Ужас таежного кордона

Иван, в старой, засаленной кепке и выцветшем камуфляже, сидел на поваленном бревне, помешивая угли длинным прутом. В котелке что-то натужно булькало, пахло тушенкой и дымом. Рядом, на расстеленной газете, лежали нарезанное толстыми ломтями сало, луковица и початая бутылка «беленькой».
— Ты, Пашка, не егози, — пробасил Иван, не поднимая глаз от огня. — Лес суету не любит. Лес он... он как баба капризная. Будешь дергаться — он тебя в такие дебри заведет, что и костей не соберут потом.
Пашка, городской племянник старого друга, приехавший на природу, поежился. Он попытался поудобнее устроиться на складном стульчике.
— Дядь Вань, да я просто... Спина затекла. И звуки эти. То ли птица, то ли...
— То ли не птица, — хмыкнул Иван. Он отложил прут, взял бутылку и ловко, одним движением ладони, выбил пробку. — В лесу, паря, звуков много. Главное — знать, какие из них тебе адресованы, а какие — так, фоном шумят. На, держи стопку. Да бери, бери!
Он плеснул прозрачной жидкости в помятые стаканчики. Себе налил побольше, Пашке — на донышке.
— Ты вот на меня смотришь, думаешь: «Сидит старый алкаш, байки травит». А меня, между прочим, за правду поперли из лесхоза несколько лет назад. Михалыч, начальник мой бывший, — Иван сплюнул в костер, угли злобно шипнули, — он же как? Ему план давай, кубатуру, вырубку. А то, что в тринадцатом квартале сосна не просто так сохнет, ему плевать. Я ему прямо и сказал: «Ты, морда чиновничья, если там делянку откроешь — лес тебя сожрет и не поперхнется». Ну и приложил по матушке, для весу. Теперь вот — вольный казак, в егеря ушел…
Иван опрокинул стопку, замер на секунду, прислушиваясь к теплу внутри, и занюхал горбушкой хлеба.
— Рассказывают всякое, — протянул он, глядя куда-то сквозь пламя. — Про леших там, про водяных. Люди сейчас сплошь городские, в компьютер свой уткнутся и думают, что всё знают. А ты попробуй тут, когда связь пропадает, неделю посиди…
Он хитро прищурился, и морщинки у глаз превратились в глубокие борозды.
— Я вот как-то с лешим пил. Не веришь? Зря. Сидел на кордоне, скучно было — жуть. Вышел на крыльцо, поставил чекушку, два стакана. Говорю в темноту: «Выходи, Хозяин, скучно одному-то». И что ты думаешь? Гляжу — сидит. Вроде мужик как мужик, в тулупе наизнанку, а лица не разглядеть, будто дымка перед глазами. Мы с ним поллитру уговорили. Он не говорил ничего, только сопел и грибами сушеными хрустел. А наутро — глядь, у меня все дрова, что с осени не колоты лежали, в поленницу сложены. Идеально так, колышек к колышку. Только вот водка из стакана его никуда не делась, так и осталась. Ну оно-то понятно, как он ее выпьет-то… Пахла она странно —  хвоей старой и болотом. Пить я её не стал, вылил под березу. Так береза та за три дня пожелтела и осыпалась…
Пашка нервно хмыкнул, прикладываясь к своей порции.
— Ну, дядь Ван, это... Галлюцинации от одиночества, наверное. Вы ж как сыч тут…
— Галлюцинации, говоришь? — Иван не обиделся, лишь подкинул в огонь пару сухих веток. — Ну-ну. А медведи? Медведь — зверь серьезный. Но и с ним договориться можно. Прошлым летом повадился один к моему крыльцу ходить. Каждую ночь — топ-топ, сопит под дверью, когтищами по бревнам скребет. Я сначала думал — пристрелю косолапого. Вышел с двустволкой, фонарем свечу — а он сидит на задних лапах, аккурат на моем табурете, что я для чистки обуви ставлю. И не рычит. Смотрит на меня так... по-человечески, понимаешь? Глаза грустные, как у соседа моего, когда у того жена к агроному ушла. Я ему говорю: «Миша, ты чего? Голодный? У меня из еды только килька в томате». А он лапой в сторону леса тычет. Я пошел за ним, дурак старый. Приводит он меня к малиннику, а там капкан. Старый такой, ржавый, и в нем — медвежонок. Лапу перебило. Ну, я помог, конечно. Разогнул, перевязал чем было. Так этот медведь мне потом до самой осени к порогу рыбу приносил. Свежую, хариуса! Причем не просто бросал, а на лопух аккурат выкладывал. Скажешь, дрессировка?
Иван замолчал, вглядываясь в темноту за кругом света. Лес отвечал ему тихим шелестом листвы и далеким, едва уловимым уханьем совы.
— Был еще случай, — тихо продолжил он, — пошел я за клюквой на Дальнее болото. Места там гиблые, но ягода — во! С кулак. Иду себе спокойненько. Я ж тропку знаю как свои пять пальцев. И вдруг — раз, и туман. Такой густой, что вытянутой руки не видать. И тишина. Птицы замолкли, ветер стих. И чувствую — не один я. Кто-то идет параллельно, шага на три в сторону. Я остановлюсь — и оно замрет. Я шаг — и оно шаг. Я тогда не выдержал, крикнул: «Чего надо? Выходи, пободаемся!». А из тумана голос. Мой же голос, Пашка. Один в один. Говорит: «Иди домой, Иван, сегодня здесь не для тебя накрыто». Я тогда, честно скажу, чуть в штаны не наложил. Развернулся и припустил так, что сапоги в трясине оставил. До кордона босиком бежал. А на следующее утро узнал — там, на болоте, земля разверзлась. Карстовый провал, метров десять глубиной. Прямо на той тропе, где я шел.
Пашка хотел что-то вставить про акустическое эхо и природные аномалии, но осекся. Выражение лица дяди Вани изменилось. Он медленно потянулся к бутылке, но разливать не стал. Просто держал её за горлышко, глядя на огонь.
— Тот голос в тумане, Пашка... то Кикимора меня отваживала, — вкрадчиво добавил Иван. Голос его стал тихим, почти шелестящим. — Ты небось думаешь, Кикимора — это старушка из мультиков, что на печи сидит да нитки путает? Нет, паря. Та, что в лесу живет, болотная, — она из другой плоти леплена. Настоящую Кикимору я встретил позже, когда уже в егеря подался. Была поздняя осень, лист уже опал, и лес стоял прозрачный, голый, будто обглоданный. Пошел я к Мертвой протоке — там бобры плотину поставили, вода застоялась, тухлятиной потянуло.
Иван затянулся самокруткой, и едкий дым поплыл к Пашке.
— Смотрю — на коряге, что из самой жижи торчит, сидит существо. Маленькое, ростом с подростка, но костлявое — жуть. Кожа серая, как мокрая ольховая кора, вся в пупырышках, и тиной склизкой обмотана. А волосы... не волосы это, а пакля зеленая, путаная, до самой воды свисает. И сидит она, понимаешь, спиной ко мне, и что-то в руках теребит. Подойдя ближе, я услышал странный звук — щелк-щелк, хрусь-хрусь. Будто кто-то мелкими косточками об камни постукивает. Гляжу, а она из сухой осоки и чьих-то волос — бог весть, может, и человечьих — плетет что-то вроде рыболовной сети. Только петли в той сети такие странные, глаз режут: посмотришь на них — и голова кружится, будто в омут тянет.
Иван сделал паузу.
— Я возьми и хрустни веткой под сапогом. Она замерла. Медленно так голову поворачивает, а шея у неё тонкая, как палка, и длинная, вся в узлах. Повернулась — а лица считай и нет. Один глаз огромный, желтый, как у жабы, на пол-лица, а вместо второго — дыра гнилая, из которой сороконожка выползла. Носа нет, только щели, а рот... рот до самых ушей, и зубы в нем мелкие, частые, как у щуки. Она на меня посмотрела и ка-а-ак застрекочет! Будто сорока, но только по-человечьи слова выговаривает: «Ванечка, иди ко мне, я тебе лапти сплету, чтоб до смерти из лесу не вышел...» И пальцами своими длинными, узловатыми, как коренья, ко мне потянулась. Когти у неё черные, загнутые, в них грязь болотная засохла. Я тогда замер, шевельнуться не могу — страх такой накатил, будто кровь в жилах в лед превратилась. А она с коряги — прыг! И не поплыла, а побежала по самой поверхности трясины, легко так, будто водомерка. Каждое её движение — хлюп, хлюп — прямо в мозгу отдавалось.
Пашка сидел, вцепившись в края стульчика, боясь даже моргнуть.
— Спасло меня только то, — продолжал Иван, — что в кармане у меня нож был освященный, мне его еще дед оставил. Я его выхватил, руку до крови полоснул и на неё замахнулся. Она зашипела, как гадюка, на задние лапы присела и в камыши нырнула. Только круги по гнилой воде пошли. Домой я вернулся сам не свой. А ночью слышу — в окно кто-то скребется. Тихо так: вжик-вжик. Гляжу в стекло, а там её глаз желтый светится. И голос мамин из-за двери: «Ваня, открой, холодно мне в болоте-то...» Я всю ночь молитвы читал, а наутро на подоконнике нашел клок зеленой тины и кость птичью, узлом завязанную. Кикимора, Пашка, она не убивает сразу. Она душу выматывает. Привяжется — и будет ходить за тобой тенью, пока не заманит в такое место, где и крика твоего никто не услышит. Она ведь не просто сеть плела... она мою судьбу путала. С того дня я и чувствую: лес меня держит. Не отпускает.
Иван замолчал, глядя на огонь, и в тишине стало слышно, как в лесу снова что-то хрустнуло.
— Это всё шуточки были, племяш, — наконец тихо сказал он. — Лес шутит, и я шучу. Мы с ним на одной волне. Но бывает и по-другому. Когда приходит ОНА…
— Кто — она? — шепотом спросил Пашка, уже тысячу раз пожалевший о том, что вообще согласился на эту дурацкую вылазку.
— Старуха, — коротко бросил Иван. — Я её три раза в жизни видел. И каждый раз после этого кто-то уходил. Насовсем. Первый раз — когда отец помирал. Сидела в углу, косу точила. Не настоящую, из стали, а... как бы тебе сказать... звук был, будто наждаком по стеклу. Вжик-вжик. А самой не видать, только тень серая.
Иван вздохнул.
— Ты не думай, я не из пугливых. Ты меня знаешь — я и на кабана с ножом ходил, когда тот на рожон пер, и с бандитами, что лес воровали, в одиночку бодался. Но когда Она приходит — всё. У меня внутри всё замерзает, до самого костного мозга. Будто я не человек уже, а так, пыль на ветру, которую Она вот-вот смахнет с этой земли. Я в такие моменты врать не буду — боюсь. До икоты, до ледяного пота боюсь. И не стыдно мне в этом признаться. Потому что против Неё ни ружье, ни характер не помогут. Она из той тьмы, что была здесь еще до того, как люди первый костер развели.
Он медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой преграды, поднял глаза на Пашку. В зрачках лесника, отражавших пламя, тот вдруг увидел не просто огонь, а чье-то тонкое, ломаное отражение.
— Еще я кое-что тебе сейчас расскажу, Паш... Только не очередную байку… — голос лесника дрогнул.
— А что тогда? — заикаясь, спросил перепуганный Пашка.
— А про то, что прямо сейчас за твоей спиной стоит... — Иван замер, перестав даже моргать.
Пашка остолбенел. Ему нестерпимо хотелось обернуться, но шея будто окаменела, превратившись в монолитный кусок гранита. Он почувствовал, как по позвоночнику поскакали мурашки размером со слона.
— Дядь Вань... не смешно, — выдавил он, пытаясь улыбнуться пересохшими губами.
— А я и не смеюсь, — серьезно и очень тихо ответил лесник. — Ты только не дергайся. Сиди смирно, Паш. Она просто смотрит. Видимо, приценивается, пора тебе в её болото или еще подышишь немного городским смогом.
В лесу за спиной затрещала ветка. Громко, отчетливо, с сочным хрустом, будто кто-то тяжелый и неловкий наступил на неё всей массой. И тут же Пашка почувствовал, как на его затылок дохнуло холодом — таким ледяным, пронизывающим до тошноты, какого не бывает в самую лютую стужу. А на дворе, между прочим, лето…
Вместе с холодом пришел запах. Тяжелый, приторно-сладкий аромат стоячей болотной воды, перепрелых листьев и застарелой сырой шерсти. Пашке показалось, что он слышит, как за его спиной что-то ритмично и влажно хлюпает — будто вынимают ноги из густой, липкой грязи.
— Дядь Ваняя... — просипел Пашка. Его голос сорвался на едва слышный писк.
— Тс-с, — Иван медленно поднял дрожащую руку, указывая коротким, заскорузлым пальцем куда-то за левое плечо парня. — Смотри на огонь. Главное — смотри на огонь, Паша. Глаза не отводи. Не поворачивайся… Если увидишь её лицо — она поймет, что ты её признал. А тех, кто её признал, она забирает к себе, нитки прясть из их жил.
Пашка почувствовал, как что-то длинное, холодное и шершавое, как наждачная бумага, слегка коснулось его уха. И в этот момент из темноты прямо над его головой раздался тихий, утробный звук.
— Она смеется, Пашка, — одними губами прошептал Иван. — Главное — не оборачивайся... только не оборачивайся.
***
Пашка вцепился в края своего хлипкого стульчика так, что костяшки пальцев побелели.
— Знаешь, почему я про старуху вспомнил? — голос Ивана звучал совершенно невозмутимо. — Она ведь не просто так шатается, она порядок блюдет. Вот уволили меня, сижу я тут, пью... А лес-то без присмотра. Михалыч со своими лесорубами полез, куда не просили, наворотил делов… В «Чертов овраг» вломился. Слыхал про такой? За болотом который?
Пашка мотнул головой, не отрывая взгляда от пляшущих языков пламени.
— Место там дрянное. Там даже птицы не гнездятся. Дед мой говорил, что в том овраге земля наизнанку вывернута. И вот неделю назад Михалыч туда технику загнал. Сплошная рубка, мол, план горит, премия на носу. А вчера... вчера ко мне пришел один из его парней. Весь серый, глаза бегают, руки трясутся так, что сигарету зажечь не может. Говорит: «Дядь Вань, там в овраге что-то не то. Вальщик один, Андрюха, в туалет отошел — и нет человека. Искали всем миром. Нашли. Только лучше бы не находили».
Иван сделал паузу, медленно облизал губы. Пашка сглотнул.
— И что? — не выдержал он. — Что нашли?
— Сапоги нашли, Паш. Стоят аккуратно так, рядышком, под старой осиной. А в сапогах... — Иван понизил голос до шепота, — в сапогах только кости. Чистые-чистые, будто их в кислоте выварили или муравьи за сто лет обглодали. За один-то час, понимаешь? И ни кровинки вокруг, ни лоскутка одежды. Только сапоги и кости.
Пашка почувствовал, как к горлу подкатил ком.
— Дядь Вань, ну это же... ну, звери какие-то. Росомаха или...
— Росомаха одежду не ест, парень. И кости до блеска за час не полирует. Михалыч дело замял, конечно. Сказал — несчастный случай, медведь-людоед, тело не нашли, только фрагменты. А я знаю — это Она. Старуха знак подала…
Иван вдруг резко выпрямился, его взгляд метнулся куда-то в темноту, поверх головы Пашки. Ноздри раздулись, он шумно втянул воздух.
— Уходит, — выдохнул он, и в его голосе послышалось явное облегчение. — Фух... Пронесло в этот раз. Видать, ты ей не по вкусу пришелся, городской.
Пашка рискнул обернуться. Позади была лишь темнота да густая, непроглядная стена леса, подсвеченная у земли слабым отблеском углей. Никаких фигур, никаких кикимор. Только старая ель качала лапами.
— Ну и шутки у тебя, дядя Ваня, — Пашка вытер пот со лба рукавом куртки. Сердце всё еще колотилось о ребра, как пойманная птица. — Я чуть инфаркт не схватил. Нельзя же так!
— А я не шутил, — Иван снова взял стакан, но на этот раз рука его заметно дрогнула. — Я ж тебе сказал: если мне страшно, я так и говорю. Мне сейчас было страшно. Очень. Я ведь её по запаху почуял. Она тиной пахнет и сухой травой.
Он залпом допил остатки водки и с поставил стакан на газету.
— Всё, Паша. Хватит на сегодня жути. Давай ужинать, а то тушенка совсем переварится. Ешь, силы тебе завтра понадобятся. Пойдем мы с тобой к этому оврагу. Посмотрим, что там Михалыч наворотил. Душа у меня болит за лес, не могу я просто так сидеть, пока его калечат.
Пашка посмотрел на своего дядю. Тот снова стал похож на себя обычного — добродушного, немного нетрезвого, шумного. Но подрагивающие руки выдавали ужас.
— А может, не надо, дядь Вань? — осторожно спросил Пашка. — Полиция там, МЧС... Пусть они разбираются.
— МЧС в такие дела не лезет, — отрезал Иван, накладывая дымящуюся кашу в пластиковую миску. — Они по инструкциям работают. А тут какая инструкция? Кого спасать тут? Некого…
Они ели молча. Пашка то и дело бросал взгляды на свою тень, которая от костра металась по стволам деревьев, и ему казалось, что тень эта живет своей собственной, отдельной жизнью.
— Дядь Вань, — позвал он через некоторое время.
— М?
—  А если Она завтра снова придет?
Иван перестал жевать, посмотрел на парня, и в его взгляде промелькнула странная жалость.
— Не думай об этом, ложись спать. Утром, на свежую голову, всё не так паршиво кажется.
Утром все-таки спустились в овраг, но ничего странного там не обнаружили. А на следующий день Пашка укатил в город, пообещав и егерю, и самому себе больше никогда в тайгу не возвращаться.
***
Прогресс вломился в жизнь дяди Вани нежданно-негаданно в облике новенького системного блока, который дочка Машка притащила из города. Иван долго ходил вокруг жужжащей коробки, подозрительно прищуриваясь, будто это был не компьютер, а хитрая финская мина-лягушка.
— Маш, ну на кой оно здесь? — ворчал он, поправляя съехавшую на затылок кепку. — У нас тут тайга, медведи за углом чешутся, а ты мне — «эвэ-эм». Оно же электричество жрет, как не в себя, да еще и светится по ночам, как гнилушка на болоте.
— Пап, не ворчи, — Машка ловко щелкала мышкой, не отрываясь от монитора. — Это не «эвэ-эм», мощная машина. С выходом в интернет, между прочим! Весь мир теперь здесь. Ты вот сидишь на своем кордоне, света белого не видишь, а тут — люди! Общение!
— Люди у меня в телевизоре есть, — буркнул Иван, но всё же придвинул табуретку поближе. — И в лесу их хватает, правда, больше тех, кого лучше б не видеть.
— А однополчане твои? — Машка хитро глянула на отца. — Ты же всё сокрушался, что после дембеля все как в воду канули. Вот, смотри: сайт «Одноклассники». Тут и сослуживцев ищут.
Иван замер. В груди что-то коротко, болезненно екнуло — лица парней, с которыми он делил один сухпай и один страх на двоих в горах Афгана, всплыли перед глазами так ярко, будто это было вчера.
— Ну-ка... — он бесцеремонно отодвинул дочь плечом, едва не сбросив её с табуретки. — Дай-ка я сам. Куда тут тыкать?
— Пап, аккуратнее! Это мышка, а не рычаг трактора!
— Разберусь, — пробасил он. — Пиши: 76-я дивизия. Псков. Восемьдесят четвертый.
Следующие два часа кордон погрузился в тишину, прерываемую только тяжелым сопением дяди Вани и яростным клацаньем кнопок. Он всматривался в мутные фотографии, щурился, узнавая в лысеющих, пузатых мужиках тех самых пацанов в выцветших тельняшках.
— О! Глянь-ка! — Иван ткнул пальцем в экран, едва не проткнув монитор. — Это ж Колька Свиридов! Шкет! Живой, зараза... Смотри, какую ряху наел, в тельник, небось, теперь только с мылом влезает!
Он листал страницы, и мир вокруг него сжимался до размеров мерцающего прямоугольника. Но настоящий удар ждал его чуть позже. Среди бесконечных профилей выплыло лицо, которое он узнал бы из тысячи.
— Андрей... — выдохнул Иван. — Громов. Маш, глянь, он же под Хабаровском живет! В поселке на самом Анюе!
— Ну вот видишь, — улыбнулась дочка, — а ты ворчал. Пиши ему.
Иван замер, глядя на фамилию друга. Анюй. Сколько раз он туда с инспекцией ездил? Рейды по Анюю были делом серьезным. Браконьеры там водились лютые — не чета местным алкашам с петлями. Те шли на катерах, с карабинами, за красной рыбой и черной икрой, злые и жадные до остервенения. Иван помнил эти туманные рассветы на воде, когда лодка скользит по черному зеркалу реки, а за каждым поворотом может ждать либо завал, либо пуля.
— Анюй... — повторил он. — Мы там с ребятами из рыбоохраны таких чертей ловили — у-у-у. Помню, один раз прижали банду у Чертова переката. Они отстреливаться начали. Я тогда под корягой часа три пролежал, пока наши подоспели.
— Пап, ты опять за свое? — Машка вздохнула. — Пиши Андрею скорее!
Иван набрал сообщение. Медленно, одним пальцем, осторожно тыкая пальцами по клавиатуре.
«Андрюха, привет тебе от Ванюхи из Пскова. Ты ли это, брат? Если ты — отзовись. Я тут совсем недалеко, на кордоне маюсь. Лесничу потихоньку. Приезжай, брат! Мы с тобой столько не виделись…».
Ответ пришел через пятнадцать минут.
«Ванюха! Шайтан лесной! Ты где пропал? Конечно, я! Жди, буду через неделю. К черту все дела, приеду — не выгонишь!»
***
Андрей приехал не через неделю, а через пять дней. Старая «Нива», покрытая коркой засохшей грязи так, что цвета не разобрать, влетела на двор с таким грохотом, будто на посадку заходил подбитый вертолет.
Иван вышел на крыльцо и прищурился. Из машины выскочил невысокий, жилистый мужик в камуфляжной куртке. Волосы седые, лицо — как пашня, всё в глубоких морщинах, но глаза... глаза те же. Озорные, с вечной чертовщинкой.
— За ВДВ! — рявкнул Андрей на весь лес.
— Слава ВДВ! — ответил Иван, спрыгивая с крыльца.
Они столкнулись посередине двора. Хрустнули ребра, посыпались крепкие мужские ругательства.
— Ну и кабан ты стал, Ванюха! — Андрей отстранился, хлопая друга по плечам. — Раздобрел…
— А ты всё такой же, Сверчок, — хохотал Иван. — Только молью побитый. Пошли в дом, Андрюха. У меня там уже и банька на подходе, и... сам понимаешь, «дизельное топливо» в холодильнике остывает.
Вечер опустился на кордон мягким саваном. В бане отпарились так, что кожа горела, потом переместились на веранду. Природа располагала: лес вокруг замер, только сверчки наяривали свою бесконечную песню, да где-то в глубине чащи ухала сова. На столе стояла запотевшая бутылка, нарезанное крупными шматами сало, чеснок и печеная картошка с мясом, от которой шел такой пар, что слюнки текли.
— Ну, за встречу, — Иван разлил по первой. — Чтобы не последняя.
Выпили, крякнули. Закусили хлебом с солью.
— Ты как там, на Анюе-то? — спросил Иван, облокачиваясь на стол. — Я ведь в те края часто заглядывал. Места там... — он на секунду замялся, — непростые.
Андрей помрачнел. Он долго жевал кусок сала, глядя куда-то сквозь стену веранды.
— Места там, Иван, поганые, если честно, — тихо сказал он. — Красиво — глаз не оторвать. Скалы, тайга, река, но…Ты вот браконьеров ловил, а я там живу тридцать лет. Знаешь, почему у нас на Анюе старики в одиночку на воду не выходят?
— И почему же? — Иван прищурился. — Течение сильное?
— Течение — это полбеды, — Андрей налил себе еще, не дожидаясь хозяина. — Река там... живая. Не в том смысле, что рыба в ней есть. Она как будто думает. У нас в поселке случай был, года два назад. Ушел мужик один, опытный, всю жизнь на Анюе. Моторка мощная, трезвый как стеклышко. Средь бела дня ушел.
— И что? Перевернулся?
— Нашли лодку, — Андрей понизил голос. — Стоит на середине реки, якорь брошен. В лодке — никого. Снасти разложены, даже сигарета в пепельнице не догорела, погасла. А мужика нет. И самое странное, Иван... на бортах лодки — следы. Будто кто-то снизу, из воды, пальцами за борт хватался. Только пальцы те длинные, как у обезьяны, и на дереве следы остались... прожженные. Как от кислоты.
Иван почувствовал, как по спине пробежал знакомый холодок. Тот самый, который всегда появлялся перед встречей с болотницей…
— Да ладно тебе, Андрюх, — попытался он отшутиться. — Выпил, может, и утоп просто...
— Я тебе серьезно говорю. Я сам один раз видел... Сидел на берегу, вечер такой же был, тихий. И вдруг вижу — по воде круги. Большие, будто кит всплывает. А Анюй в том месте неглубокий, метра два. И из воды морда показывается. Не рывком, а медленно так, плавно.
Андрей замолчал, его рука, державшая стакан, заметно дрогнула.
— Какая морда? — шепотом спросил Иван.
— Человечья, — Андрей посмотрел Ване прямо в глаза. — Только без носа и ушей. Гладкая такая, как обмылок. И глаза — огромные, желтые, как у совы. Смотрит на меня и не мигает. Я за ружье потянулся, а оно — раз, и назад в глубину. Только чмок слышно было, как пробку из бутылки вытащили. Я после этого неделю к воде не подходил. А ты говоришь — браконьеры. Браконьеры — они люди, с ними договориться можно. А с ЭТИМ — нет.
Иван молча разлил остатки водки. Веселье как-то само собой улетучилось. Рассказ друга ложился на его собственные воспоминания о рейдах на Анюй странным, пугающим узором. Он вспомнил, как однажды нашел на берегу брошенный лагерь браконьеров. Там было всё — оружие, дорогая техника, одежда. Не было только людей. И на песке остались следы — странные, волочащиеся полосы, уходящие прямо в воду.
— Ладно, — Иван тряхнул головой, прогоняя наваждение. — Не будем о грустном. Давай лучше вспомним, как мы в Пскове на прыжках у комбата берет сперли.
Они смеялись, вспоминали службу, травили армейские байки. Спать разошлись только с рассветом.
***
Два дня пролетели незаметно. На третий, утром, распрощались.
— Ну, Вань, пора мне, — Андрей закидывал сумку в «Ниву». — Дела не ждут. Ленка там, небось, уже весь телефон оборвала…
— Ты это... не пропадай больше, — Иван крепко пожал другу руку. — Теперь-то связь есть. Интернет этот, мать его за ногу. Пиши, звони.
— Обязательно, — кивнул Андрей. — Второго августа — как штык. С утра я у тебя.
Они обменялись номерами телефонов, еще раз обнялись. «Нива» взревела, плюнула сизым дымом и скрылась в тумане. Иван долго стоял на крыльце, глядя вслед уехавшему другу. Ему почему-то было тревожно — на секунду показалось, что больше товарища он не увидит никогда.
— Дурак ты, Иван, — отдернул он сам себя. — Перепил просто. Мистика, шмистика... Старый стал, нервный…
Жизнь закрутилась своей привычной чередой. Лес требовал внимания: то делянку проверить, то солонцы обновить, то с Михалычем (будь он неладен) повоевать из-за порубок. Суета засасывала. Первое время товарищи созванивались часто — раз в неделю точно. Обсуждали всё на свете: от цен на солярку до мировых новостей. Андрей на Анюе вроде успокоился, про «морды из воды» больше не заикался.
Потом звонки стали реже. Сначала — раз в две недели, потом — раз в месяц. Жизнь — штука такая: если человека нет рядом, он постепенно превращается в голос в трубке, а потом и вовсе в строчку в списке контактов.
Наступил Новый год. Иван отправил короткое:
«Брат, с праздником! Здоровья и удачи. Жду в гости летом».
Андрей ответил:
«И тебя, Ванюха! Обязательно приеду».
Весна пролетела незаметно. А потом пришло лето, и наступило второе августа. День ВДВ. Для Ивана это был не просто праздник — это был день, когда он снова чувствовал себя тем двадцатилетним пацаном, способным остановить танк на полном ходу.
Он с самого утра надел тельняшку — растянутую, застиранную, достал из закромов заветную бутылочку.
— Алло, Андрюх! — гаркнул он в трубку, как только часы пробили полдень. — С праздником, гвардеец! За ВДВ!
— С праздником, Иван... — голос Андрея звучал странно. Глухо, как будто он говорил из подвала или через толщу воды. — За ВДВ.
— Ты чего такой кислый? — удивился Иван. — Опять жена запилила? Бросай всё, прыгай в «Ниву» и ко мне! У меня тут караси в пруду такие, что в сковородку не влезают!
— Не могу, Иван, — в трубке послышался какой-то шорох, похожий на плеск воды. — Я на реке…
— Ну и черт с ним, с рекой! Посиди, выпьем за ребят…
Андрей с минуту молчал.
— Знаешь, Иван... я их снова видел. Только их теперь много. Они везде под водой. Смотрят. И знаешь, что самое странное?
— Что? — у Ивана внутри всё похолодело.
— Они не злые. Они... зовут. Говорят, там, внизу, нет суеты, там всё по-другому. Ладно, Иван. Прощай, наверное… С праздником тебя.
— Андрюх! Слышь! Ты что несешь?! — закричал Иван, но в трубке уже раздались короткие гудки.
Он перезванивал двадцать раз, и из трубки доносилось механическое «Абонент недоступен».
Весь тот день Иван просидел на крыльце, сжимая в руке телефон. Праздник был испорчен. В горло не лезло ни капли.
***
Сентябрь в том году выдался сухим — лес стоял нарядный, в золоте и багрянце, но Иван знал: это всё маскировка. Под этой красотой уже дышало предзимье, выжидая момента, чтобы ударить первыми заморозками. На кордоне было шумно. Военно-спортивный клуб «Сокол» — два десятка пацанов с горящими глазами — оккупировал двор. Руководитель клуба, Степан Семеныч, мужик суровый, гонял их по пересеченке, заставлял карабкаться на скалы и вязать узлы.
Иван, прищурившись, сидел на крыльце и наблюдал, как «соколята» под надзором Семеныча таскают сушняк.
— Ну что, Петрович, — обратился к нему Семеныч, вытирая пот со лба, — доволен? Мои орлы тебе годовой запас дров за день сделают.
— Пусть пашут, — Иван хмыкнул, не вынимая изо рта папироску. — Лесу полезно, когда его от гнили чистят. А парням полезно руки к делу приложить, а то всё в свои телефоны тычут, скоро пальцы в одну сторону загнутся.
— Это точно. Дисциплина, Иван, — это костяк. Без неё человек — кисель.
Иван посмотрел на гору заготовленных дров и довольно кивнул. Парни действительно постарались. За один день они сделали больше, чем он сам бы осилил за неделю. Непомерное количество сушняка теперь лежало аккуратными поленницами под навесом. Кроме дров, «соколята» расчистили противопожарную полосу и подлатали старый настил у ручья.
— Ты их только к вечеру-то не задерживай, — Иван кивнул на горизонт, где начали собираться сизые, пухлые тучи. — Ранняя осень — она такая. Сейчас солнце, а через час — ливень и темень хоть глаз выколи.
— Успеем, — отмахнулся Семеныч. — У нас по плану еще финальный марш-бросок через скальный массив и сбор.
Дело пошло к вечеру. Как Иван и предсказывал, небо затянуло, и мелкий, противный дождь начал накрапывать на пожелтевшую хвою.
— Всё, бойцы! Стройся! — загремел голос Семеныча.
Парни, промокшие, но довольные, выстроились во дворе. Перекличка шла быстро, пока Семеныч вдруг не замолк. Он еще раз пробежал глазами по рядам, потом посмотрел в свой список.
— Так... А где Коротков и Савельев?
Пацаны переглядывались, пожимая плечами.
— Видели их у скал, — подал голос один из старших ребят. — Они вроде как решили путь срезать, когда дождь начался.
— Мать твою за ногу! — выругался Иван, вскакивая с крыльца. — Срезать они решили... Семеныч, я же говорил — глаз да глаз за ними!
— Да я... я им сто раз повторял: от группы ни шагу! — Семеныч покраснел, желваки на его лице заходили ходуном. — Сейчас я их найду, я им такие «пути» покажу...
— Кончай орать, — отрезал Иван, уже натягивая штормовку и хватая с гвоздя чехол с «Сайгой». — Времени нет. Темнеет быстро. Сейчас организуем группы.
Иван быстро распределил старших парней.
— Вы двое — с Семенычем, прочешете склон до старой вырубки. Близко к обрывам не подходить! Остальные — в дом, сидеть тихо, ждать команды. Рации у всех заряжены?
— Так точно, — ответил один из парней.
— А я один пойду, — Иван закинул карабин на плечо. — Возьму самый трудный участок, вниз к распадку. Если эти сопляки заблудились, они сто процентов туда поперли.
— Почему ты так думаешь? — спросил Семеныч, поправляя лямки рюкзака.
— Потому что они городские, Семеныч. Психология. Человек, когда теряется, инстинктивно идет вниз. Ему кажется, что так проще, что там река, люди, спасение. А наш ручей, что со скал бежит, он не в реку впадает. Он в Гнилом углу теряется. Там низинка, болото... не такое, чтобы с головой уйти, но завязнуть можно по пояс. И выбраться оттуда в темноте — хрен ты сам выберешься.
***
Иван шел по лесу быстро, несмотря на возраст. Сапоги мерно чавкали по раскисшей земле. Дождь усилился, в ушах шумело, а видимость была нулевая.
— Дима-а! Рома-а! — кричал он, складывая ладони рупором.
Лес отвечал только шумом дождя в ветвях елей. Темнело стремительно. В сентябре сумерки короткие: только что было серо, и вот уже густая, чернильная тьма заполняет пространство между кедрами.
Иван достал из кармана мощный фонарь. Яркий луч прорезал темноту, высвечивая мокрые стволы и дрожащие листья папоротника. Иван водил лучом из стороны в сторону, надеясь, что пацаны увидят отблески и подадут голос.
«Сайга» привычно давила на плечо. Зверя Иван не боялся. Сентябрь — время сытое, медведи нагуливают жир на ягоде и рыбе, им до человека дела нет, если под нос не лезть. А бродячие собаки или волки... ну, для этого карабин и висит.
Он добрался до края распадка. Отсюда начинался спуск в Гнилой угол. Ручей здесь становился ленивым, растекался на множество мелких проток, теряясь в густых зарослях ольхи и мха.
— Пацаны! Отзовитесь! — снова крикнул Иван.
И тут за одним из старых, обросших бородатым мхом кедров он заметил движение.
Иван замер, мгновенно вскинув фонарь. В круге света мелькнула фигура.
— Эй! — обрадовался Иван. — Вы чего там затихарились? А ну выходи!
Но из-за дерева вышел не подросток. Это был взрослый мужчина. Одет обычно: выцветшая камуфляжная куртка, темные штаны, высокие сапоги — стандартная экипировка любого таежника.
Иван на секунду растерялся. Незнакомец стоял метрах в десяти и не произносил ни слова. Он просто смотрел на лесника, слегка наклонив голову набок.
— Слышь, мужик, — Иван сделал шаг вперед. — Ты тут парней двоих не видел? Совсем пацаны, четырнадцать лет.
Мужчина не ответил. Вместо этого он медленно начал отступать вглубь болотистой низины.
— Да постой ты! Чего молчишь-то? — Иван прибавил ходу, направляя луч фонаря прямо в лицо незнакомцу.
То, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар. Луч фонаря выхватил знакомые черты.
— Андрей? — у Ивана внезапно пропал голос. — Ты как здесь?.. Откуда?!! Что случилось?!!
Товарищ, с которым они в последний раз созванивались месяц назад, молчал.
— Андрюха! Ты чего, оглох? — Иван почти бежал к нему, забыв про осторожность. — Как ты в этих дебрях оказался? Какими судьбами?
Андрей молчал. На его лице медленно расплылась ухмылка — жуткая, неестественно широкая, от которой у Ивана по спине поползли ледяные мурашки. Глаза друга в свете фонаря казались какими-то пустыми и черными.
Он пятился. Плавно, легко, будто ноги его не касались топкой почвы Гнилого угла. Он то подпускал Ивана поближе, то снова отдалялся, маневрируя между деревьями. Иван резко затормозил. Он понял, что уже по колено стоит в ледяной воде, а тропа осталась где-то далеко позади.
— Да ты что, мать твою... Это же я! Иван! — снова крикнул он, чувствуя, как внутри нарастает паника.
Человек за деревом медленно кивнул. Он привалился плечом к стволу осины, продолжая улыбаться.
В этот момент в голове у Ивана будто что-то щелкнуло.
— Это не Андрей, — пронеслась мысль.
Андрей сейчас должен быть дома, в Хабаровске, нянчить внуков или копаться в гараже. Он никак не мог оказаться здесь, в глухой тайге, в дождливый сентябрьский вечер, посреди болота. И уж точно он не стал бы играть в эти жуткие прятки, по-идиотски ухмыляясь старому другу.
Перепугался Иван насмерть.
— Неоткуда ему тут взяться. Этого не может быть! — твердил он про себя, чувствуя, как немеют пальцы.
— Ты кто такой? — хрипло спросил Иван, медленно снимая «Сайгу» с плеча. — А ну говори, тварь, или я стрелять буду!
Существо, похожее на Андрея, никак не отреагировало на оружие. Оно медленно перешло за другое дерево, продолжая заманивать лесника вглубь распадка. Теперь оно двигалось бесшумно, даже плеска воды под сапогами не было слышно.
Иван начал медленно отступать, не оборачиваясь и не опуская карабин.
— Пошел ты... — выдохнул он, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику, смешиваясь с дождевой водой.
Он пятился, постоянно водя фонарем. Фигура «Андрея» еще пару раз мелькнула между елями, а потом просто растворилась в серой хмари сентябрьского вечера. Густой подлесок и темнота мгновенно поглотили незнакомца.
Иван развернулся и припустил прочь. Нервы расшалились окончательно. Теперь за каждым деревом ему чудился этот жуткий оскал. Кусты цеплялись за одежду, ветки хлестали по лицу, а он всё оглядывался, ожидая увидеть за спиной фигуру в камуфляже.
Через пару минут он понял, что не узнает местность. Тропу он проскочил сгоряча — вокруг был незнакомый бурелом, вывороченные корни и хлюпающая под ногами жижа.
— Спокойно, Ваня, спокойно... — шептал он, пытаясь унять дрожь в руках. — Ты лесник или кто? Ты тут каждый куст знаешь.
Но лес будто изменился. Ориентиры, которые всегда помогали — наклон деревьев, характер мха — сейчас путались. Ему казалось, что он кружит на одном месте.
Леший водил. Иван знал это состояние, когда знакомый до боли лес вдруг превращается в лабиринт. Но чтобы такое случилось с ним, профессионалом, насквозь знающим эти квадраты... это было слишком.
Он остановился, выключил фонарь и закрыл глаза. Нужно было сбить панику.
— Так. Дождь идет с северо-запада. Ветер дует в лицо, значит, кордон там. Ручей остался слева...
Минуты три он стоял неподвижно, прислушиваясь к лесу. Сердце колотилось не так сильно, да и страх никуда не ушел, но дышалось легче. Иван снова включил фонарь, заметил уклон и пошел, медленно и осторожно.
Минут через десять он наткнулся на залом, который сам же делал прошлым летом.
— Слава богу... — выдохнул он.
Он вышел на тропу, но радости не было. В голове набатом стучал вопрос: что это было в овраге? И где, черт возьми, мальчишки? Если эта тварь бродит там, в Гнилом углу...
Иван прибавил ходу. Теперь он не просто искал детей — он пытался опередить то, что носило лицо его старого друга.

Уже через полчаса, продираясь сквозь густой малинник у самого края Гнилого угла, Иван услышал едва различимый, дрожащий свист — один из пацанов всё-таки вспомнил про аварийный свисток на лямке рюкзака. Мальчишки нашлись в паре сотен метров от того места, где стоял «двойник»: они сидели, тесно прижавшись друг к другу, на поваленном стволе лиственницы, наполовину погруженном в вязкую тину. Когда лесник вывел их, заикающихся от холода и пережитого кошмара, на твердую тропу, он ни словом не обмолвился о том, кого встретил в распадке, но до самого кордона он кожей чувствовал на своем затылке тяжелый взгляд, провожающий их из темноты.
***
Кордон встретил их суетой, светом прожекторов и надрывным лаем собак. Когда Иван вывел пацанов на освещенный пятачок перед домом, Семеныч едва не снес их с ног. Савельев и Коротков, бледные, перепачканные грязью и тиной, едва стояли на ногах. Их тут же подхватили под руки, потащили в тепло, заставили стягивать промокшие берцы.
— Живые! Слава тебе господи, живые! — Семеныч тряс лесника за плечо, заглядывая в глаза. — Иван, ты где их выцепил? Мы всё побережье ручья прочесали, до самого болота дошли!
Иван тяжело опустился на скамью, чувствуя, как мелко дрожат колени. Он медленно стянул кепку, вытирая лицо ладонью.
— В малиннике нашел, — глухо ответил он. — Чуть выше Гнилого угла. Свисток их услышал.
Семеныч нахмурился, потирая подбородок.
— Странно... Мы там три раза проходили. И кричали, и светили. Парни говорят, они вообще в другую сторону направились. Как их к болоту-то вынесло?
— Лес крутит, Семеныч, — Иван не хотел сейчас ничего объяснять. — Лес он такой. Вроде идешь прямо, а на деле круги нарезаешь. Главное — дома они. Дай им чаю с малиной, и пусть спят.
Когда суета утихла, и «соколят» уложили вповалку в большой комнате, Иван ушел к себе в каморку, сел за стол, не зажигая лампу. Руки всё еще подрагивали, перед глазами стояла та жуткая, неподвижная ухмылка того существа.
— Не он это был, — прошептал Иван, доставая из кармана старую «Нокию». — Не мог он там быть…
Он нашел в списке контактов номер сослуживца, пальцы зависли над кнопкой вызова. Сердце колотилось так, будто он снова стоял в том распадке, по колено в ледяной воде.
— А если не ответит?» — пронеслась мысль. — Или... или голос будет не тот?
Иван выдохнул и нажал вызов. Прижал трубку к уху. Тишина. Секунда, две, три. А потом сухой, механический голос:
— Вызываемый абонент в настоящее время недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже.
Иван сбросил звонок. На лбу выступила испарина.
— Ну, может, связь плохая, — успокаивал он себя. — В Хабаровске тоже, небось, гроза какая. Или телефон просто сел. Да номер Андрюха мог сменить! Чего ты в самом деле…
Но в глубине души он чувствовал: что-то не так. Он честно признавался себе — он боялся. До икоты, до холодного пота. Боялся, что трубку возьмет заплаканная жена Андрея, Лена, и скажет: «А его больше нет. Вчера девять дней было». Или сорок.
Эта мысль казалась самой логичной и самой страшной. В тайге он встретил призрака. Вестника.
***
Прошла неделя. Иван жил как в тумане. Обычные дела — обход делянок, проверка солонцов — делались на автомате. Каждое дерево в распадке теперь казалось ему подозрительным. Он ловил себя на том, что постоянно оглядывается, проверяя, не стоит ли за спиной рослая фигура в камуфляже.
На десятый день он не выдержал. Сел на крыльце, налил себе стопку «для храбрости» и набрал сотовый Андрея. И обрадовался — есть связь. Иван замер, забыв дышать.
— Алло? — раздался в трубке бодрый, чуть хрипловатый голос. — Здорово, гвардия! Кто это у нас тут из лесов прорезался?
Иван едва не выронил телефон.
— Андрей? — выдавил Иван. — Ты это... ты живой?
— А чего мне сделается-то? — захохотал Андрей на том конце провода. — Иван, ты чего, перепил там на своем Хехцире? Конечно, живой. Вот, в гараже торчу, карбюратор перебираю. Ты чего звонишь-то в такую рань? Случилось чего?
Иван почувствовал, как с плеч свалилась огромная гора, но на её месте тут же выросла другая.
— Да нет... ничего. Просто сон дурной приснился. Дай, думаю, позвоню. Ты же с начала августа недоступен был… Мы с тобой второго разговаривали, ты еще на реке был…
— А-а, это... Да перепил я тогда, бред городил всякий. Ты извиняй, Вань, если напугал. А то, что недоступен был… Мы с Ленкой мотались к матери ее, в глухомань. Ой, намаялся я там, все нервы мне эта горгона вымотала! Да и связи там никакой… Вот только вчера в город вернулись. Ну, рассказывай, как сам? Как медведи там твои? Шалят?!
Иван помолчал, разглядывая свои ладони.
— Слушай, Андрей... тут такое дело. Я тебя в лесу видел.
— Чего? — Андрей явно не понял. — Где видел?
— В тайге. На прошлой неделе. Ночью, в дождь. Я пацанов искал заблудившихся, спустился в Гнилой угол. И там ты стоишь. У кедра. Смотришь на меня и ухмыляешься так... нехорошо.
На том конце провода повисла пауза. Потом Андрей снова расхохотался — громко, до кашля.
— Ну, Петрович! Ну, выдал! Я-то думаю, что ты заикаешься. Ты это, завязывай с настойками-то своими. А то скоро тебе и Брежнев в кустах мерещиться начнет. Я у тещи  был, Иван! У те-щи! Какая тайга? Какой Гнилой угол?
— Я знаю, — тихо сказал Иван. — Но я тебя видел! Лицо, куртку твою старую с оторванной пуговицей. Ты меня в болото заманивал!
— Иван, хорош, — голос Андрея стал серьезнее. — Знаю я ваши эти приколы. У вас там то лешие, то тарелки летают. Воздух чистый, галлюцинации качественные. Ты бы это... доказательства какие предъявил, что ли? Фотографию там с призраком.
— Какие доказательства, Андрей? Я чуть с ума не сошел.
— Вот именно — чуть не сошел. Устал ты, брат. Стареем. Ты там один сидишь, тишина на мозги давит. Мой тебе совет: возьми отпуск, съезди в санаторий, посмотри на женщин, а не на елки. А то так и до белки недалеко.
Иван понял, что спорить бесполезно. Переубеждать человека, который ему не верил, было бессмысленно. Да и что он мог сказать? «Я в тебя из «Сайги» чуть не выстрелил»?
— Ладно, — вздохнул Иван. — Может, и правда привиделось. Ты извини, что потревожил.
— Да брось ты! Звони чаще, — Андрей снова повеселел. — Но лучше без ужастиков. Давай, гвардеец, держись там. Обнимаю!
Иван нажал «отбой» и долго смотрел на погасший экран. Он понимал, что не он  это был. А кто?
— А если бы я пошел за ним? — подумал Иван. — Если бы не остановился?
Он вздрогнул. Ответ ему не нравился.
***
Осень плавно перетекла в зиму. История с Гнилым углом начала забываться, Иван старался о ней не думать, хотя иногда, проходя мимо того самого распадка, он ускорял шаг и не выключал фонарь, пока не выходил на открытое место.
Жизнь шла своим чередом. Приближался Новый год. Тайга укрылась тяжелым белым одеялом, кордон завалило по самые окна, и Иван каждое утро начинал с работы лопатой. Тридцатого декабря он сидел у печки, слушая, как трещат дрова. Внезапно зазвонил телефон. На экране высветилось: «Андрюха Служак».
— О, гвардия на связи, — улыбнулся Иван, принимая вызов. — Ну что, поздравлять будешь, старый хрыч?
Но в трубке был не Андрей — раздался тихий, сорванный женский голос, захлебывающийся рыданиями.
— Иван... Это Лена. Вы с мужем служили вместе…
У Ивана всё внутри похолодело. Тот самый страх, который он гнал от себя три месяца, вернулся и ледяной рукой сжал горло.
— Лена? Что случилось? — он вскочил, едва не опрокинув кружку.
— Андрюша... Андрюша разбился, — запричитала она. — Сегодня ночью. На трассе. Машину в щепки... Он сейчас в реанимации, но врачи говорят... говорят, надежды нет. Тяжелая травма, Иван. Он... он даже в сознание не приходил.
Иван слушал её и чувствовал, как мир вокруг него рассыпается на куски.
— Как так, Лена? Как же…
— Пьяный был, — Лена всхлипнула. — С ребятами в гараже обмывали что-то, он решил до магазина доскочить. Не доехал. Свернул с дороги в кювет, прямо в дерево...
Андрей умер на следующее утро, не дожив до Нового года несколько часов. Банально, страшно и совершенно не мистически. Просто водка, руль и старое дерево на обочине дороги.
Иван сидел на крыльце кордона, глядя на заснеженные верхушки кедров. В руках он держал стопку водки, но пить не хотелось.
— Земля тебе пухом, брат. — прошептал он, вспоминая ту жуткую ухмылку в сентябрьском тумане. — Царство небесное…