Сто седьмой, движение разрешаю!

О моей первой поездке по узкой колее.

Вспоминается то летнее утро 1993 года, когда я всё-таки дождался исполнения одного очень важного обещания дедушки.
Совсем рано, - как это и было заведено, - он поднял меня со словами "Вставай, пока роса!" и указал на корзинку, в которой, лежали свёрток с бутербродами, варёными яйцами, огурцами, помидорами, стеблями зелёного лука, а также бутылка из под лимонада с налитым в неё чёрным сладким чаем, спичечный коробок с солью и чистый носовой платок.
Обычно подобный набор у нас готовился к походу в лес, но, судя по тёмно-синей спецовочной форме на дедушке, я быстро сообразил, что путь предстоит не туда!.. И обрадовавшись, быстро вскочил с кровати, побежал умываться и через несколько минут бодрым голосом провозгласил, что готов!..
Бабушка, которая, конечно, была также на ногах, внимательно проверила содержимое корзинки осмотрев меня на предмет правильно подобранной одежды и строго посмотрев на деда, дала назидание:
– Так! К краю не пускать, дверь в кабине не распахивать!
Услышав эти слова, я и вовсе задрожал от восторга, потому что, уже и вовсе не имел сомнения в том, где я окажусь примерно через 15 минут.
Утро в посёлке было тихим. Все мои товарищи по двору и велозаездам ещё спали, а я гордо шёл за руку с дедом, держащим на лице едва уловимую улыбку, в зубах только что закуренную папиросу, а на плече ту самую корзинку и сумку со сменкой, поглядывая то на него, то на улицу, а то на свои новые сандалии, которые я втихаря всё-таки успел надеть туда, где они быстро обретут несколько иной дизайн.

Мы подходили к уже знакомой мне и всем ребятам посёлка станции "Торфяная".
На территории уже кипела работа. С ближайшего пути выезжал бордовый тепловоз "ТУ-7" с белой полосой на кабине, да с десятком прицепленных пустых полувагонов, а на дальнем пути дребезжал двигатель мотовоза "ЭСУ-2А", в котором сидели мужики и курили перед отправкой на свои посты.
Мы шли к средним открытым воротам депо, за которыми стоял зелёный тепловоз. Это был тот самый "ТУ-4".
Вокруг пахло креозотом, торфяным песком и горячим дизелем. Сквозь всё это тонким шлейфом всё равно пробивались ароматы росы и трав, доносимых лёгким ветерком.
Дедушка дёрнул за серебристую металлическую ручку дверцы и открыл кабину, глянув на меня:
– Ну, что, сам заберёшься? Или подсадить? - с ироничной улыбкой спросил он меня.
Едва достав ногой до первой ступеньки, я ухватился за холодные железные ручки и не без усилий, но с внутренней энергией от ожидания чуда пробрался таки в кабину. Дедушка, слегка кряхтя, забрался следом.
Корзинка и сумка заняли место в одном углу кабины, а в другом стояло квадратное, обшарпанное квадратное сиденье, похожее на стул, но без спинки и обитое тонким слоем поролона и слоем дермантина. На него и усадил меня дед. В середине кабины стояла огромная тумба, на которой находилась приборная панель - пульт с десятком различных стрелочных табло, показывающих давление воды, масла и уровень топлива (которые мне казались тогда, конечно же, большим количеством компасов и часов), с рулевым колесом размещённым справа, на тумбе и похожим на корабельный штурвал, тормозным краном и рацией, показавшейся мне тогда, как металлический ящичек с чёрными кнопками и телефонной трубкой на проводе-змеевике.
Дедушка раскрыл тёмно-синие бархатные шторки на окнах, захлопнул кабину - и "защёлкал" на пульте флажками и кнопками, после чего - на измерителях загорелась подсветка.
Разумеется, с самого начала я норовил понажимать на все эти механизмы, но дедушка время от времени показывал запретительно пальцем, пояснив, что "если в пути сломается тепловоз, то мне придётся идти обратно, в посёлок, - одному и через лес, потому что, так короче!.."
Однако, когда я ему напомнил его же слова о живущих тут волках и рысях, он засмеялся и оговорился:
– Ладно, вдвоём пойдём. Но на тепловозе уже не покатаешься!..

Из своей сумки он достал гаечный ключ, открыл ту самую тумбу и крутанул в ней какой-то вентиль.
Так я тогда это видел.
А был это так называемый ключ машиниста, и крутил он механизм зажигания.
Запуск двигателя, из трубы которого вокруг кабины заклубился чёрный дым, ворвавшийся немного и внутрь, напоминал звук трактора, - с тем же рокотом и лёгким рёвом.
Дедушка повернул красный кран, отпустив стояночный тормоз, выпустив воздух в цилиндрах, взял мою руку в свою и положил на тот самый чёрный штурвал со словами "Держим и-и-и тянем, крутим вперёд!..".
Какой же я был счастливый в этот момент!
Когда тепловоз тронулся - это стало пиком моего восхищения.
Этот звук трактора, вибрация, похожая на ту самую, что в старом "ЛиАЗе-677"!..
Проехав до конца путевого развития, мы остановились. Дедушка переключил один из тублеров-флажков в другое положение, под ногами раздался звук срежета железа... Это было переключение передачи в положение "реверс".
Он попросил меня сидеть на месте, ничего не трогать и смотреть из кабины, после чего открыл дверь, спрыгнул вниз и побежал к стрелке, которую нужно было перевести в другое положение. Затем запрыгнул в кабину, снова отпустил тормоз и повернул "штурвал" назад, - тепловоз поехал, перестраиваясь на соседний путь, - где стояли такие же и уже известные мне красные полувагоны для перевозки торфа, - плавно приближая машину к сцепке.
Удивительная точность сближения с составом: расчитать так, чтобы едва коснуться винтовой стяжки, без удара об него.
Дедушка набросил цепи и на крючки и быстро вернулся в кабину, сразу взявшись за трубку рации.
– Диспетчер! - громко произнёс дедушка. – Я сто седьмой. Отправляюсь с "Торфяной" на 5-й участок. В составе 15 вагонов.

– 107-ой, движение разрешаю. На "Комсомольском" доложиться о времени до проезда стрелки.

Повесив трубку и взявшись за штурвал, дедушка вытянул его вперёд. Тепловоз издал тракторный рёв, дым окутал кабину, а сзади раздался громкий лязг и свист натянутых цепей и колёсных тележек вагонов.
Эти ощущения, которые мне довелось испытать в момент манёвров на станции и отправления были самыми яркими для меня в тот момент, - даже, наверное, более, чем сама поездка до 5-го участка, где дедушка докладывался диспетчеру ещё несколько раз, затем, отцепив там вагоны для загрузки торфом (их позже должна была забрать уже другая бригада, после того, как освободится эскаватор), затем возвращение назад.
Обратная дорога казалась короче - и я вовсе не хотел завершения этого путешествия.
В пути я задавал дедушке разные вопросы, что-то комментировал, - он отвечал.
Он, конечно же, понимал, что эта поездка для меня - событие. Понимал и то, что мы получим от бабушки за мои новые сандалии, которые, разумеется, были испачканы шлаком и машинным маслом... А также то, что такой совместный рейс может и не повториться!..
Через год, в числе большого количества машинистов и других трудящихся предприятия, дедушка был сокращён.
Это сильно повлияло на состояние его здоровья и образ мыслей.
По старой привычке, он ещё плёл корзинки, делал удочки, - для нас и на заказ, ходил на тихую охоту и рыбалку.
В 1997-ом он тяжело заболел, после чего стал передвигаться, опираясь на трость, а спустя ещё два года его не стало.

Дело жизни даёт человеку и саму жизнь!
Особенно, если это дело - часть одного большого процесса, несущего людям тепло, свет, надежду.
И далеко не каждому, потеряв своё, удаётся найти то, что восполнит опустошённую нишу.

Я искренне верю, что его годы, прожитые и для семьи, и для для призвания, были насыщенными и богатыми.
И также верю, что в те места, где его тепловоз сплетал серебряные нити рельсов, я ещё смогу вернуть стук колёс, - и в память о дедушке, и во благо многим.
Кроме того, я очень хочу сделать сей проект миссией для исцеления, где каждый находящийся в маленьком поезде, вдали от шумной и быстрой цивилизации, от споров и прений, обид и печалей, станет частью уже другого, авторского иммерсивного театра, проходящего сквозь лесной тоннель, через густоту мещёрского воздуха, исполненного благоуханием сосновой хвои, древесных смол и целебных разнотравий.
Получая дивное умиротворение от пребывания в самом сердце заповедного края, воспетого классиками и хранимого моей энергией, человек вступит в незримую фазу того самого Мещёрского сна, где пение птиц, шум ветра, путающий ветви пёстрых берёз, а также око синего небосвода, на котором облачная флотилия, во главе с Золотым Фрегатом будут верными спутниками нашему неторопливому художественно-литературному экспрессу, что мерным тепловозным рокотом и стуком колёс дополнит новую и уже нескончаемую симфонию, - светлую и незабвенную, сильную, но едва объемлющую своим теплом, словно строчками чистой поэзии, дыханием утра, дыханием жизни!..

М. Евстигнеев