, повалилась на рулоны синтепона, зарылась в них лицом и приготовилась умирать. Желудок отчаянно конвульсировал, не желая держать в себе мыло. Надо было вставать и бежать. Она заставила себя вскочить на ноги, рванула к ступенькам, ведущим во двор, вскочила на свой велик и помчалась вдоль по шоссе.
Она успела отъехать на безопасное расстояние, прежде чем её догнало. Марьяша ужом заползла в придорожную канаву, где её буквально вывернуло наизнанку. Из неё, как из огнетушителя, пёрла густая белая пена. По лбу катились крупные, как израильский виноград, капли пота.
Потом она просто сидела и пыталась понять, как что-то настолько красиво упакованное, похожее на десерт и так восхитительно пахнущее, может быть настолько несъедобным.
Воды, всё это запить или хотя бы прополоскать рот, не было. Дальше валяться в канаве не было смысла – по шоссе, хоть и изредка, но пробегали машины. Мог проехать и кто-то из сотрудников. Спотыкаясь, она кое-как дотащилась до своего велосипеда и, икая мыльными пузырями, продолжила свой путь домой.
Смеркалось. По обе стороны от дороги мелькали низкие банановые пальмы каких-то сельскохозяйственных угодий. Впереди уже горел огнями приморский городок. В нём жили люди, которые свободно читали на иврите и никогда не пробовали мыло на вкус.