Ниновка далёкая и близкая. Глава 99

 

Всех девчат, кто не смог увернуться, увозили в Германию в конце сентября  1942 года.

Подогнали телеги к комендатуре ранним утром — туман с Оскола ещё не поднялся, стоял над рекой белой стеной. Из двадцати семи по списку нашли девятнадцать.

Иван начал составлять список за две недели до того, как комендант об этом попросил.

Это была его манера — приходить с готовым ответом раньше, чем задан вопрос.

В колхозные времена он так же делал: являлся к председателю не когда вызовут, а когда нужно, с цифрами в тетради, с именами, с выводами. Председатель привыкал к нему, начинал доверять. Потом оглядывался — и понимал, что уже зависит.

С комендантом вышло так же.

Обер-лейтенант Вайс принял его в бывшем доме сельсовета, где теперь пахло сигарами и немецким сапожным кремом. Иван положил на стол сложенный вчетверо лист и встал прямо, руки по швам — он где-то видел, что немцы это ценят. Вайс развернул лист, пробежал глазами. Поднял взгляд.

— Сколько?

— Двадцать семь, — сказал Иван через переводчика. — Все от шестнадцати до тридцати пяти. Здоровые. Без малых детей. Я проверил.

Вайс кивнул и снова посмотрел в список. Иван смотрел на его руки — холёные, с коротко стриженными ногтями — и чувствовал знакомое тёплое чувство, которое приходило всякий раз, когда он делал что-то правильно и это замечали.

Список он составлял не торопясь, с удовольствием.

Ходил по улицам, заглядывал через плетни, здоровался, останавливался поговорить. Люди ещё не вполне понимали, чего от него ждать, и отвечали — по привычке, по-соседски. Говорили лишнее.

Настю Воронову он вписал на второй день. Он знал эту семью давно. Мать — вдова, двое детей, огород, коза. Никакого хозяйства, никакого веса в селе. Таких не станут защищать. За таких не придут жаловаться в комендатуру. Настя была здоровая, крепкая, восемнадцать лет — именно то, что нужно.

Он написал её имя ровным почерком и перешёл к следующей строке.

Вписал Машу Литовченко с Центральной улицы.

Потом Галю Дьякову.

Потом сестёр Остроуховых — обеих сразу, Нину и Веру, потому что обе подходили по возрасту и жили вместе, что удобно.

Всего таких строк было двадцать семь.

Трудность была одна — те, кого уже спрятали.

Иван знал: некоторые матери давно всё поняли и давно приготовились. Паспорта закопаны, дочки отосланы к дальней родне или переведены на нелегальное положение в собственном же погребе. Он знал это, потому что ходил и смотрел, и люди не умели скрывать так, чтобы не оставить следов.

Степанида Воронова — Настина мать — была осторожной женщиной. Но не осторожнее всех. В четверг вечером Иван прошёл мимо её двора и увидел: занавеска на окне задёрнута не так, как обычно. Слишком плотно, слишком тщательно. Он остановился, покурил у плетня, послушал. Из-за забора не доносилось ни звука — ни голосов, ни шагов по двору. Для вечернего времени это было неестественно. Он записал в маленькую тетрадь, которую носил в кармане: Воронова — дома.

В воскресенье утром он пришёл вместе с двумя венгерскими солдатами и переводчиком. Степанида открыла дверь сама — успела, видно, услышать шаги по улице. Стояла в проёме прямо, лицо спокойное, руки на притолоке.

Иван знал этот вид — так стоят, когда уже всё решено внутри и осталось только выдержать снаружи.

— Настя дома? — спросил он.

— Нет её.

— А где?

— Не знаю. Ушла ещё вчера.

Иван смотрел на неё безразлично. Переводчик переводил солдатам — они переговорили между собой, солдат кивнул на дверь.

— Можно войти, — сказал Иван.

Не спросил — сказал.

Степанида посторонилась.

В доме было чисто, прибрано, пусто. Печь протоплена с утра. На столе кружка, хлеб — один кусок. Иван прошёлся по комнатам медленно, заглянул за печь, открыл крышку подпола. Темно, пахнет картошкой и землёй, больше ничего. Вышел во двор, обошёл сарай. Поднял крышку погреба — пусто.

Он стоял посреди двора и думал.

Потом поднял глаза на сарай. На дощатый пол. Вернулся, постучал каблуком в разных местах — и в одном месте звук вышел чуть другой. Глуше.
Он не стал поднимать доску сам. Позвал солдата.

Настю нашли там — скрученную в три погибели в узком пространстве между полом и землёй. Она вылезла молча, без слёз, отряхнула юбку. Посмотрела на Ивана — долго, прямо — и отвернулась к матери.

Степанида стояла у ворот. Она не плакала тоже. Только руки у неё сделались белыми — так крепко держалась за доску забора.

— Иван, — сказала она негромко. — Иван, это же Настя. Ты её с пелёнок знаешь.

Иван надел шапку и пошёл к следующему двору.Переводчик что-то коротко сказал солдатам. Насте велели взять вещи — десять минут. Степанида вошла за ней в дом. Что они говорили там — никто не слышал. Когда вышли, Настя несла узелок. Мать шла рядом до самых ворот, потом остановилась — дальше не пустили.

Иван уже был у следующего дома.

До полудня он обошёл семь дворов.
Не всех нашли сразу. Сестёр Остроуховых не было дома — ушли накануне, и он занёс это в тетрадь отдельно, чтобы вернуться.

Галя Дьякова открыла дверь сама, без сопротивления — мать у неё была больная, лежачая, и Галя, видно, решила, что не может пропасть и оставить её одну: может, думала, обойдётся, может, думала — вернётся скоро. Она взяла узелок, поцеловала мать в лоб и вышла сама.

К трём часам на площади стояло девятнадцать человек.

Восьмерых не нашли — ушли, спрятались надёжнее, чем он рассчитал. Иван смотрел на фамилии этих восьмерых отдельной злостью, тихой и аккуратной. Он вернётся к ним позже.

Венгерский унтер-офицер пересчитал девчат, сверился со своим списком — со списком Ивана — и поставил галочки. Потом сказал что-то переводчику.

Переводчик повернулся к Ивану:

— Он говорит — хорошая работа.

Иван кивнул. Поправил повязку на рукаве.

Телеги тронулись. Матери, которые стояли поодаль, подались следом — и остановились у края дороги, потому что дальше был солдат с автоматом.

Бабы стояли вдоль улицы — не кричали, не голосили. Только смотрели. У некоторых побелели от ярости губы. У некоторых текли слёзы — тихо, сами по себе, без звука.

Авдотья Коноплёва сняла платок и перекрестила телеги вслед — все четыре, одну за другой, медленно и истово, как крестят тех, кого отпускают в неизвестность.

Дуняша Петрова отвернулась к плетню. Не могла смотреть.

Паша стояла прямо. Смотрела, пока телеги не скрылись за поворотом, пока пыль не осела, пока не стало тихо. Потом сказала — негромко, в воздух, никому:

— Господи. Куда же вы детей-то...

Помолчала и пошла домой.

Степанида Воронова стояла отдельно от всех, у старого тополя, и смотрела вслед машине долго — пока та не скрылась за поворотом на Новый Оскол.

Иван в её сторону не смотрел. Он уже думал о восьмерых, которые ушли. О том, куда они могли деться.

Вечером он открыл тетрадь и начал новую страницу.

     Продолжение тут:http://proza.ru/2026/05/02/981