Часть первая

                ВЕЧНЫЙ КОТ,
                или
                ДНЕВНИК МИЗАНТРОПА


                ВВЕДЕНИЕ

Лапки мои не приспособлены к клавиатуре компьютера, из-за чего эти тексты я вынужден сперва намяукивать на диктофон, а потом мой помощник переводит их в более или менее удобочитаемую форму. Авторство текста он, конечно, присвоит себе, но это меня, если честно, почти не волнует. Меня заботит другое: я очень боюсь, что сию – обречённую на бессмертие – повесть мой лит. помогайло переврёт так безбожно, что потом мне придётся веками краснеть за его отсебятину.

Но с другой стороны, что прикажете делать? Ведь сам я почти не владею вашим наречием (могу поддержать лишь простейшую бытовую беседу) и, соответственно, обречён пользоваться услугами переводчика. Что, как говорится, чревато. Ведь почти все великие: и Шекспир, и Конан Дойл, и Евтушенко – были безжалостно перевраны толмачами. Что ж… остаётся утешиться тем, что я оказался в хорошей компании.

Но к делу, читатели, к делу!

Родился я в Ленинграде морозным январском утром далёкого 1947 года. Детство моё было детством совершенно безоблачным. Ведь Ленинград в те годы только-только начинал восстанавливать после блокады своё мяукающее и царапающееся поголовье, и наш брат котофей ценился почти на вес золота. Так что на полуторамесячного меня в марте сорок седьмого претендовали целых четыре семейства: два пролетарских, одно профессорское и одно – работников торговли. Победила, как это ни странно, интеллигенция и моим номинальным владельцем стал доктор наук Марк Давидович Фрадкин.

Хотя моей настоящей хозяйкой была его дочка Белла. Любовь этой весьма и весьма экзальтированной барышни к моей скромной усатой особе являлась любовью, увы, совершенно безответной. Ведь я и так от природы достаточно сдержан, а после сделанной по приказу садиста-профессора операции и вовсе превратился в законченного мизантропа. А эта весьма и весьма – несмотря на войну – избалованная профессорская дочка умудрялась не замечать моей холодности и безудержно тратила на меня весь жар своего маленького сердца.

О, сколько с трудом заживавших царапин оставили мои когти на её восхитительном вздёрнутом носике!

О, сколько глубоких и тоже потом месяцами саднивших укусов нанёс ваш покорный слуга на её тоненькие фортепьянные пальчики!

Но всё это было напрасно и бедная Беллочка продолжала души во мне не чаять. Минимум дважды в неделю она совершала неблизкое путешествие на Сенной рынок и покупала там для меня по грабительским ценам молоко и печёнку. А когда её строгий отец отворачивался, Белла тут же делилась со мной дефицитнейшими продуктами из обкомовского распределителя на Думской улице, куда Марк Давидович был прикреплён особым решением Горисполкома.

Вот вам – чтобы сразу всё стало понятней – обычный воскресный день нашего привилегированного семейства.


                ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


                ГЛАВА ПЕРВАЯ


                I

Самым первым – как везде и всегда в те давно миновавшие годы – просыпалось радио. Прорычав государственный гимн и наскоро отплевавшись последними известиями, оно начинало вполголоса бормотать передачу для тружеников села, на середине которой, как правило, просыпалась Белла.

В то воскресное утро, попив кофейку и выкурив самую сладкую утреннюю сигарету, наша студентка первого курса матмеха повертелась с полчасика перед зеркалом и, надев, наконец, свой беретик, плащик и ботики, отправилась на Сенной рынок, откуда уже часа через два привезла для меня целый литр молока и полфунта куриных желудков. Желудки я с негодованием проигнорировал, а вот молочко полакал от души, после чего, минут пять покопавшись в коробке с газетами, свернулся клубочком у батареи и закемарил.

И вот именно в это мгновение из уютной профессорской спальной выпорхнула ещё одна относительно ранняя пташка – двадцатидвухлетняя лаборантка Инна, четвёртая (если я ничего не напутал) жена любвеобильного Марка Давидовича. А ещё через час наконец-то проснулся и САМ. По заспанному лицу профессора можно было почти безошибочно определить – прошу простить мой французский – дала ему в эту ночь молодая супруга или всё-таки нет, не дала. В то далёкое утро ответ на этот сакраментальный вопрос звучал положительно, и необъятная ряшка Марка Давидовича светилась настолько безудержным счастьем, что даже отчасти утратила сходство с уродливыми физиономиями обезьяноподобных и начала напоминать лик существа куда как более высокого порядка – т. е. морду кота, обожравшегося сметаной.

– Здравствуй-здравствуй, Инуся! Бонжур, дочур, – пророкотал профессор и – отчего его сходство с огромным котом возросло многократно – задрал руки кверху и потянулся.

Инна в ответ негодующе передёрнула бёдрами, а не уловившая всех этих фрейдистских подтекстов Белла радостно защебетала о своих первокурсных делах: то бишь – о двух отменённых контрольных, о переданном ей только что на ночь машинописном сборнике стихов Гумилёва и о предстоящем во вторник зубодробительном семинаре по эпохальной работе товарища Сталина «Марксизм и вопросы языкознания».

– И ещё знаешь, папуль, – вскользь заметила дочка, – я сегодня вернусь домой поздно, но ты не волнуйся. Ложись без меня.

– А куда ты идёшь-то? – невнимательно поинтересовался профессор.

– На творческий вечер Павла Антокольского.

– С Тамаркой?

– Да, пап, с Тамаркой. Ну и… ещё с одним человеком.

– С Борюсиком?

– Ага, пап, с Борюсиком, – после маленькой паузы ответила дочка и чуть-чуть покраснела.

Умная Инна тут же бросила на почти что ровесницу-падчерицу настороженный взгляд, но вслух ничего не сказала.

– Ну, вот и отлично, – улыбнулся, блеснув золотыми зубами, Марк. – Встречаться с Борюсиком я тебе разрешаю. Борька – парень хороший, но, Белка, смотри: к половине хотя бы двенадцатого будь дома, как штык. Не расстраивай старика-отца.

– Хорошо, папуль, буду, – ответила дочка, изо всех сил стараясь не пересекаться взглядом с почти что ровесницей-мачехой. 


                НЕОБХОДИМЫЕ ПОЯСНЕНИЯ ОТ КОТА-ЛЕТОПИСЦА

Под «Борюсиком» фамильярный профессор имел в виду старосту Беллиной группы и будущего знаменитого писателя Бориса Стругацкого, с которым у Беллы примерно месяц назад возникла горячая комсомольская дружба с намёком на большое. А вот чему улыбалась ровесница-мачеха, я вам объясню чуть попозже.


                II

…Мой платный помощник настоятельно советует мне как можно чаще перескакивать с темы на тему, уверяя, что двуногим читателям это де очень нравится. И сейчас я, пожалуй, доверюсь своему литературному негру и с перемою все косточки Марку Давидовичу Фрадкину.

Итак, Марк Давидович был почти великаном («на два сантиметра выше Петра Великого» – как часто в подпитии говорил он) и обожал цитировать вот такие стишки двуногого графомана Маяковского:

                Был я в сажень ростом, а  на что мне сажень?
                Для работ таких годна и тля.
                Пёрышком скрипел я, в комнатёнку всажен,
                Плющился очками в комнатный футляр.

Кстати, мой номинальный владелец не имел – как вы уже, вероятно, подумали – ни малейшего отношения к атомной физике. А так вкусно ел, мягко спал и разнообразно спаривался потому, что был личным любимцем товарища Сталина. Попал он в любимцы в далёком 1943, когда главная газета обезьяноподбных «Правда» напечатала большую статью Марка Давидовича под банальным названием «Гёте против фашизма». Большая эта статья очень-очень понравилась Вождю Народов и фотокопия экземпляра газеты с карандашной пометкой:

                «Браво, т. Фрадкин! Это статья НАСТОЯЩЕГО русского патриота.
                И. С.»

– висела в кабинете профессора на самом видном месте.

Впрочем, будучи человеком неглупым «т. Фрадкин» августейшими милостями не злоупотреблял и где попало фотокопией экземпляра статьи не размахивал. Но блага сами отыскивали его, так что менее удачливые соратники шептали за спиной у профессора примерно следующее: «Да, конечно, жиду повезло, но везёт ведь тому, кто везёт, и хоть этот еврей далеко не Спиноза, но реально ведь пашет, как сотня китайцев, и лет через семь или восемь академиком будет не маргариновым».

Вот что шептали коллеги про Марка Давидовича, и я могу обещать вам одно:    добейтесь похвального отзыва от главы государства, срубите охапку Сталинских премий, получите  пятикомнатную на Маклина, женитесь на юной красотке, и – ежели вдруг шелестящее у вас за спиною злословие не превысит такого – достаточно скромного – градуса, я сниму перед вами шляпу!

                НЕОБХОДИМОЕ ПРИМЕЧАНИЕ ОТ КОТА-ЛЕТОПИСЦА

Чего-то мой помогайло совсем исхалтурился. Откуда у Felis silvestris шляпы?

Ставлю вам на вид, неуважаемый Борис Василич!


                III

Ну, а чуть ближе к вечеру у профессора с Инной был выход в общество. Они вдвоём посетили закрытый просмотр последнего фильма великого Чаплина «Огни рампы». За полчаса до просмотра профессор успел подмигнуть закадычному другу Кольке Черкасову и сразу же после завершения фильма их бедным жёнам стоило адских трудов отодрать обоих любимцев товарища Сталина от барной стойки, а потом – рассадить по машинам.

В таксомоторе профессор заснул и поднимать на четвёртый этаж его без малого стотридцатикилограммовую тушу пришлось хрупкой красотке-жене и водителю. Сей каторжный труд жена и шофёр завершили примерно в полпервого ночи, но Белла домой до сих пор не вернулась.

Почуявшая неладное Инна ещё минут сорок нервно расхаживала по просторному профессорскому кабинету, напряжённо поглядывая то на фотокопию пресловутой статьи в палисандровой рамке, то на висевшую неподалёку в рамке поплоше копию знаменитой «Бретонской рукописи», которую упрямый Фрадкин тщетно пытался расшифровать уже лет пятнадцать-двадцать, то на разбросанные по письменному столу листки кандидатской диссертации любимого Фрадкинского ученика Серёги Иванова под достаточно странным для современного глаза заглавием: «Французские стихи лицеиста Пушкина как вершина франкоязычной любовной лирики первой четверти XIX века».

Вконец расхулиганившаяся Инна даже прочла пару-тройку страниц этой по-своему интересной работы и решительно вывела карандашом на полях: «Чушь собачья!!!».

И вот именно в эту минуту замок на входных дверях лязгнул, потом из прихожей послышалось лёгкое топанье и полминуты спустя на пороге отцовского кабинета появилась немного смущённая Белла.



                ГЛАВА ВТОРАЯ


                I

От Беллы чуть-чуть пахло водкой, но волосы были уложены и все – даже самые мелкие – пуговички были застёгнуты, как надо.

«Слава Тебе, Господи! – мысленно перекрестилась Инна. – В руке пятак и сарафан не так – это пока не про Белку».

Но вслух ровесница-мачеха заорала:

– Где ты шлялась, шалава, до двух часов ночи? Я вся извелась. Я чуть снова из-за тебя не закурила! Но… – здесь Инна запнулась и еле слышно спросила, – но ведь… ЭТОГО не было?

– Успокойся, мы просто гуляли, – ответила падчерица.

– К себе зазывал?

– Да, и очень настойчиво.

– А ты?

– А  я не согласилась.

– А он?

– А он с этим смирился и ограничился страстными поцелуями и запусканием шаловливых пальчиков под лифчик. 

– Не боишься, что бросит как недотрогу?

– Нет, Инн, не боюсь, – Белла гордо огладила свои девственные прелести. – Никуда он не денется с этой подводной лодки.

– И ты в этом уверена?

– На миллион процентов! Никуда он теперь от меня не сбежит. Заарканен и помечен.

– Ну здесь тебе, Белка, виднее. Только дуры в подобных вопросах лезут со своими ценными советами. Но вот ты мне скажи… только честно: ты совсем не жалеешь, что бросила Борьку?

– Ну, немного, конечно, жалею, – здесь Белла потупилась и задумчиво накрутила  на палец свой локон. – Но… сама понимаешь, Инуся, за всех хороших и добрых парней ведь замуж не выйдешь.

– Ну и дура! – отрезала мачеха.

– Это почему же я «дура»?

– По целому ряду причин, дорогая. По целому ряду причин, – Инна села за стол и начала нравоучительно загибать свои пальцы. – Ну, во-первых, никто достоверно не знает, в кого твой Серёжа влюблён: в тебя или в твоего папу. Это раз. Во-вторых, этот Борька парнишка не просто хороший, а – уникальный. Такие, как он, кого в юности выберут, с тем всю жизнь и пробудут. А это знаешь, какая редчайшая редкость у ихнего брата? Такими борьками умные женщины не разбрасываются.

– Наплевать! – легкомысленно отмахнулась Белла.

– Вот из-за этого я и сказала, что ты, Белка, дура.

– Инн, хочешь правду? – Белла сделала паузу и в упор посмотрела на мачеху своими огромными иссиня-чёрными глазищами.

– Конечно.

– Для меня очень важно, что Серый – русский. В отличие от.

– Мадемуазель немножечко антисемитка?

– Заткнись! – закричала Белла. – Ни тебе с твоею хорошенькой псковской мордочкой судить тех, кто обречён прожить жизнь в еврейской шкуре. А я в ней обитаю почти двадцать лет. И ты можешь считать меня кем угодно: хоть черносотенкой, хоть пособницей Гитлера – но я сделаю всё, чтоб мои дети были не Стругацкими, а Ивановыми. Мне так спокойней.

– А мои, – прошипела Инна, – значит пусть остаются Фрадкиными?

– Но ведь это твой выбор, – пожала плечами «дочка». – У тебя ведь – в отличие от – было не два, а сто двадцать два кавалера. Но ты выбрала папу. Наверное, из-за…

И здесь падчерица указала взглядом на фотокопию пресловутой статьи в палисандровой рамке.

– Ах, вот как теперь наша птичка запела! – пронзительно взвизгнула мачеха. – Хорошо, хочешь правду – будет тебе, Белла, правда. Только смотри, не подохни от изумления. Да, ты права: я отца твоего НЕ ЛЮБЛЮ, хотя, конечно, и очень к нему привязалась за все эти годы. И в другом ты права: у меня и действительно были сотни поклонников, большинство из которых, конечно, хотели лишь пообщаться, но кое-кто был согласен и под венец. И почти половина из этой могучей кучки была намного богаче твоего отца. Например, Васька Званцев – замначальника Ленпищеторга. И настоящий подпольный миллионер, и русский, естественно, и в койке – огонь, и на целых одиннадцать лет моложе твоего папы.

– Ну и о чём же ты думала? – хмыкнула Белла.

– О чём надо, о том и думала.

– И всё же?

– Что, хочешь знать правду?

– Хочу. 

– Смотри, деточка, не подавись, – усмехнулась мачеха. – Ладно, правда – так правда, кушай ломтями: да, я отца твоего НЕ ЛЮБЛЮ (по гамбургскому счёту), но для меня очень важно, что ОН меня любит. Понимаешь, Бельчонок, – Инна почти до крови прокусила губу принялась нервно расхаживать из угла в угол, – понимаешь, когда вот эти мои преимущества начнут свисать до пупа, – она с деланным безразличием тыкнула пальчиком в распиравшие её белую блузочку груди, – когда мои сиськи обвиснут, а попочка  мои увеличится вдвое, Васька Званцев пошлёт меня нахрен и переженится на молоденькой, а твой отец… нет. Твой папа будет любить меня любую  – и косую, и хромую, и беззубую.

– Да это, правда, – вполголоса подтвердила Белла. – Ты его самая последняя женщина, и он тысячу раз об этом мне говорил.

– Хорошо, что хоть это ты понимаешь. А вот твой Серёженька…

– А что с ним не так?! – враз ощерилась Белла и стала похожа на разъярённого медоеда.

– Да практически всё – спокойно ответила мачеха. – Ты хоть замечала, как он пялится на мои преимущества, когда твой папа не смотрит?

– А он чего… пялится?

– Не то слово, Бел, не то слово!  Просто готов их сожрать без хлеба и соли. И ещё…

Здесь Инна Михайловна запнулась на полуслове, а её хорошенькое  личико – изумлённо вытянулось. Дело в том, что в дверях кабинета стоял и смущённо почёсывался одетый в кальсонную пару Марк Давидович Фрадкин.


                II

Замешательство Инны было, впрочем, недолгим. Ведь, как и любая супруга, она умела читать подсознание своего благоверного, словно открытую книгу, и,  раз взглянув на профессора, поняла, что секретного девичьего разговора Марк Давидович не подслушал и заботит его в этот утренний час лишь одно – жгучий стыд за вчерашнее.

– А я вчера здорово… накуролесил? – пряча взгляд, спросил Фрадкин.

– Ну так, – иронически сморщила лобик супруга, – so-so. Вообще-то бывало  и хуже. 

– Морду-то хоть никому не набил? И дамочкам под декольте не заглядывал?

– Да уж лучше б заглядывал. Вчера вы с Николаем Константиновичем битый час спорили, кто гениальней: Чаплин или Ленин?

– О, боже! И кто это слышал?

– Да весь Дом Кино. Включая буфетчицу.

– О, господи! А она ведь точно Оттуда, – смертельно побледнел Марк Давидович. – И что ж теперь будет, Инусенька, что ж теперь будет?

– Ну, за Николая-то Константиновича, – съязвила Инна, – ты можешь не переживать. Ему ничего не будет.  На то он и Черкасов. А что касается его чересчур разговорчивого приятеля, то… будем надеяться, что его талисман, – Инна скосила глаза на статью в палисандровой рамке, – вытащит его и из этой передряги.

– Дай-то бог, дай-то бог! – отчаянно запричитал по-прежнему бледный, как скатерть, профессор. – Твои бы, Инка, слова да Господу в уши! – и здесь убеждённый атеист профессор Фрадкин сперва мелко-мелко перекрестился, а потом прошептал пару слов какой-то полузабытой еврейской молитвы. – Ох, и не вовремя я загулял, – добавил он после паузы. – Ох, и не вовремя! Ведь завтра у нас научный совет, а я в таком виде.

– Ты ж говорил, что во вторник, – удивилась жена.

– Перенесли. Академик вместе с Ильёй Григорьевичем улетает во вторник в Нью-Йорк, на Конгресс сторонников мира, так что всё переносится на понедельник. А я в таком виде! А я в таком виде! Просто стыд и срам!

– Тебе что, – прошипела жена, – коньяк вчера в глотку насильно вливали?

– Ну, Инусь, ну не бей ты лежачего! 

– Ладно-ладно, лежачий, – печально вздохнула Инна, – бог не выдаст, свинья не съест, и будем надеяться, что с НАСТОЯЩЕГО русского патриота любые взятки будут гладки.  Научсов хоть серьёзный?

– Да вроде не очень, – прошептал Марк Давидович и почесал сквозь прорезь кальсонной рубахи свою волосатую грудь. – Но Стукалин с Белявским, сама понимаешь, всегда держат камни за пазухой.

– Ну что ж… – покачала красивой головкой супруга – что ж, будем всё же надеяться, что для такого зубра, как ты, эти камни окажутся мелковаты.  А сейчас, Марк, пойди, покемарь до восьми. Нужно выспаться перед решающей битвой.

– Ага, – оживился профессор, – будем спать в нашей спаленке?

– Ещё чего не хватало! – скривилась Инна. – Дышать твоим перегаром. Будешь спать на диване в прихожей. Давай-давай, Марк Давидович, вперёд и с песнями.

Профессор грустно кивнул и покорно поплёлся к стоящему в коридоре дивану. А где-то ещё минут через десять угомонились и обе барышни.



                ГЛАВА ТРЕТЬЯ


                I

Ну, а сейчас, мой читатель, о важном: на следующий день рано утром наша приходящая домработница Агриппина Филипповна принесла мне два фунта варёной трески. Деревенская дура ведать не ведала, что после сделанной по приказу садиста-профессора операции любая варёная рыба для меня – чистый яд, и постоянно пичкала вашего покорного слугу морепродуктами.

Когда же данайский сей дар был мною отвергнут, Агриппина, как и всегда, проворчав: «Совсем эти явреи избаловали животную!» – приготовила мне на завтрак остатки вчерашних куриных желудков, которые я с отвращением, но поклевал. После этого Агриппина Филипповна переоделась в рабочее и за какую-то пару часов навела в пятикомнатной корабельный порядок, а потом целых полдня гоняла на кухне чаи и болтала с подружками по телефону. И лишь где-то минут за пятнадцать до возвращения барышень из универа она удалилась к себе на Писарева, в собственную крохотную восьмиметровую комнатку, которую ей полгода назад подарил  не по-местечковому щедрый профессор. 

Потом же, читатель, до самого вечера никаких мало-мальски достойных моих мемуаров событий в пятикомнатной не происходило и лишь где-то поближе к полуночи начался заключительный акт сей шекспировской драмы.


                II

Итак, хотя научсов должен был завершиться самое позднее – в половину восьмого, Марк Давидович Фрадкин объявился на Маклина только без пятнадцати двенадцать. Войдя и не сняв ни плаща, ни ботинок, профессор протопал прямо на кухню и хрипло потребовал:

– Водки!

Если бы Марк Давидович разделся бы вдруг догола и сделал двойное обратное сальто, его домашние не удивились бы сильнее. Но несмотря (а, может быть, именно благодаря) всей необычности этой просьбы, водка была моментально принесена и тут же выпита. После этого Фрадкин сел на кушетку и попытался снять левый ботинок.

– Ну и как? – прервав процесс снятия на середине, хором спросили жена и дочка.

На что никогда не ругавшийся матом профессор хрипло ответил:

– ***во.

Ну, а дальнейший рассказ уважаемого Марка Давидовича был настолько и страшен, и странен, что мы с моим литературным негром решили начать его с красной строки.


                III

…Я даже сейчас, пятьдесят лет спустя, на все сто процентов не знаю: то ли в Марке Давидовиче и действительно умер великий актёр, то ли во время своих возлияний с Черкасовым он мало-помалу нечувствительно превзошёл лицедейство, то ли просто нервишки наши были настолько напряжены, что легко отзывались на любой раздражитель, – но заседание научсова и ваш покорный слуга, и обе барышни вдруг узрели буквально воочию в виде законченной театральной сценки, немножечко напоминающей одну из так называемых «Маленьких трагедий» весьма и весьма, на мой взгляд, переоценённого двуногого драматурга Пушкина.

И именно в таком виде я и решил её здесь разместить.

Итак… 

«ДУРНУЮ ТРАВУ С ПОЛЯ ВОН!»

(маленькая трагикомедия)

АВТОР – АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ НЕПУШКИН (КОТ КАКТУС)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

АВЕНИР НИКОДИМОВИЧ БАХМУТ – 92 года, действительный член АН СССР, страдающий деменцией.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ СТУКАЛИН – 45 лет, парторг факультета, высокий и широкоплечий мужчина с плакатным лицом.

АЛЕКСАНДР БЕЛЯВСКИЙ – 32 года, человек, выдающий себя за поляка.

СЕРГЕЙ ИВАНОВ – 25 лет, аспирант. Смазливый блондин с неуловимым взглядом.

МАРК ДАВИДОВИЧ ФРАДКИН – 47 лет, заведующий кафедрой, чью внешность, надеюсь, описывать лишний раз здесь не нужно.

Ну и конечно (ведь это трагедия!)

ГРЕЧЕСКИЙ ХОР (ОН ЖЕ VOX POPULI И, ОТЧАСТИ, VOX DEI) – примерно два-три десятка – как бы, наверное, выразился популярный поэт-куплетист В. Высоцкий – ДОЦЕНТОВ С КАНДИДАТАМИ. 


.                ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ И ЕДИНСТВЕННОЕ

Небольшой и насквозь прокуренный актовый зал факультета филологии. СТУКАЛИН, БЕЛЯВСКИЙ И БАХМУТ сидят в президиуме, а все остальные – чуть-чуть поодаль, на отдельно стоящих и очень неудобных стульях.

БЕЛЯВСКИЙ
Ну что же, товарищи, время позднее и всем нам надо домой, но у нас остаётся один непогашенный пункт нашей с вами повестки: утверждение для предоставления в ВАК кандидатской диссертации товарища Иванова (научный руководитель товарищ Фрадкин). Название этой – не побоюсь громких слов – эпохальной работы: «Французские стихи лицеиста Пушкина как вершина франкоязычной любовной лирики первой четверти XIX века». Какие будут предложения?


ХОР
Утвердить! Утвердить! Имейте совесть – половина восьмого. 

БЕЛЯВСКИЙ
(Бахмуту)
А ваше какое мнение, Авенир Никодимович?

БАХМУТ
Во…

Тишина в зале.

Во…

БЕЛЯВСКИЙ
Да-да, мы вас слушаем.

БАХМУТ
(немилосердно фальшивя)
Во по-ле бе-рёз-ка сто-о-о-я-ла…

БЕЛЯВСКИЙ
Понятно. Ну а вы что хотели б добавить, Иван Васильевич?

СТУКАЛИН
Что ж… я тоже считаю, что эта работа заслуживает самой-самой высокой оценки.

ХОР
Голосуем! Голосуем! Голосуем!

СТУКАЛИН
Не всё так просто, товарищи. Хотя сама диссертация – выше всяких похвал, имеются некоторые сопутствующие нюансы. Слово предоставляется товарищу Иванову.

ИВАНОВ
(поднимаясь на трибуну)
Дорогие товарищи! Я, если честно, впервые выступаю на нашем учёном совете и прошу вас быть максимально снисходительными к моему дебюту.

ХОР
Давай, не робей! Дуй с горы!

ИВАНОВ
Благодарю вас, товарищи. Итак, я целых полтора года писал свою диссертацию и всё это, товарищи, время меня точил изнутри червь сомнения: слишком уж велика была разница между тем, что мой научный руководитель советовал мне излагать официально и тем, что он мне говорил с глазу на глаз.

Оживление в зале.

Не скрою, товарищи, что это решение – рассказать вам сейчас обо всём – далось мне не просто. Мешала боязнь «прослыть доносчиком» и прочие интеллигентские предрассудки. Но когда мой научный руководитель замахнулся на Пушкина…

Оживление в зале.

Да-да, товарищи, именно на Пушкина! После этого я, извините, не выдержал и решил наплевать на любые условности. С высокой, товарищи, колокольни. Ведь для каждого русского сердца Пушкин – одно из самых заветных имён.  И я, если честно, уверен, что даже самые  оголтелые антисоветчики в самых затхлых эмигрантских притонах Парижа или Нью-Йорка, услышав такое, просто-напросто плюнули бы гражданину профессору в его гладко выбритое лицо. Да, товарищи, прямо в лицо!

Аплодисменты.

Большое спасибо, товарищи.  Напоминаю, что основная идея моей работы заключается в том, что ни один из западно-европейских пигмеев – ни Лафорг, ни Верлен, ни Мюссе – не мог даже приблизиться к тем горним высотам, на которых парил юный Пушкин. Но мой научный руководитель, оставаясь со мною наедине, всегда начинал по-смердяковски высмеивать этот наш тезис и, не решаясь атаковать Солнце Русской Поэзии напрямую, пытался покусывать Пушкина исподтишка, утверждая, что франкоязычные стихотворения Александра Сергеевича самостоятельной художественной ценности не имеют и что, мол, нечто подобное писали дамам в альбомы сотни и сотни французских и русских аристократов. Не Верлен, не Мюссе, не Гюго, а простые, товарищи, феодалы!

Всеобщий стон ужаса. Слышны отдельные выкрики: «Дурную траву с поля вон!», «Доколе? Доколе? Доколе?», «Вырвем и фрадковщину, и смердяковщину с корнем!» и т. д. и т. п.

И это были, товарищи, далеко не единственные – я сейчас выражусь максимально мягко – достаточно странные утверждения моего шефа. Так, например, стихи великого революционного демократа Добролюбова он называл «откровенно беспомощными» и противопоставлял им трескучие вирши террориста Гумилёва. А ни далее как вчера этот, с позволения сказать, учёный и вообще дошёл ручки и в состоянии сильного алкогольного опьянения (а ведь что у трезвого на уме, то у пьяного, товарищи, на языке) пытался убедить актёра-орденоносца Черкасова, что американский комик-миллионер Чарльз Спенсер Чаплин якобы гениальней самого Владимира Ильича Ленина!

Звенящая тишина.

БЕЛЯВСКИЙ
Марк Давидович, это правда?

ФРАДКИН
Меня… неправильно… поняли.

БЕЛЯВСКИЙ
Марк Давидович, не увиливайте! Просто скажите: «да» или «нет»?

ФРАДКИН
(пряча взгляд)
Да…

Ещё один гул возмущения.

БАХМУТ
Да здравствует товарищ Сталин!

Оглушительный грохот аплодисментов. Все (включая опального Фрадкина) встают и продолжать аплодировать стоя.

БЕЛЯВСКИЙ
(минут десять спустя, когда грохот оваций наконец-то стихает)
Но при всём  нашем законном отвращении и к Фрадкину, и к фрадковщине, мы всё же, товарищи, не должны забывать, что партия учит нас максимально бережно относится к молодым кадрам, так что я полагаю в корне неправильным, если талантливый аспирант Иванов не сумеет защитить диссертацию лишь потому, что его научный руководитель оказался подонком. Ведь сама диссертация превосходна?

ХОР
Ко-о-онечно! Ко-о-онечно!

БЕЛЯВСКИЙ
Так что я предлагаю, такой вот, товарищи, выход: диссертацию утвердить, но вместо полностью дискредитировавшего себя Фрадкина назначить научным руководителем товарища Иванова товарища Стукалина. Кто «за»? Кто «против»? Кто воздержался? Единогласно. Ну, а что касается гражданина – пока что – профессора…
Пожимает плечами.
…то им, вероятно, должны заниматься не мы, а более компетентные органы.

БАХМУТ
Это…

Уважительная тишина.

Это…

БЕЛЯВСКИЙ
Да-да, мы вас слушаем, Авенир Никодимович.

БАХМУТ
(немилосердно фальшивя)

                Это было у мо-оря, где ажурная пе-ена,
                Где встречается ре-едко городской экипаж.
                Королева играла в башне замка…

А вот кого же она там играла? Не помню.

БЕЛЯВСКИЙ
Шопена. Заседание объявляю закрытым.




                ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ


                I

Лет где-то пятнадцать-двадцать назад я наконец овладел русской грамотой и прочитал – в числе прочего – пару-тройку романов популярного в годы застоя литератора Ф. Достоевского. Писатель этот мне показался плохим.

Ну, во-первых, простите, стиль. Слог настолько ужасен, что встречаются лишние даже уже не слова, а – страницы, абзацы и главы.

Во-вторых, извините, характеры. Я прожил долгую жизнь и большинство двуногих в моём присутствии в силу всем нам понятных причин раскрывалось до донышка. Но – клянусь своей правой лапкой! – что за всю эту долгую жизнь я так и не встретил ни одного ставрогина, ни одного свидригайлова и ни одного раскольникова, не говоря уж о сонечке мармеладовой и ее папе. 

Не бывает на свете ни таких алкоголиков, ни таких проституток, ни таких педофилов. Обезьяноподобные устроены по-другому.

Не бывает, читатель, и таких громокипящих скандалов, сотрясающих тексты этого беллетриста каждые десять-пятнадцать страниц.

Но…

Но то, что случилось в квартире профессора в ту ужасную ночь, сейчас кажется мне ожившей цитатой из Фёдора Михайловича.



                II

Итак, лишь только рассказ профессора Фрадкина завершился, на кухне воцарилась неправдоподобно долгая и неправдоподобно вязкая тишина. И лишь где-то через минуту в тишине прозвенел голос Беллы:

– Папуль, а тебе не стыдно?

Услышав такое, профессор опешил.

– А чего я по-твоему должен стыдиться? – изумлённо выдавил он.

– Ну хотя бы того, – зло ответила дочка, – что ты сейчас выставляешь Серёжу чуть ли не доносчиком, а он ведь лучше тебя. Причём в тысячу раз и во всех отношениях.

– Вот как? – продолжил изумляться профессор. – Ну и чем же он лучше?

– Тем, что он – честный.  А тебе советская власть дала всё, но ты всё равно держишь фигу в кармане. И это, папуль, омерзительно.

– Постой, доча, постой, – озадаченно пробурчал Марк Давидович, – а не с этим ли самым Серёжей ты вчера провожжалась до двух часов ночи?

– Мы с ним не «вожжались», – обиделась дочка, – а просто гуляли.  И тебе, пожилому развратнику, нас не понять.

– Да где уж нам уж выйти замуж! – возопил Марк Давидович и тут же осёкся. – Хотя… постой-ка, постой… ты это что – от меня… отмежёвываешься? А чёрт его знает, вдруг вправду прокатит? Выступи завтра на комсомольском собрании с соответствующими заявлениями, может, тебя и не выгонят из универа.

– Да, я завтра действительно выступлю, – отчеканила Белла, – с самым решительным осуждением твоих антисоветских взглядов. Но не из расчёта, а по убеждению. Понимаешь, папа, мне всегда была глубоко противна окружающая тебя непролазная грязь: всё это вечное пьянство, весь этот вечный разврат и эти твои нескончаемые подхихикивания с белогвардейским душком.  Мне уже где-то лет с десяти всё это было глубоко отвратительно. И ты даже не догадываешься – как.

– А ты помнишь, как в эвакуации, – вдруг спросил её Фрадкин, – я читал тебе «Одолеем Бармалея»?

– Папа, это демагогия! Ты же сам учил меня всегда ставить общественное выше личного. 

– А «общественное» – это твой кобель гаванский?

– Сами вы кобель, каких свет не видал, уважаемый Марк Давидович! – взвизгнула Белла.

– Ну, конечно-конечно, – расплылся  в улыбке профессор, – папа твой кобель, а Иванов – ангел божий. И в штанах у него партбилет вместо хрена.

Услышав такое, бедная Белла забилась в истерике, а Инна стала её утешать, время от времени бросая на Фрадкина ненавидящие взгляды.

– Надеюсь, вы понимаете, дорогой Марк Давидович, – отрыдавшись, сказала Белла, – что после всего вышесказанного я уже более не могу с вами жить под одной крышей?

– Ну и с кем же ты будешь жить? С Серёгой?

– А почему бы и нет? – отрезала доча. – Надеюсь, вы мне позволите воспользоваться вашим телефоном?

– Для чего?

– Чтобы вызвать такси.

– Я-то позволю, – хихикнул Фрадкин, – но вы должны помнить, уважаемая Белла Марковна, что это только в цивилизованных странах такси приезжает сразу же после вызова, а в нашей сраной Совдепии между приездом мотора и вашим звонком может пройти двое суток. Так что, Белка, ложись. Утро вечера мудренее.

– Я могу решить эту проблему – вдруг подала голос Инна.

– Что? – синхронно спросили Фрадкины.

– Я помогу вам решить все проблемы с машиной, – продолжила мачеха. – Так-так-так, где моя записная книжка? Впрочем, не надо, я помню номер. Белка, дай телефон.

Белла Марковна принесла из прихожей прикреплённый к бесконечному шнуру аппарат, а Инна сняла с него чёрную трубку, накрутила на диске пять цифр и отчеканила в телефонную чашечку:

– Позовите, пожалуйста, Василия Макаровича. Что, Васют, это ты? Представляться не нужно? Ещё помнишь мой голос? Ну вот и умница. Как ты там, до сих пор не женился? И даже не подженился? А чего так? Всё меня ждёшь? Ага, так я тебе и поверила. Короче, Васюта, повесь свои уши на гвоздик внимания: ты когда-нибудь выигрывал миллион по троллейбусному билету? Нет, не выигрывал? Тогда у тебя появляется шанс. Тарантас на ходу? Ну вот и великолепно. Ты, Вася, должен прямо сейчас сесть за баранку своей «Победы» и подъехать на Маклина 14, где я тебя буду ждать возле второго подъезда. Ты хочешь узнать, чего будет дальше? А дальше, Васюта, – весёлым пирком да за свадебку. Да, Васенька, всё через ЗАГС, поджениться не выйдет. Увы! Что ты там говоришь? А! Ты полностью «за», но ты сейчас выпивши и за руль сесть не сможешь? Очень жаль, очень жаль. Тогда всё отменяется и я буду звонить другому человеку. Да какая, Вась, разница, ты его всё равно не знаешь. Что? Уже выезжаешь? Погоди, есть нюанс: я ведь буду с подругой. Да, очень красивая, но не про твою, Вася, честь. Её нужно свезти на другой конец города, на Огородный. Бензинчику хватит? Ну вот и умница. Жду тебя через десять минут. До встречи, Васюта. Чао-кокао!

Инна бросила трубку на рычаги и негромко спросила у Беллы:

– Ты уверена, что твой козёл тебя примет?

Белла молча кивнула, а белый, как простынь, Фрадкин продолжал сидеть на кушетке с ботинком в руках и смотреть в одну точку. Немного смущённая бывшая погладила его по уже начинающей лысеть макушке и тихо спросила:

– Маркуш, ты в порядке? Эй, Марик, ау! Ты чего? Ну, Маркуш, ты ж мужик с головой и должен всё сам понимать.

Здесь Инна чуть-чуть покраснела и через силу продолжила.

– Да, я согласна, что была тебе не самой хорошей женой, но я тебе, Марик, не изменяла и… и чем хочешь клянусь! …собиралась пробыть с тобой всю свою жизнь. До самого до сорокета. Но, Маркуш, к одной стенке мы с тобой становиться не договаривались. Не было у нас такого уговора. Я ведь не эта… не Ева Браун, да и ты, если честно, не Гитлер. Эй, Маркуша, ау-у! Ты со мною согласен? 

Но Марк Давидович продолжал сидеть истуканом с ботинком в руке.

– Но, Маркуша, – продолжила Инна, – ну нельзя так расстраиваться из-за бабы. Тебе вышка светит, а ты слёзы льёшь из-за какой-то там ссанной дырки. Маркуш, дырок много, а жизнь-то одна! Что, язык проглотил? Ну ответь ты хоть чего-нибудь!

Но профессор продолжил хранить гробовое молчание.

– Но ведь так же нельзя! – вконец разъярилась Инна.  – Ты кто, взрослый мужчина или пятнадцатилетний юноша? Ну да, я согласна, нехорошо получилось, так что теперь – вешаться? Ну, хорошо-хорошо…

Инна Михайловна зарумянилась ещё гуще.

– Что я сейчас для тебя могу сделать? Хочешь –  дам на прощание? Новый муж подождёт.

Волшебное слово «дам» всё же добралось до нервных центров профессора и он глухо ответил:

– Нет, спасибо, не надо. Да я сейчас и не смогу ничего.

– ТЫ и не сможешь?! – далась диву бывшая.

Под окном забибикали.

– Ну, не хочешь – как хочешь, – смертельно обиделась Инна и, конфузливо клюнув профессора в сизую щёку, продолжила. – Прости меня, если сможешь. А мне было с тобой… хорошо. Целых четыре года нормальной жизни – это, Марк, много. Фантастически много. Так, Белла, чего ты копаешься? Завтра заедем за шмотками, а сейчас отправляемся порожняком. Да, кстати, Маркуша, Кактуса я заберу. Детей нам Бог не дал, так пусть будет хоть кот. Что значит: сама не хотела? Ну да, не хотела и правильно делала. Детей в этой ****ской стране заводить нельзя. Что б сейчас с ними было? Короче, Маркуш, завтра мы с новым мужем ещё раз заедем и заберём мои вещи и Кактуса. Всё, милый, пока! Желаю тебе выпутаться по-лёгкому и отделаться только потерей работы.

– До свидания, папуль, – тихо пискнула Белла и обе барышни конфузливо испарились.


                III

…И лишь где-то минут через двадцать Марк Давидович встал и прошёл, ощутимо прихрамывая (ведь он так и остался в одном правом ботинке), к себе в кабинет, содрал со стены фотокопию в палисандровой рамке и растоптал её своими огромными ножищами.




                ГЛАВА ПЯТАЯ


                I

Ну, а в последующие несколько месяцев случилось, читатели, вот что: во-первых, самое-самое важное – Инна своё обещание выполнила и уже на следующее утро перевезла меня к новому мужу. 

Теперь о событиях несколько менее существенных:

А) Профессора через неделю взяли.

Б) Примерно через полгода сполна насладившийся новой подругой талантливый аспирант Иванов, к чему-то продравшись, выгнал её на улицу, и Белла, немного помыкавшись, от стыда наложила на себя руки.

Вот такие, читатель, итоги.

Морали не будет.


                II

Что же касается моей жизни на новом месте, то я бы хотел начать её описание издалека.

Понимаешь, читатель, (я сейчас обращаюсь к людям пожившим) ведь есть, чего там лукавить, немалая сладость в том, чтоб на излёте талантливо прожитой жизни признаваться в нестрашных грехах бурной молодости. Вот и я не могу не признать, что полвека назад оценивал отношения Марка и Инны неправильно. В целом (стыдно признаться!) тогдашний мой взгляд на этот неравный союз мало чем отличался от взгляда, пардон, домработницы Агриппины Филипповны.

– Сам Марк-то Давыдович, – не раз и не два говорила эта сельская дура, гоняя чаи с закадычной подругой из той же деревни, –  хотя и яврей, но человек неплохой. Не жадный и уважительный. И людям он мил (несмотря что яврей). С такими людЯми, Машута, Марк сводит знакомства, что просто… язык проглотишь. С самим Колькой Черкаскиным – скоморохом-орденоносцем! Этот Колька Черкаскин с нашим явреем, ну, просто…  не–разлей–вода. Два раза в неделю либо он к нам заходит, либо яврей – к нему. И я тебе вот что, Машута, скажу: покудова Колька Черкаскин тверёзый, так просто нету на свете человека лучше. Ну, а коли напьётся, то – как все мужики – говным-говно. А уж про супругу евонную Нин Никалавну я тебе вот что скажу: сущая она, Маша, мученица при таком-то при муже. А вот Инка хозяйская – сучка!

– Чаво,  шибко ****ует? – вопрошала подруга, потея от чая.

– Воопче не ****ует, – через силу признавалась Филипповна, – чего нет, того нет.  Но верёвки из Марка Давыдыча вьёт такие, что, Маш, смотреть больно! Луну с неба захочет, наш яврей её сымет. Скажет яйцы себе отрезать? Так наш, Маша, жидок пусть только одно яйцо, но сам себе ножиком откочерыжит и на блюдечке ей поднесёт. Ой, чую, добром это всё не закончится!

– Знамо дело, – соглашалась подруга и переворачивала свою чашку кверху дном в знак того, что чаепитие закончено.

И т. д. и т. п.

Так вот… дорогой мой читатель.

Гм-гм-гм…

Ладно, если позориться, то – до конца! Короче, не только эта оглобля колхозная и не один ваш покорный слуга считали Марка Давидовича подкаблучником, а Инну – тираншей. Такое мнение было всеобщим.

Но что такое настоящий муж-мальчик, муж-слуга из жениных пажей и его повелительница-салтычиха я увидел только на Римского-Корсакова.


                III

Хотя с первого (да и с десятого) взгляда  Василий Макарович Званцев меньше всего походил на терпилу. Этот кряжистый, среднего роста мужчина с квадратным суперменским подбородком и тяжёлым взглядом небольших, глубоко посаженных серых глаз умел внушать любому начальству невольное уважение, а любым подчинённым – смертельный ужас. И даже всесильная еврейская торговая мафия, съевшая и закусившая не одним директором Ленпищеторга и не одним начальником ОБХСС, ходила перед Василием Макаровичем на цыпочках. И самое-то, читатель, смешное (подлинная Ирония Судьбы лет за двадцать до выхода одноимённого – и, на мой взгляд, не очень удачного – фильма) заключалось в том, что до роковой встречи с Инной Василий Макарович менял своих женщин, словно перчатки, и ни в грош их не ставил.

Но если в своей долгой жизни я и встречал человека, попавшего в полное сексуальное рабство, то это был именно Званцев и Марк Давидович Фрадкин на его фоне казался партнёром почти равноправным.

Впрочем, судите-ка сами.

Да, я согласен, что оба Инниных мужа исполняли любые её хотелки. Но как различались эти желания! У Фрадкина Инна выклянчивала билетики на закрытый просмотр, пару платьишек в комиссионке и бесплатную путёвку в Гагры.

У Званцева – причём, не просила, а требовала – персональный столик в «Астории», билеты на теплоходный круиз вокруг Европы с заходом в Стамбул и Марсель, ежесезонно обновляемую коллекцию туалетов от лучших ленинградских  портных и даже – во что почти невозможно поверить – чтобы он заменил «колхозную» с точки зрения Инны «Победу» на новенький «Опель-супер».

(Последняя Иннина блажь обошлась Званцеву в полмиллиона старыми и едва не поставила его на грань банкротства).

Ну, а где материальные трудности, там и скандалы. Самый громкий из них случился на девятом году их супружества и произошёл из-за такой ерунды, о которой мне даже писать неудобно: из-за каких-то двух тысяч старыми (зарплаты доцента). Но именно эта ничтожная сумма едва не стала соломинкой, переломившей спину верблюда. 

А началось всё с того, что модница Инна заказала у «номера два» среди всех ленинградских портных Тимофея Конягина совершенно потрясное полупальтишко из шевиота (кстати, точно такое же, как и у всеми ныне забытой голливудской кинозвезды Лорен Бэколл в её нашумевшем фильме «Как выйти замуж за миллионера?»).  Академик портняжных наук Конягин, в отличие от ещё одного виртуоза иглы и напёрстка – Флайшмана, драл с клиентов по-божески и за одну верхнюю вещь из материала заказчика брал обычно три тысячи (зарплату профессора), но именно с выдумщицы Инны – в виду повышенной сложности её заказа – потребовал пять (ежемесячное жалованье членкора).

И вот из-за этих галимых грошей многолетний брак Инны и Званцева чуть не распался!


                IV

Итак, в тот трагический день разъярённый Василий Макарович Званцев достал из кармана три заранее обговорённые тысячи и, швырнув их на стол, заявил, что недостающую сумму супруга может найти где угодно. Хоть на панели.

После чего оглушительно выстрелил дверью и ушёл в никуда.

Хозяйка моя, увидев и услышав эдакое,  тоже немножечко психанула, но, разбив половину чашек-тарелок (включая и любимый званцевский кофейный сервиз из сорока двух предметов), более или менее успокоилась, а примерив у зеркала пресловутое полупальто раздора, так и просто – развеселилась.

Ибо полупальто эти пять тысяч стоило! Шевиот сидел, как влитой, и выглядел настолько стильно, что не только дуры-подруги (между прочим, слегка презиравшие Инну Михайловну как «торгашку»), но и сама Алла Ларионова, завидев нашу богиню в этой обновке, должна была выдрать от зависти все свои жидкие лохмы. Ни у кого, кроме Инны и Лорен Бэколл, не было и быть не могло такого сногсшибательного пальтишка, хотя, говоря откровенно, хвалёная заокеанская краля до уровня Инны Михайловны тоже слегка не дотягивала, ибо…

Но здесь вдруг раздался короткий дверной звонок. Инна радостно хмыкнула и, не снимая пальтишка, подошла к входной двери принимать безоговорочную мужнюю капитуляцию, но… Но на площадке стоял не Званцев.

Тусклая жэковская лампочка освещала какого-то очень худого и очень высокого старика в заношенном ватнике, и в этом неприятном старикане Инна, вглядевшись, не сразу, но всё же узнала Марка Давидовича Фрадкина.




                ГЛАВА ШЕСТАЯ


                I

– Ну, здравствуй, Инуська, – прошамкал беззубым ртом бывший профессор. – Не ждала?

– Нет, Марк, не ждала, – не лукавя, призналась Инна. – Так ты, значит… жив?

– Как видишь.

– Ты что… убежал?

– Нет, меня полностью реабилитировали. И даже минус простили и на кафедру взяли. Правда, уже не профессором, а доцентом. Но это, как ты и сама понимаешь, ерунда: были бы косточки целы, а мясо на них нарастёт. И знаешь, – свежеиспечённый доцент смущённо хихикнул, прикрывая беззубую пасть огромной ладонью, – кто нынче мой главный ангел-хранитель на кафедре?

– Ну и кто же?

– Стукалин. Он теперь ярый хрущёвец и фанатичный антисталинист.

– Да-да-да… – покачала красивой головкой Инна Михайловна, – из Савлов, в Павлы. Но здесь удивляться нечему: кто глубже всех вылижет, тот больнее всех и укусит. А этот… как там его? …Иванов, он чего теперь делает?

– А он нынче в Ташкенте. Как только узнал, что я скоро откинусь, так сразу же перевёлся в Ташкент и сидит там, как мышка за веником.

– А иначе ты бы его…? – ужаснулась Инна.

– Ну чего ты выдумываешь! – отмахнулся профессор. – Ещё не хватало из-за этой падали срок тянуть. Но морду, конечно, набил бы добряче.

– Из-за Бе…?

– Не надо имён. Ещё не зажило.

– Извини, не подумала. И ещё раз прости, что морожу, как дура, тебя на пороге, – Инна сдвинулась в сторону, освобождая Фрадкину путь. – Давай раздевайся и топай на кухню. Как тебе, кстати, мой польтуган?

– Великолепно! – расплылся в беззубой улыбке профессор, водружая на вешалку свой потрёпанный ватник. – Вещица от Фляйшмана? 

– Нет, от Конягина.

– Что ж… тоже неплохо. А твой сейчас где?

– Да где-то гуляет.

– Стало быть, в следующий раз познакомимся.

…К этому времени свежеиспечённый доцент с не своею женой уже оказались на Званцевской кухне, где автор этой правдивой повести чутко кемарил на павловской антикварной кушетке из цельного красного дерева.

– Ну и что ты, Маркуш, будешь пить? – поинтересовалась Инна Михайловна, усаживаясь за стол из карельской берёзы.

– А что есть?

– Да практически всё: и ром, и джин, и коньяк, и банальная водка, и виски.

– Неужели есть даже виски? – не поверил доцент. – Ведь я грешным делом думал, что это какой-то сугубо литературный напиток, навроде нектара или амброзии.

– Нет, это реальность, данная нам в непосредственных ощущениях, – с очень плохо скрываемой гордостью ответила Инна. – Есть даже два сорта: и «Красный», и «Чёрный ярлык». Или по-ихнему: «Red» and «Black label». Тебе, Марк, какой?

– Да нет, Инусенька, – вздохнул бывший профессор, – старого кобеля новым фокусам не научишь. Так что налей мне, пожалуйста, если не жалко, граммов сто пятьдесят русской белой.

Просьба была незамедлительно выполнена и сто пятьдесят граммов «Столичной» тут же исчезли в беззубой профессорской пасти, а потом были со вкусом заедены намазанной на тоненький ломтик чёрного хлеба паюсной икоркой.


                II

– Понимаешь, Инусик, – продолжил профессор и закурил беломорину, – то, что я здесь с тобою сижу, это, в сущности, чудо. Ведь зека с моим ростом и весом в лагере не выживают. Что мне – при моих габаритах – стандартная пайка? И я уже доходил в том страшном лагере под Магаданом, когда меня спас… знаешь кто? …Ванька Правдин!

– Ты имеешь в виду, – с трудом вспомнила Инна, – того жутко способного студента-гуляку, которого ты любя называл «Франсуа Вийоном», но всё-таки выгнал в сорок седьмом?

– В сорок пятом, – поправил Фрадкин. – Так вот, этот Ванечка сделал за колючей проволокой головокружительную карьеру и к моменту нашей с ним встречи был не то положнецем, не то – бери выше – законником. И, учитывая, как мы с ним расстались, впервые увидев его на зоне, я был просто уверен, что за мною пришла костлявая, и знаешь, не очень-то по этому поводу и расстраивался. Нет-нет,  Инусенька, я не герой ни разу, но мгновенная и чистоплотная смерть от ножа казалась мне в ту минуту куда предпочтительней позорной и долгой гибели доходяги. Плесни мне, пожалуйста, ещё spiritus vini.

– А тебя не…? – всполошилась Инна.

– Не бойся, Инуська, всё будет нормально.

– Точно?

– Да, точно.

– Ну, Марк, смотри, ведь я тебе верю, – ответила Инна Михайловна и нацедила бывшему мужу ещё полстакана «Столичной–экспортной», моментально исчезнувшие в его огромной беззубой пасти. 


                III

– Ежели всё излагать по порядку, – закусив раскалённую влагу полупрозрачным лепестком ветчины, продолжил бывший профессор, – то спасение моё пришло из Магадана вместе с последним этапом с материка. Впереди многосотенной этой колонны шла крошечная группка блатных, а впереди этой группы шёл Ванечка Правдин с гитарой.

Я практически сразу признал его. Он меня, к сожалению, тоже.

– Гряждянин бывший професер, – согнувшись  в глубоком полупоклоне, крикнул мне Правдин и ударил всей пятернёю по струнам, – наше  вам с кисточкой!

– Здравствуйте, Ваня, – как можно спокойней ответил я.

– Да какой он тебе, нахрен, «Ваня»! – вдруг из самого центра уркаганской ватаги закричал низкорослый блатной с дегенеративным лицом, как бы сошедшим из иллюстраций к Ламброзо. – Он для вас, фрайеров, либо «честный вор Правда», либо – «Иван Алексеевич». Понял, сука? А ты, я смотрю, – продолжил уркан, – хотя и длинный, но нихуя не вежливый. Так что надо тебя мал-мала поучить благородным манерам. Давай сам выбирай: либо я тебе сходу ****о сломаю, либо ткну разок пёрышком  под рёбрышко. Чего тебе нравится больше?

Я в ответ промолчал, а вот Правдин, снова шваркнув ладонью по струнам, зло прикрикнул на маленького:

– Ну-ка, Клещ, поостынь!  Этот длинный еврей – мой старинный знакомец, и что с ним теперь делать, решать буду я. Так что никто без команды не дёргается. А ты, Давид Маркович, – атаман повернулся ко мне, – приходи-ка сегодня после отбоя к нам в пятый барак. Там мы всем обществом и порешаем, кто ты есть на земле нашей грешной: тварь ли дрожащая, или, – здесь вор гоготнул, – таки право имеешь. 


                IV

– Воровскую проверку – после маленькой паузы продолжил Фрадкин – я, как ты понимаешь, прошёл (иначе бы мы с тобою не разговаривали), а по окончанию оной был даже допущен к столу и впервые за многие годы наелся досыта. Правда, жадность пошла мне не в прок, и чуть ближе к подъёму (прости за избыточный натурализм) всё съеденное на воровском банкете покинуло мой организм вместе с мощной струёй алиментарного поноса (бича всех дистрофиков).

И лишь разика где-то с четвёртого воровские харчи потихонечку стали усваиваться и голодная смерть отступила.

Зачем я был нужен законнику Правде?

Скорей всего, ради учёных базаров, по которым он очень скучал и вести с остальными блатными не мог. И стоило мне появиться в бараке, как он тут же переходил на абсолютно стерильный – без мата и фени – русский язык и мог разговаривать на нём часами. И что было, пожалуй, всего удивительней: те же самые головоломные научные термины, которые, вылетая из наших уст – уст укроп помидорычей и асфальт тротуарычей – вызывали у блатарей только хохот, – эти же самые заковыристые словечки, выходя изо рта вора Правды явно шли ему в плюс и лишь укрепляли его и без того немаленький авторитет.

Во время этих бесед разделявшую нас социальную пропасть Иван подчёркивал только одним штришочком: упорно именовал меня не Марком Давидовичем, а Давидом Марковичем – и ваш покорный слуга (при всей своей беспробудной интеллигентской наивности) всё же догадывался законника Правду не поправлять.

…Итак,  в пятый барак я ходил года два, как минимум, раз в неделю. К концу этих полудобровольных хождений я даже – с помощью Правды – прибился придурком в санчасть, где сумел отрастить небольшое пузцо и двойной подбородок, которыми – слаб человек! – в глубине души очень гордился.   

Увы, эту чичиковскую дородность до воли я не донёс, потому что пришедшие с новым этапом ссученные перерезали вору Правде горло, в результате чего  я не только был навсегда отлучён от полночной халявы, но и снова спустился в забой, но –  поскольку товарищ Сталин к тому времени уже успел завершить свою службу человечеству –  режим в нашем лагере резко смягчился и голодные смерти остались в прошлом. А ещё через год меня полностью реабилитировали и подарили возможность сменить солнечный Магадан на дождливый Санкт-Петербург.

– Но я тебя, Инна, – продолжил бывший профессор, – сейчас потревожил не для того, чтоб просто поведать о своих злоключениях. Цель моя, если честно, другая. Дело, короче, в том… ну-ка, Инуся, налей мне последнюю винную порцию, и я расскажу тебе о самом интересном.



                ГЛАВА СЕДЬМАЯ


                I

– Короче, – продолжил бывший профессор, в очередной раз причащаясь и убирая пустую бутылку под стол, – ты помнишь висевшую у меня в кабинете ЕЩЁ ОДНУ фотокопию, ту что в рамке поплоше?

– «Бретонскую рукопись»? – переспросила Инна.

– Ага. Именно про неё и будет мой рассказ. Понимаешь, Инусь, последним вопросом на последнем экзамене будущего законника Правды была именно «Бретонская рукопись», из-за чего мы часто её вспоминали во время наших полуночных бдений. В конце концов Правда даже выписал по воровским каналам (по которым, кстати, можно достать что угодно, включая птичье молоко и атомную бомбу), её фотокопию, плюс – фотокопии ещё нескольких раннесредневековых раритетов, о которых речь впереди. И да, это важно: самым первым вопросом на том проваленном Ваней экзамене были – прости, что гружу, но без этого всё остальное останется непонятным  –
 знаменитые «Комментарии» Беды Достопочтенного к XIV главе «Книги Царств», и Ванечка, хвастаясь памятью, однажды воспроизвёл мне их наизусть, а я, сравнив его речь с фотокопией, нашёл лишь с десяток не принципиальных ошибок. Вот какая феноменальная память была у покойника!

– Почему ж он тогда провалил тот экзамен? – не поняла Инна.

– Спецом, Инка, спецом, – вздохнул бывший профессор. – Ведь Правдин уже и тогда весь погряз в криминале и ходить в универ ему было не по понятиям. Но рассказ наш сейчас не о гениальном Ванечке Правдине, а о вашем вполне заурядном покорном слуге. Знаешь, я ведь всю свою жизнь хотел сделать Большое Открытие и все эти годы публиковал в журналах вполне добросовестные и вполне проходные статьи. Из тех, о которых редакторы говорят, что они де «написаны очень профессионально». Короче, всю свою жизнь я был чёрной рабочей лошадкой, из тех, что пороха не выдумывают, но в самом конце приходят к финишу первыми, опередив всех бодро стартовавших. Таким чернорабочим науки я бы, скорее всего, навсегда и остался бы, если б не лагерь. Но именно в лагере Великое Откровение неожиданно снизошло на меня, и я таки сделал Большое Открытие, причём – в самый неподходящий момент.

Итак, за полчаса до подъёма, когда мне не спалось (а я к тому времени настолько избаловался, что мог позволить себе даже такую роскошь, как бессонница), итак, перед самым подъёмом, ворочаясь с боку на бок, в состоянии полусна-полуяви я вдруг увидел обе эти рукописи: и Бретонскую, и Комментарий – наложенными одна на другую, и проснулся от ощущения гениальной догадки.

«Да нет, – успокоил я себя самого, – наверняка чушь собачья».

Но ощущение Озарения не проходило и я, с превеликим трудом дождавшись подъёма, вместо завтрака побежал в пятый барак и, разбудив (небывалая наглость!) обычно дрыхнувшего до обеда Правду, потребовал у него фотокопии обоих документов. И вот тут-то мы Ванечкой выяснили, что посетившее меня Озарение не было чушью: ведь если каждую римскую цифру Бретонской рукописи заменить на латинскую букву с соответствующим порядковым номером от начала Коммента, получался вполне себе осмысленный текст на варварской смеси трёх языков: старобретонского, древневаллийского и так называемой «кухонной латыни». Дальнейшее было делом техники. По всем тем же приблатнённым каналам мы достали соответствующие словари (а уж как их расконвоированные пронесли к нам на зону – это отдельная детективная история) и где-то через полгода сделали то, что всему мировому сообществу не удавалось сделать начиная с середины XVIII века – т. е. прочли пресловутый Бретонский Пергамент. Ты хочешь знать его содержание?

– Да-да, конечно, – прикрывая ладошкой зевок, из вежливости согласилась Инна.

– Текст этой рукописи, – ухмыльнулся профессор, – не содержал ничего особенного сенсационного.  Там был всего лишь изложен рецепт Бессмертия.



                II

– Ты… шутишь? – спросила Инна Михайловна, потихонечку отодвигаясь от, похоже, уже потерявшего остатки   разума бывшего мужа.

– Инусь, успокойся – вздохнул Марк Давидович. – Я – не буйно помешанный. И в качестве доказательства могу прочитать тебе наш алфавит задом наперёд: «я, ю, э, мягкий знак, ы, твёрдый знак, ща…». Что ты сказала? Ты мне веришь? Ладно, Инн, с алфавитом завязываю. Ну так вот: в расшифрованной нами рукописи действительно содержался рецепт эликсира бессмертия, или, вернее, того, что казалось средневековым бретонцам бессмертием: возможность прожить десять жизней. Если дословно, то там говорилось, что каждый рождённый женщиной и без подсказок сумевший прочесть эту рукопись, сможет только однажды сварить эликсир из двадцати семи трав и обеспечить себе и ещё одному человеку это квазибессмертие. Кстати, сам автор рукописи был, судя по всему, законченным эгоистом, потому что обессмертился единолично и, прожив семьсот лет, умер при Людовике XIV, о чём и оставил перед самой кончиной зашифрованную запись на новофранцузском. Ты мне… веришь?

– Ну… так, – осторожно ответила Инна и ещё чуть-чуть отодвинулась.

– Мне что, ещё раз прочитать алфавит наизнанку?

– Ладно, милый, не надо. Я тебе – верю.

– Что ж, спасибо тебе и на этом. Так вот, сразу к делу, – и здесь свежеиспечённый доцент достал из-за пазухи заткнутую резиновой пробкой пробирку. – Эликсир я сварил час назад и уже свою половину выпил. Сейчас – твоя очередь. Да не бойся, не яд, – бывший зек демонстративно отпил полглоточка. – Совершенно безвредно. Ты выпьешь?

– А это точно безвредно? – переспросила весьма осторожная (как оно и положено женщинам) Инна.

– Точно.

– Хорошо, тогда дай. Хотя нет, погоди. Дай подумать. Семьсот лет, говоришь?

– Где-то так, – улыбнулся беззубой улыбкой Фрадкин. – Мы с тобою должны доскрипеть примерно до середины   XXVIII века, если, конечно, нас никто не расстреляет и не повесит.

– До двадцать восьмого столетия? – наморщила лобик Инна. – Пипец! Т. е. мы и на Юпитер слетаем, и Альфа Центавру посетим? И даже поживём  при полном коммунизме?

– Да, Инка, наверно, – пожал своими необъятными  плечищами Марк. – Если Юпитер, коммунизм и Центавра – это не просто кремлёвские выдумки, то мы их с тобой и узрим, и пощупаем. Сто пудов.

– Как всё-таки жаль, – вздохнула хозяйка, – что ты изобрёл это средство так поздно.  Нет бы дать мне его лет десять назад. Тогда б я осталась навечно двадцатилетней вместо теперешнего тридцатника. Бр-р-р! Навсегда теперь буду почти что старухой. По утрам в зеркало без слёз не посмотришься.

– Что ты, что ты, Инуська! – замахал обеими руками Фрадкин. – Ты ещё очень и очень… пикантная женщина. Я это тебе как мужчина сейчас говорю.

– Засунь себе своё мнение знаешь куда? – скривилась Инна Михайловна. – Твоя точка зрения не релевантна. Ты сколько лет женщин не видел? Тебе сейчас – как там Ильфы писали? – и кобыла невеста. А увидел бы ты меня утром без всякой косметики… Бр-бр-бр! Глазки – щёлочки, морда опухла, сиськи висят и полжопы в целлюлите. И в таком ****ской виде идти теперь в третье тысячелетие? Подлец ты, Маркуша, что не расшифровал эту рукопись раньше. Ладно, давай сюда свою пробирочку. 

Услышав эти слова, Фрадкин сначала ещё раз достал из внутреннего кармана пробирку, но потом вдруг резко спрятал её за спину и замер с выпученными глазами.

– Маркуш, ты чего? – удивилась Инна.

– Понимаешь, Инусенька, – глядя в пол, еле слышно пролепетал Марк Давидович, – ведь навечно двадцатидевятилетней ты… гм-гм… не останешься. Потому что процессы… процессы старения у принявших экстракт останавливаются где-то ближе к пятидесяти. Не знаю, как это у женщин, но автор пергамента пишет, что всю свою жизнь ощущал себя и, соответственно, выглядел где-то пятидесятипятилетним и начал дальше стареть лишь перед самой кончиной.

– То есть? – недопоняла бывшая.

– Я говорю, что процессы старения останавливаются где-то лет в пятьдесят.

– Во сколько?!

– Лет… в пятьдесят.

– Т. е. ты мне предлагаешь, – схватилась за голову Инна, – тысячу лет топтать землю в виде облезлой столетней кошёлки?

– Пятидесятилетней.

– Да какая, блин, разница! Знаешь что, дорогой, поищи-ка ты себе другую дуру. А лично я – пас.

– Но, Инусик…

– Хуюсик! Нет – это «нет». Угощай своей дрянью других слабоумных. А лично я – пас.

– Другую искать уже поздно, – вздохнул профессор, – через пару часов отвар выдохнется.

– Ну ты, Марик, и авантюрист! А если б меня дома не было?

– Я знал, что ты дома. И что твой новый избранник куда-то ушёл, тоже знал. Я веду наблюдение за вашей квартирой уже несколько дней.

– Тогда выпей сам. Проживёшь не семьсот лет, а тыщу.

– Нет, это не выход, – прошептал Марк Давидович. – Завышение дозы мне лишь повредит.

– Тогда вылей в раковину.

– Похоже, придётся. Хотя жалко до ужаса. Может, всё-таки выпьешь? Ведь потом будешь жалеть.

– А став Вечной Бабкой, буду жалеть ещё больше. Причём целую вечность. Иди – выливай.

Бывший профессор в очередной раз печально вздохнул, приблизился к раковине и вылил в неё почти полпробирки.

– Нет, Инн, не могу, – прервав эти действия на половине, прохрипел Марк Давидович.  – Рука не поднимается. Давай сделаем так: кис-кис-кис! кис-кис-кис! Кактус-Кактус-Кактус! – произнёс он и вылил отвар в мою эмалированную мисочку.

Ваш покорный слуга подошёл и лизнул.  Вкус этого адского снадобья мне показался довольно приятным и уже через пару-тройку минут в моей мисочке было сухо.

– Теперь нас здесь двое, – вздохнув, констатировал Фрадкин, – Вечный Жид и Вечный Кот.  Будем вдвоём путешествовать по третьему тысячелетию.

– Ха-ха-ха! – вдруг послышалось из-за порога. – Ты, придурок, сперва до утра доживи.

Мы обернулись.

На пороге кухни стоял, чуть пошатываясь, Василий Макарович Званцев.



                ГЛАВА ВОСЬМАЯ


                I

По выпяченной вперёд нижней челюсти и чересчур напряжённому взгляду я сразу же понял, что мой номинальный хозяин пьян вусмерть и шмыгнул от греха под кушетку.

– Ну, а теперь расскажи мне, жена моя верная, – продолжил Василий Макарович, – что это… и-ык… за жидок и чего он делает в моей квартире? Или ты слишком буквально приняла мой… и-ык… совет по поводу недостающей суммы и уже принялась за работу?

– Василий! – прикрикнула Инна.

– Я уже сорок шесть лет как Василий! – со злостью ответил Званцев. – И ты не юли и ответь, что это… и-ык… за лицо иудейского вероисповедания и где, ****ь, его зубы?

– Это мой бывший муж Марк Давидович Фрадкин, – скривившись от отвращения, ответила Инна. – Он только что возвратился из лагеря, где отсидел ни за что восемь лет и оправдан вчистую. А ты, Василий, когда протрезвеешь, о своём поведении будешь жалеть.

– Да я уже, ****ь, жалею, – во всю данную Господом мощь возопил Званцев, – что когда-то с тобою связался!!! ****ец, как жалею! Ты и первого мужа за колючку упрятала и меня, жопой чую, на зоне сгноишь.  Самка ты богомола несчастная! Так и хрустишь мужичками, так и хрустишь! А?! Чьи это пяточки торчат из твоей накрашенной пасти? Пети? Коли? Васи?

Инна Михайловна не нашлась, что ответить и лишь испепелила мужа взглядом.

– Ах, как я тебя не-на-ви-жу!!! – продолжил Василий Макарович. – Всю-всю ненавижу: и морду твою симпотную, и глазки цыганские, и попку твою мальчишескую, и животик твой впалый и ****ёнку твою нерожавшую, тесную, словно мышиная норка. Как же я это всё не-на-ви-жу!!! До блёва, ****ь, до усрачки!

– Так, всему есть предел, – очень тихо ответила Инна. – Марк, нам сколько отсюда добираться до твоего дома?

– Минут где-то сорок, – ответил Фрадкин.

– Пешком?

– Да, пешком.

– Собирайся, пошли.

– Ну и скатертью дорога! – ещё громче, чем прежде, выкрикнул Званцев и, склонившись в глубоком поклоне, едва не упал. – Скатертью, ****ь, вам дорога! Только кто из нас двоих будет в минусе, а, Инуся?! Я-то, *****, на те бабки, что ты из меня ежедневно высасывала, себе и дюжину новых шлюшек найму, а ты-то что будешь делать со своим нищебродом? Как ты будешь укладываться в две его сраные доцентские тысячи после всего, к чему я тебя приучил? А, Инуся?!

– Не всё в этом мире можно измерить деньгами, – высокомерно ответила Инна Михайловна. – Правда, тупым торгашам, навроде тебя, это, боюсь, объяснять бесполезно. Пошли отсюда, Марк.

– На коленях ведь приползёшь!!! – завизжал Званцев после чего таки грохнулся на пол и продолжил уже из лежачего положения. – Жопу будешь мне целовать! Мою волосатую грязную жопу! А я ещё, сука, подумаю, пускать мне тебя обратно или же не пускать. Запомни это крепко-накрепко! 

– Да, случай, похоже, неоперабельный, – покачала красивой головкой Инна, после чего, поджав губки, вышла в прихожую, надела злосчастное кашемировое полупальто, швырнула на пол ключи и, взяв под руку Фрадкина, вышла наружу.

Ну, а распластанный по полу Званцев через пару минут так на дощатом полу и уснул. И то, что из нашей богатой и всю ночь простоявший распахнутой настежь квартиры не унесли ни гвоздя, для той баснословно далёкой эпохи было скорее правилом, а не исключением.


                II

Василий Макарович словно в воду глядел: один из разругавшихся насмерть супругов действительно приполз к другому на коленях и, вымаливая прощение, целовал его во все места. Ошибся же Званцев в одном: безоговорочно капитулировавшей стороной был он сам, а не Инна Михайловна. Причём очень злопамятная (как и все самки двуногих) Инна так до конца Василия Макаровича и не простила, а водопад драгоценных даров, обрушившихся на неё после примирения, воспринимала как нечто само собой разумеющееся, так что ни презрительный взгляд, ни брезгливая складка в уголках её губ при их получении не исчезали.

Причём «водопад драгоценных даров» – это отнюдь не фигура речи. Когда Инна полгода спустя возвратилась, обычная королевская щедрость Званцева сменилась каким-то безумным гусарским расточительством: целый выводок норковых шуб, наборы элитной парижской косметики, чухонский холодильник «Розенлёв», румынская и югославские стенки, гэдээровский суперсервиз «Мадонна», двухмесячная турпутёвка в дружественную Индию и т. д., и т. п. – всё это было подарено Инне в течение года и продолжало преподноситься с угрожающей интенсивностью.

Причём всё это, естественно, стоило денег, и Василию Макаровичу – хочешь – не хочешь – пришлось расширять свой подпольный бизнес и, соответственно, увеличивать вероятность провала. А времена ведь стояли ещё совершенно кондовые (для подпольного бизнеса – в чём-то даже и хуже сталинских), и любое зарабатывание хоть сколько-нибудь значительных сумм без благословления советской власти считалось грехом пострашнее убийства и каралось расстрелом. Но Василий Макарович не зря носил среди питерских спекулей уважительную кличку «Вася Мозгач», и изобретённая им бизнес-схема, принося миллионы, с юридической точки зрения считалась просто мошенничеством и наказывалась детским пятилетним сроком.

А придумал талантливый мозг Васи Званцева вот что: Василий Макарович оптом (со всеми наценками) скупал в питерских кабаках всевозможные деликатесы и переправлял их в Грузию, где расплодившиеся при Мжаванадзе цеховики, не торгуясь, давали за них двойную-тройную цену. В результате все были в плюсе: и ленинградские рестораторы, гарантированно выполнявшие план (ибо в нищем «городе Ленина» икра с осетриной раскупались со скрипом), и грузинские миллионеры, не ударявшие лицом в грязь на грузинских пирах, и, естественно, сам Василий Макарович, загребавший деньги лопатой, ну, а родная советская власть не беднела при этом ни на копейку.

Но – как гласит популярная у двуногих пословица – сколько верёвочка не вейся, а конец всё равно придёт. Пришёл он и Василию Макаровичу Званцеву.



                ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


                I

И я, и хозяйка моя до самого смертного часа будем помнить тот дождливый осенний вечер 1961 года, когда пришедший раньше обычного со службы Званцев аккуратно снял плащ, аккуратно повесил его на вешалку, аккуратно пристроил на полочку сверху своё основательно отсыревшее шёлковое кашне и насквозь промокшую фетровую шляпу и, так и оставшись в заляпанных грязью полуботинках, протопал на кухню, где уселся за кухонный стол и, как всегда, занавесился распахнутым номером «Известий».

– Что случилось, Васюта? – спросила его Инна Михайловна.

Василий Макарович ничего не ответил.

– Эй, Вась, ЧТО случилось? – повторила вопрос почуявшая неладное супруга.

– Ничего не случилось. Но мы с тобою – разводимся, – пробурчал из-за «Известий» Званцев.

– Это как понимать?!

– Да как хочешь.

– Званцев, ты что – белены объелся? Да убери ты эту идиотскую газету!

Василий Макарович отшвырнул «Известия» в сторону и мы с Инной увидели, что по его гладко выбритому (он брился два раза в день) скуластому сибирскому лицу одна за другой сползают одинокие  слезинки.

– Илонишвили взяли, – продолжил он совершенно спокойным голосом, странно не сочетающимся с этими извилистыми слёзными дорожками, – и через пару дней он расколется. Так что времени нету. Завтра мы оформляем развод и через день разъезжаемся. Я уже присмотрел для тебя приличную сталинскую трёшку на Типанова. Переедешь туда, взяв всё самое ценное.

– А, может быть, всё ещё обойдётся? – не очень уверенно спросила Инна.

– Не обойдётся. Это – каток. Кто-то копает под Мжаванадзе, и мы в этой игре только пешки. Короче, Инусь, слушай дальше:  деньги на жизнь я тебе оставляю на пяти разных книжках.  Там двадцать пять тысяч новыми, на первое время должно хватить. При любых затруднениях обращайся к московским грузинам, в первую голову – к Анджапаридзе. Он клянётся помочь. А если начнёт вдруг отнекиваться, ты ему намекни, что я ТАМ не навечно и, когда выйду, спрошу с него по полной.   

– О, Господи! – прошептала Инна. – Какой ужас ужасный! И что совсем ничего нельзя сделать?

– К сожалению.

– И кто хоть тебя защищает?

– Кормильцев.

– Тот самый?

– Тот самый. Налей мне, пожалуйста, водки.

– Всю водку вчера Кацман с Бровманом выпили, – конфузливо пробормотала Ирина Михайловна. – Английский джин будешь?

– Давай. За неимением гербовой…

Здесь хозяйка моя принесла прямоугольную бутылку «Бифитера» и налила супругу полный стакан, который он выпил, как воду, а потом закрыл своё скуластое лицо громадными крестьянскими ладонями и зарыдал навзрыд.


                II

Нет, всё же, читатель, недаром, недаром Василий Макарович Званцев носил в спекулянтских кругах уважительное погоняло «Мозгач». Ибо почти что до самого Нового года все случавшиеся с нами события совпадали с озвученным им на кухне сценарием с точностью чуть ли не до минуты. Ровно через неделю Василия взяли, но к этому времени (хорошая взятка творит чудеса!) он уже жил в коммуналке на Перевозной, а его отставная супруга со всем непосильно нажитым – в трёхкомнатной на Типанова. Знаменитый Кормильцев во время процесса добился почти невозможного и сбил Званцеву срок до трёх лет.

А вот потом всё пошло не по плану.

Итак…

Нет, лучше начнём с новой главки.


                III

Числа, если честно, не помню. Помню, что это была суббота, Старый Новый Год уже справили, а февраль ещё не наступил. И вот, в то субботнее раннее утро нашу с Инной трёхкомнатную сотряс очень долгий и бесцеремонный звонок. Хозяйка моя моментально открыла дверь (ни дверных глазков, ни цепочек в те давние годы ещё знать не знали) и увидела на пороге очень-очень высокого (лишь немногим пониже Фрадкина) красавца-брюнета со школьной тетрадкой под мышкой.

– Что вам угодно? – с тревогой спросила Инна. 

– Ради бога простите, Инна Михайловна, – сконфуженно пробормотал красавец, – но я к вам по делу. По очень и очень важному делу. Я – из редакции.

– И?

– Мне поручено написать фельетон про вашего мужа. Про вашего бывшего мужа, – растерянно уточнил брюнет. – И я вас умоляю, Инна Михайловна, не закрывайте, пожалуйста, дверь. Для меня это жизненно важно.

– А с чего это вдруг? – засомневалась Инна.

– Так получилось и я ни на гран не лукавлю, Инна Михайловна. Вопрос жизни и смерти, извините меня за банальность.

– Ну, раз жизни и смерти, тогда проходите, – вздохнула хозяйка. – Снимайте ботинки и надевайте тапочки. Что, они вам малы? Тогда идите в носках. Носки рваные? Ваши проблемы. Короче, гражданин из редакции, пройдите на кухню и расскажите обо всём по порядку.


                IV

– Понимаете, Инна Михайловна, – продолжил вошедший, со вздохом усаживаясь за наш – показавшийся рядом с ним очень маленьким – кухонный столик из карельской березы, – меня зовут Сергей, а фамилия моя… впрочем, боюсь, что она ничего вам не скажет.

– И всё же?

– Довлатов.

– Очень приятно. Инна Михайловна Званцева. Хотя… постойте-постойте, – насторожилась хозяйка, – не тот ли вы мальчик Серёжа, с которым мы восемь… да нет ведь, не восемь… двенадцать с лишним лет назад виделись на даче у Николая Константиновича?

– Да, это был я, – улыбнулся брюнет, – и я тоже вас помню. Вы – та самая сногсшибательная femme fatale, что приехала в гости к Черкасовым вместе с профессором Фрадкиным поздно ночью, после чего Нина Николаевна (а она была лучшей подругой моей незнаменитой мамы, из-за чего я, собственно, и оказался в этом элитном месте), так вот, супруга Черкасова сразу погнала меня и Андрюшку спать, за что мы вас люто возненавидели.

– «Андрюшка» – это сын Николая Константиновича? – уточнила Инна.

– Совершенно верно!

– Да-а, – грустно вздохнула Инна Михайловна, явно купаясь в волне ностальгии. – Хорошее было время. А скажите, Сергей… кстати, как вас по батюшке?

– Ну… это лишнее.

– И всё же?

– Донатович.

– А вот скажите мне честно, Сергей Донатович, та сногсшибательная femme fatale за эти двенадцать с хвостиком лет здорово постарела?

– Ни капельки не постарели, Инна Михайловна!

– Какой же вы лгун, Серёжа… Ладно, в чём состоит ваше дело?

– Понимаете, Инна Михайловна, – весь заливаясь, словно подросток, краской, продолжил чернобровый красавец, – меня только что отчислили… вернее, ещё не отчислили, но скоро отчислят из… универа, и отсрочку от армии мне может теперь предоставить лишь работа в редакции. И вот в «Ленинградской правде» в качестве первого пробного творческого задания мне предложили написать фельетон. Про вашего мужа. Про вашего бывшего… мужа. Предположительное название: «Собаке – собачья смерть».

– Как-как, простите? – не расслышала Инна.

– «Собаке – собачья смерть». 

– Ну, «собака» – это понятно. Как они ещё могут публично назвать моего Васеньку? Но почему вдруг «смерть»?

– А вы разве… не знаете?

– Простите, о чём?

– Дело в том, – пробурчал двухметровый Сергей Донатович, старательно глядя в пол, – дело, Инна Михайловна, в том, что ваш супруг… ваш бывший супруг неделю назад приговорен к высшей мере. А позавчера приговор приведён в исполнение.