Пионерский отряд. глава двенадцатая

Глава двенадцатая

Кушать в пионерском лагере хотелось всегда. И утром, и днём, и вечером, а иногда даже и ночью, если приходилось вставать в туалет после отбоя. Хотя ночью всё же меньше.
Ночной  поход в сортир — это целая экспедиция не для слабонервных. Деревянное здание с двумя литерами «М» и «Ж» находилось метрах в пятидесяти от корпуса пятого отряда, на самом краю лагеря. Освещения по дороге не было, и, как правило, когда темнело, пионеры мочились в ближайшие кусты, не доходя до туалета. Андрейка добросовестно пытался пару раз пройти весь этот экстремальный маршрут, но после истории, рассказанной ему всезнающим Серёгой, навсегда отказался от выполнения общественного долга в специально отведённом месте и тоже стал писать в кусты, не сходя с тропинки.
Дело, по мнению друга, было так. Однажды одна ответственная девочка из третьего отряда, решив не нарушать общественный порядок, добралась-таки ночью до уборной.
Не разобрав в кромешной тьме, где находится дыра в полу, она одной ногой провалилась в отверстие и застряла. Самостоятельно выбраться у неё не получалось, и пионерка долго звала на помощь, но никто не услышал и не пришёл. Тогда девчонка, собрав последние силы, стала бороться за выживание собственноручно. К сожалению, это её опрометчивое решение привело к катастрофическим последствиям. Прогнившая доска пола в уборной, на которую она пыталась опереться, провалилась вниз, а вместе с ней и вся пионерка. Благо, что отстойная яма оказалась неглубокой — рабочие, копавшие её, схалтурили, чем и спасли жизнь девочки. Да и дежурная вожатая третьего отряда появилась как нельзя вовремя — примерно через час, провидчески почувствовав непреодолимое желание сходить по-маленькому.
Каково же было удивление женщины, когда, уже собираясь устроиться в позе орла для отправления естественных надобностей, она услышала жалобное всхлипывание и мольбы о помощи из глубин сортира.
Вытаскивали дурёху долго. Во-первых, ночь была тёмная, во-вторых, пришлось вскрывать деревянный настил, в-третьих, рост девочки не позволял выбраться ей самостоятельно. Пришлось какому-то рослому комсомольцу, героический порыв которого остался без должного освещения в стенгазете лагеря и заслуженной награды, спрыгнуть вниз и подсадить бедолагу.
Больше её никто в лагере не видел: из лазарета она отправилась сразу домой, а щепетильную историю замяли и провели в туалет электричество, которое постоянно тухло и исчезало вместе с лампочкой.
В субботу после ужина Серый неожиданно спросил:
— Ты как, жрать хочешь?
— Конечно, а что? — ответил Андрейка.
— Химоза сегодня уедет в город и завтра только к вечеру вернётся, она в больницу на процедуры мотается. У девок банный день, Акула с ними будет. Давай сгоняем к кухне на задний двор. Туда вчера ящики с капустой из колхоза привезли, стырим пару кочанов и похаваем?
— Класс! А когда пойдём?
— Да прямо сейчас!
Мальчики подобрались к кухонному крыльцу незамеченными, и действительно около него лежали несколько деревянных ящиков со свежей капустой и куча пустых картонных коробок из-под тушёнки и сгущённого молока. Поваров видно не было, и друзья по команде Серого кинулись через небольшой задний дворик к овощам.
Вытаскивая небольшой плотный кочан, Андрейка нечаянно задел одну из коробок — та перевернулась, и из неё на траву выкатилась банка сгущёнки.
Серый, как всегда, не растерялся и на бегу подхватил нежданный подарок судьбы.
Мальчики сидели в кустах орешника и с вожделением рассматривали главное лакомство всех детей страны Советов, спрятанное в тяжёленькой голубой банке.
— Давай откроем и выпьем! — предложил Серёга. — Сто лет сгущу не ел.
— А как? Ножа-то нет! — ответил Андрейка с разочарованием.
— Фигня! Сейчас покажу, как надо.
Он подошёл к забору с колючей проволокой, который отделял пионеров от всего остального мира развитого социализма, и, ловко ударив по одной из острых колючек, накрученных по всей длине заграждения, пробил небольшую дырочку в крышке банки.
— Как это у тебя получилось? — удивлённо спросил Андрейка.
— Ловкость рук и никакого мошенства, — произнёс, улыбаясь, друг и добавил: — Надо колючку, прибитую к столбу, найти и бить посильней — всего делов-то. Только нужно два отверстия сделать с разных концов, а то не будет литься.
Со вторым отверстием Серый провозился значительно дольше, весь перепачкавшись в молоке, предательски капающем из пробитой банки.
Они присасывались к консерве поочерёдно, наслаждаясь тягучим сладким продуктом, а пустую банку бросать не стали, дабы не палиться, а закопали в землю под забором.
— Класс! — протянул довольный Серёга. — Даже капусту жрать неохота. Ладно, пошли, пацанам принесём.
И мальчики неприметной тропкой, проходившей за зданиями пионерлагеря, осторожно двинулись к своему корпусу.
У бани их тихо окликнул Чёрный:
— Серый, Боцман! Вы что тут?
— Капусту стырили, пацанам несём.
— Супер! Слышь, Боцман, постой тут на васаре, мы с Уколом поподсекаем, там девки наши сейчас моются. Кусочек секса поймаем! Глянем, у кого буфера больше — у Светки или у Натки. На двадцать копеек поспорили, я на Светку поставил. Серый, утащишь сам капусту? Отлично! Тогда ты в корпус дуй, а ты, Боцман, если вожатые появятся, «Атас!» кричи и дёру.
Андрейка остался на тропинке, Чёрный растворился в кустах орешника, что рос под окнами бани, а Серёга убежал в отряд, обняв руками два белых кочана.
Стоять на шухере было скучно, и мальчик, от нечего делать, по свойственной ему привычке погрузился в размышления.
«Что интересного зырить в облезлое окно? — думал он. — Всё равно ничего толком не увидишь, да и пар там кругом, дурацкое это занятие. Посмотреть на голых девчонок было бы, конечно, прикольно, но так, чтобы всё видно было. Переодеться, например, той бабкой-уборщицей, в серый халат и платок да и зайти со шваброй, типа на приборку. Вот это я понимаю! Подходишь к голым Свете с Наткой и строго так говоришь:
— А ну, ноги подняли выше, коровы, трясёте тут сиськами.  Что это вы там трёте так долго? Шевелите булками!»
Андрейка улыбнулся представившейся ему картине и хотел было продолжить воображаемое общение с обнажёнными девочками, но взвыл от резкой боли в правом ухе.
Косо поглядывая на источник дискомфорта, он краем глаза увидел красное разъярённое лицо Акулы.
— Попался, Лукичёв?! Подглядываешь?! — брызгая слюной, прошипела вожатая, причиняя неприемлемую боль мальчишескому уху.
Вспомнив, зачем он тут находится, Андрейка, наплевав на страдания, громко крикнул:
— А-А-Атас! Акула!
У окна бани тут же послышался глухой стук падения и шорох разбегающихся по кустам ног.
— Что ты сказал? Так ты тут не один! Кто там ещё был? Отвечай, поганец!
— А-А-Акулина Па...авловна, ой, больно! Отпустите, пожалуйста, — жалобно законючил Андрейка. — Я тут мимо гулял, заблудился.
— Так, ещё и врёшь мне, умник! — зло сказала Акула, наконец отпустив мальчика.
— Значит так, Лукичёв! Сейчас мне некогда тут с тобой возиться. Марш в корпус! Завтра разберёмся, но наказан будешь строго.
И Акула, виляя своим габаритным задом, постепенно ускоряя шаг, скрылась за углом бани, а Андрейка, потирая ноющее ухо и предчувствуя что-то совсем нехорошее, уныло побрёл в отряд.
И предчувствия его не обманули.