27-я глава М. Булгаков

             Теперь мы снова обращаемся к 1933-му году. И снова – фрагмент из книги В. Стронгина «Три женщины Мастера»:
              << После пресного существования в прошлом году (имеется в виду, по-видимому, 1932 год; ; но позволю себе не согласиться с уважаемым Варленом Стронгиным: 1932-й год, это и – возвращение на сцену «Дней Турбиных», репетиция пьесы во МХАТе; работа над инсценировкой «Войны и мира»; и заключение договора с Театром – студией Ю. А. Завадского на перевод мольеровской пьесы «Мещанин во дворянстве» – в результате Булгаков пишет пьесу «Полоумный Журден» -- вольный перевод пьесы Мольера; работа над книгой о Мольере («Жизнь господина де Мольера»), и много других замечательных событий принёс с собой этот год – ничего себе – пресное  существование! Но это мнение В. Стронгина – примеч. моё – В. К, --  а Стронгин, сказав о пресном существовании в прошлом году -- пишет дальше -- …к Булгакову пришло второе дыхание: он ходит с женой в театры, на вечера, в гости. Вот её запись в дневнике:
                << 17 ноября 1933 г. Вечером – на открытии театра Рубена Симонова и в новом помещении на Большой Дмитровке – «Таланты и поклонники» (пьеса А. Н. Островского – В. К.). Свежий, молодой спектакль. Рубен Николаевич принимал М[ихаила] А[фанасьевича] очаровательно, пригласил на банкет после спектакля. Было много вахтанговцев, все милы. Была потом и концертная программа. Среди номеров Вера Духовская… Перед тем как запеть, она по записке прочитала об угнетении артистов в прежнее время и о положении их теперь… Чей-то голос позади явственно произнёс: «Вот сволочь! Пришибить бы её на месте!»…>>
                «4 декабря. У Миши внезапные боли в груди. Горячие ножные ванны…»
                «11 декабря. Приходила сестра М[ихаила] А[фанасьевича] – Надежда… Звонок Оли ( Ольга Бокшанская, секретарь МХАТа, сестра Елены Сергеевны – В. К.) и рассказы о делах театра:
                -- Кажется, шестого был звонок в театр – из Литературной энциклопедии. Женский голос: «Мы пишем статью о Булгакове, конечно, неблагоприятную. Но нам интересно знать, перестроился ли он после «Дней Турбиных».
                Миша:
                -- Жаль, что не подошёл к телефону курьер, он бы ответил: так точно, перестроился вчера в 11 часов…»
                Приводится ещё один рассказ Надежды Афанасьевны:
«…какой-то её дальний родственник по мужу, коммунист, сказал про М[ихаила] А[фанасьевича] – послать бы его на три месяца на Днепрострой да не кормить, тогда бы он переродился.
                Миша:
                -- Есть ещё способ – кормить селёдками и не давать пить…»
                << 8 января, 1934 года. Днём я обнаружила в архиве нашем, что договор  на «Турбиных» с Фишером закончился и М[ихаил] А[фанасьевич], при бешеном ликовании Жуховицкого, подписал  соглашение на «Турбиных» с Лайонсом.
                -- Вот поедете за границу, -- возбуждённо стал говорить Жуховицкий. – Только без Елены Сергеевны!..
             -- Вот крест, -- тут Миша неистово перекрестился – почему-то католическим крестом, -- что без Елены Сергеевны не поеду! Даже если мне в руки вложат паспорт.
             -- Но почему?!
            -- Потому что привык по заграницам с Еленой Сергеевной ездить. А кроме
того, принципиально не хочу быть в положении человека, которому нужно оставлять заложника за себя.
             -- Вы – несовременный человек, Михаил Афанасьевич…>>.

               Прочитал я эту запись из дневника Елены Сергеевны Булгаковой, запись, цитируемую В. Стронгиным – о том, что Михаил Афанасьевич привык ездить по заграницам с Еленой Сергеевной,  и с грустью подумал: да ведь Булгакова так и не выпустят за границу – ни с Еленой Сергеевной, ни без неё. Но, если можно так выразиться – заграница коснулась опального писателя – краешком. – В конце марта 1933 г., как пишет автор – составитель «Энциклопедии Булгаковской» Б. Соколов, << Булгаков присутствует на вечере, устроенном в его честь британским подданным Сиднеем Бенабу, находящимся в Москве по делам Главконцескома. В связи с этим особый отдел ОГПУ, подозревавший Бенабу в сотрудничестве с британской разведкой, 25 мая запросил секретно-политический отдел, «имеются ли у Вас  какие-либо компрометирующие  сведения о БУЛГАКОВЕ, его связи и окружении, а также не является ли он Вашим секретным сотрудником». Продолжения эта история не имела.>>.
                Будет у Булгакова и ещё одна встреча с иностранцем – на сей раз с  американцем.  Но об этом я расскажу позже. А что касается предполагаемой и вожделенной Булгаковым поездки с женой за границу – так опальный писатель ещё в 1931-м году пишет Сталину письмо с просьбой о заграничном отпуске и размышлениями о своей творческой судьбе. Видимо, Сталину это письмо непечатаемого писателя было просто не нужно (грубо говоря – до фени) и он Булгакову ничего не ответил. И впоследствии любая попытка Булгакова выехать с Еленой Сергеевной за границу (само собой, на время – эмигрировать он не собирался) будет оканчиваться ничем. Мы об этом ещё будем говорить. 
                А теперь вернёмся к книге Варлена Стронгина. Он продолжает цитировать дневник Елены Сергеевны Буулгаковой. Это записи 1934-го года.
              << 18 января. М[ихаил] А[фанасьевич] рассказывал, что в театре (во МХАТе – В. К.) местком вывесил объявление: «Товарищи, которые хотят ликвидировать свою неграмотность или повысить таковую, пусть обращаются к т. Петровой»…>>
                Второй случай:
                << Н. В. Егоров, по своей невытравимой скупости, нашёл, что за собак, которые лают в «Мёртвых душах» (пьеса Булгакова по Н. В. Гоголю – я о ней рассказывал – подробно – В. К.), платят слишком дорого, и нанял собак за дешёвую цену, -- и дешёвые собаки не издали на сцене ни одного звука…>>
               << 20 января. В театре Немировича – генеральная «Леди  Макбет» (опера Д. Д. Шостаковича – В. К.). Музыка Шостаковича – очень талантлива, своеобразна, неожиданна – в сцене у старика, полька у священника, вальс у полицейских…
                Василенко (известный в то время композитор – В. К.) в антракте говорил:
               -- Шостакович зарезал себя слишком шумной музыкой…>>
               << Сегодня днём заходила в МХАТ за М[ихаилом] А[фанасьевичем]. Пока ждала его, подошёл Ник. Вас. Егоров. Сказал, что несколько дней назад в Театре был Сталин, спрашивал, между прочим, о Булгакове – работает ли в Театре?
               -- Я вам, Е[лена] С[ергеевна], ручаюсь, что среди членов Правительства считают, что лучшая пьеса – это «Дни Турбиных».
              Вообще держался так, что можно думать (при его подлости), что было сказано что-то очень хорошее о Булгакове. Я рассказала о новой комедии, что Сатира (Театр Сатиры – В. К.) её берёт.
              -- Это что же, плевок Художественному театру?
             -- Да вы что, коллекционируете булгаковские пьесы? У вас лежат «Бег», «Мольер», «Война и мир»… «Мольера» репетируете четвёртый год.. Теперь хотите сгноить новую комедию в портфеле? Что за жадность такая?..»
              << В адрес МХАТа письмо из Америки: Йельская университетская драматическая труппа запрашивает оригинал  «Турбиных»…>>
              «Была у нас Ахматова. Приехала хлопотать за Мандельштама – он в ссылке. Говорят, что в Ленинграде была какая-то история, при которой Мандельштам ударил по лицу Алексея Толстого…»
              «Хлеб подорожал вдвое…»
              << Вчера было созвано собрание актёров с Судаковым и Станиславским (Судаков – один из режиссёров МХАТа – В. К.). М[ихаил] А[фанасьевич] не пошёл. Ему рассказывали, что Судаков разразился укоризнами по поводу того, что актёры раньше времени съедают закуску, которую подают в «Мёртвых душах»…
            -- Если бы ещё был восемнадцатый год, тогда!.. Тут попросила слова Хамотина (видимо, актриса МХАТа – В. К.) и произнесла следующее:
          -- Да как же им не есть, когда они голодные!
      -- Никаких голодных сейчас нет! (на дворе стоял 1934-й год – В. К.) Но если даже есть актёры и голодные, то нельзя же есть реквизит!..»
       «19 ноября. После гипноза у М[ихаила] А[фанасьевича] начинают исчезать припадки страха, настроение ровное, бодрое и хорошая работоспособность. Теперь – если бы он мог ещё ходить один по улице…»
       << В «Известиях» напечатано, что убийца Кирова – Николаев Леонид Васильевич (Киров пал от руки убийцы 1 декабря 1934 г. – В. К.), бывший служащий Ленинградской РКИ. Ему тридцать лет.
         Не знаю, был ли в Ленинграде Киров в театре, -- возможно, что последняя пьеса, которую он видел, были «Дни Турбиных»…>>
       
     Кстати, комедия, написанная Булгаковым в 1934 году, которую он обещал Театру Сатиры (о ней упоминает Е. С. Булгакова) – пьеса «Блаженство». Она не относится к числу выдающихся пьес Великого Драматурга (так же как и следующая пьеса «Иван Васильевич») – для огромного Таланта Булгакова эти 2 пьесы – не очень значительные (не сравнимы с лучшими), но эти 2 пьесы тоже по-своему интересны, как и всё, что выходило из-под пера Гения, и поэтому я расскажу и об этих комедиях. Итак, пьеса «Блаженство».
                Но прежде чем рассказывать о пьесе «Блаженство», расскажу об истоках главного произведения Булгакова романа «Мастер и Маргарита» (точнее, о работе на 1-ой редакцией великого романа).
                Из книги В. Петелина << Михаил Булгаков. Дописать раньше, чем умереть» >>.
               
                << В описании архива Михаила Булгакова (выпуск 37; «Записки отдела рукописей», Ленинская библиотека [ныне – Государственная публичная библиотека – ГПБ – В. К.] подробно рассматриваются все варианты романа «Мастер и Маргарита», т. е. история его написания, однако отмечается: «Нам ничего не известно о зарождении замысла второго романа».
             Вот что по этому поводу могу рассказать я, -- пишет в своих воспоминаниях Л. Е. Белозерская, вторая жена писателя. --   Когда мы познакомились с Н. Н. Ляминым и его женой художницей Н. А. Ушаковой (в 1925 г. это случилось – В. К.) она подарила М[ихаилу] А[фанасьевичу] книжку, в которой делала обложку, фронтисписную иллюстрацию «Чёрная карета» и концовку. Это «Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей». Романтическая повесть, написанная ботаником X, иллюстрированная фитопатологом Y». Москва, V год Республики». Автор, нигде не открывшийся, -- профессор Александр Васильевич Чаянов (крупнейший специалист в области сельского хозяйства и литератор – В. К.).
                Н. Ушакова, иллюстрируя книгу, была поражена, что герой, от имени которого ведётся рассказ, носит фамилию Булгаков. Не меньше был поражён этим совпадением и Михаил Афанасьевич.
                Всё повествование связано с пребыванием Сатаны в Москве, с борьбой Булгакова за душу любимой женщины, попавшей в подчинение к Дьяволу. Повесть Чаянова сложна: она изобилует необыкновенными происшествиями. Рассказчик, Булгаков, внезапно ощущает гнёт необычайный над своей душой… «Казалось… чья-то тяжёлая рука опустилась на мой мозг, раздробляя костные покровы черепа…» Так почувствовал повествователь присутствие Дьявола.
                Сатана в Москве. Происходит встреча его с Булгаковым в театре Медокса…
                На сцене прелестная артистка, неотступно всматривающаяся в темноту зрительного зала «с выражением покорности и страдания душевного». Булгакова поражает эта женщина: она становится его мечтой и смыслом жизни.
                Перед кем же трепещет артистка?
                …»Это был он!.. Он роста скорее высокого, чем низкого, в сером, немного старомодном сюртуке, с седеющими волосами и потухшим взором, всё ещё устремлённым на сцену… Кругом него не было языков пламени, не пахло серой, всё было в нём обыденно и обычно, но эта дьявольская обыденность была насыщенна значительным и властвующим…»
                По ночной Москве преследует герой повести зловещую чёрную карету, уносящую Настеньку (так зовут героиню) в неведомую даль. Любуется попутно спящим городом и особенно «уносящейся ввысь громадой Пашкова дома».
                Судьба сталкивает Булгакова с Венедиктовым, и тот рассказывает о своей дьявольской способности безраздельно овладевать человеческими душами.
                «Беспредельна власть моя, Булгаков, -- говорит он, -- и беспредельна тоска моя, чем больше власти, тем больше тоски…» Он повествует о своей бурной жизни, о чёрной мессе, оргиях, преступлениях и неожиданно говорит: «Ничего ты не понимаешь, Булгаков! – резко остановился передо мной мой страшный собеседник. – Знаешь ли ты, что лежит вот в этой железной шкатулке? Твоя душа в ней, Булгаков!» Но душу свою у Венедиктова Булгаков отыгрывает в карты.
                После многих бурных событий и смерти Венедиктова душа Настеньки обретает свободу, и полюбившие друг друга Настенька и Булгаков соединяют свои жизни.
                С полной уверенностью я говорю, что небольшая повесть эта послужила зарождением замысла, творческим толчком для написания романа «Мастер и Маргарита».
                Л. Е. Белозерская, сравнивая речевой строй повести Чаянова и первую редакцию «Мастера и Маргариты», приходит к выводу: «Не только одинаков речевой строй, но и содержание вступления: то же опасение, что справиться автору, непрофессиональному писателю, с описанием «достопамятностей» своей жизни». <…>
                Известно, что М. А. Булгаков сжёг рукопись почти написанного романа, остатки от первых двух редакций хранятся в РО РГБ (РГБ – Российская Государственная библиотека, бывшая им. Ленина – В. К.).
                Но мысли о романе не оставляли М. А. Булгакова. И после того, как он написал «Кабалу святош», «Мёртвые души» и инсценировал «Войну и мир», он снова задумался о подлинном творчестве.
                Вновь вернулся к роману в Ленинграде, просто достал клеёнчатую общую тетрадь и написал на титульном листе: «М. Булгаков. Роман. 1932». На первой странице: «1932. Фантастический роман. Великий канцлер. Сатана. Вот и я. Шляпа с пером. Чёрный богослов. Подкова иностранца.»
                Исследователи утверждают, что за несколько дней пребывания в Ленинграде Булгаков написал и продиктовал Елене Сергеевне, ставшей в это время его женой  семь первых глав. Вернувшись в Москву, он занялся текущими делами в Театре, времени на роман не оказалось.
                Летом 1933 года Михаил Афанасьевич продолжает работу над романом. Вновь его мучают названия, ни на одном из них он никак не может остановиться. Так, на 55-й странице он записывает: «Заглавия. Он явился. Пришествие. Чёрный маг. Копыто консультанта».  По ходу текста набрасывает основные мысли, которые предполагает развить в романе: «Встреча поэта с Воландом. Маргарита и Фауст. Чёрная месса. Ты не поднимешься до высот. Не будешь слушать мессы. Не будешь слушать романтические… Маргарита и козёл. Вишни. Река. Мечтание. Стихи. История с губной помадой…»
               В ночь на 1 сентября 1933 года начал писать главу «Замок чудес». За эти дни написал несколько глав, на этот раз Булгаков оставлял пометки: 8/XI.33, 9/XI.33, 11/XI.33, 12/XI/33, вечер 12/XI.33…
                Иной раз за день – всего лишь несколько строчек, а в июле 1934 года, в Ленинграде, -- десятки страниц, снова месячный перерыв… Так, урывками, Булгаков работал до конца ноября 1934 года, когда завершил третью редакцию романа.
                Елена Сергеевна оставила дневниковые записи, несколько интересных  есть и о романе:
                28 сентября 1933 года. «Уговоры Канторовича дать фильм «Бубкин»…  Пишите!
                Но М[ихаил] А[фанасьевич] занят романом, да и не верит в действительность затеи».
                «5 октября. …Вечером мы были у Поповых – М[ихаил] А[фанасьевич] читал отрывки из романа. Вернулись на случайно встретившемся грузовике».
                «12 октября. Утром звонок Оли (Ольга Сергеевна  Бокшанская, сестра Елены Сергеевны Булгаковой, секретарь во МХАТе – В. К.): арестованы  Николай Эрдман и Масс. Говорит, за какие-то сатирические басни. Миша нахмурился.
                Днём – актёр Волошин, принёс на просмотр две свои пьесы.
                Играли в блошки – последнее увлечение.
                Ночью М[ихаил] А[фанасьевич] сжёг часть своего романа».
                «8 ноября. М[ихаил] А[фанасьевич]  почти целый день проспал – было много бессонных ночей. Потом работал над романом (полёт Маргариты). Жалуется на головную боль».
                23 января 1934 года. «Ну и ночь была. М[ихаилу] А[фанасьевичу] нездоровилось. Он, лёжа, диктовал мне главу из романа – пожар в Берлиозовой квартире. Диктовка закончилась во втором часу ночи. Я пошла в кухню – насчёт ужина. Маша (вероятно, домработница – В. К.) стирала. Была злая и очень рванула таз с керосинки, та полетела со стола, в угол, где стоял бидон и четверть с керосином – незакрытые, вспыхнул огонь. Я закричала: «Миша!» Он, как был, в одной рубахе, босой, примчался и застал уже кухню в огне. Эта идиотка Маша не хотела выходить на кухню. Так как у неё в подушке были зашиты деньги!..
              Я разбудила Серёжу, одела его и вывела во двор, вернее  -- выставила окно и выпрыгнула и взяла его. Потом вернулась домой. М[ихаил] А[фанасьевич], стоя по щиколотки в воде, с обожжёнными руками и волосами, бросал на огонь всё, что мог: одеяло, подушки и всё выстиранное бельё.  В конце концов он остановил пожар. Но был момент, когда и у него поколебалась уверенность, и он крикнул мне: «Вызывай пожарных!»
                В сентябре – октябре 1934 года Булгаков работал над окончанием романа, написал две последние главы: «Ночь» (глава предпоследняя) и «Последний путь», но так и не дописал главу, поняв к этому времени, что роман нуждается в решительной переделке, особенно образы Маргариты и её любовника, поэта мне непонятно – почему поэта – ведь в романе Булгакова главный герой – автор одного гениального романа – т. е. он прозаик, а не  поэт; но так написано у Виктора Петелина – В. К.).
              «… -- Да, что будет со мною, мессир?
               … -- Велено унести вас…»
               На этой фразе обрывается рукопись третьей редакции романа о дьяволе, ещё не получившего окончательного названия и изданного в наши дни под названием «Великий канцлер».
              Работать приходилось урывками, буквально выкраивать свободное время, удавалось написать то страничку, то две, а иной раз и вообще несколько строк…  Так нельзя работать над серьёзным романом, но столько возникало разных дел, сиюминутных, неотложных, заказных, и столько было звонков, столько гостей… Чуть ли не каждый день приходилось бывать в Театре, принимать участие в репетициях, дежурить во время спектаклей; столько предложений и советов сыпалось со всех сторон. Особенно настойчивы были те, кто советовал написать прокоммунистическую пьесу. «Почему М[ихаил] А[фанасьевич] не принял большевизма?.. Сейчас нельзя быть аполитичным, нельзя стоять в стороне, писать инсценировки», -- , говорил один из деятелей киноискусства, беседуя с Е. С. Булгаковой о драматической судьбе Михаила Афанасьевича, не желающего «ни за что» «большевикам петь песни». Другой деятель «истязал М[ихаила] А[фанасьевича], чтобы он написал декларативное заявление, что он принимает большевизм». (См.: «Дневник Елены Булгаковой», с. 66.)
            Главное – заявить, а что ты чувствуешь при этом – не так уж важно. Время таково, что формировалась двойная мораль, двойная жизнь. И ничего не видели в этом предосудительного. Даже  такие, как Станиславский, пытались потрафлять общепринятым нормам поведения. <…>
             И не только эти встречи и разговоры вспоминал М. А. Булгаков, -- продолжаю я цитировать В. Петелина. – Под давлением обстоятельств многие люди менялись, насиловали свою сущность, изменяли сами себе («Нет печальней измены на свете, // Чем измена себе самому», --  писал младший современник Булгакова великий поэт Николай Заболоцкий – В. К.). Даже вчерашние кумиры, которые подчас диктовали свою политику и выдавали её за политику правящей партии, подвергались жёсткой критике и проработке.
                Шло время  стремительно, Булгаков видел, какие крутые перемены происходили в России, но люди хоть и с трудом, но приспосабливались к новым условиям жизни, пытаясь угадать, что от них требуется. Особенно угодливыми оказались бывшие рапповцы, распущенные накануне I Всесоюзного съезда советских писателей. Один за другим поднимались на трибуну съезда  Авербах, Раскольников, Киршон, Вишневский, Афиногенов, Ермилов клялись в верности партии и правительству, славили вождя пролетариата Иосифа Сталина. А. М. Горький, на которого Булгаков всё ещё надеялся в своей борьбе, говорил на съезде: «В чём же я вижу победу большевизма на съезде писателей? В том, что те из них, которые считались беспартийными, «колеблющимися», признали большевизм единственно боевой, руководящей идеей творчества.» «У нас нет аполитичной литературы», -- заявила Лидия Сейфуллина. С готовностью «перековался» Илья Эренбург, тоже выступивший на съезде: «Мы пишем книги, чтобы помочь нашим товарищам строить страну. И советские писатели своим творчеством доказали свою органическую связь с народом – творцом, великой Коммунистической партией и отдали себя служению делу социализма, делу народа, руководимого партией». Валентин Катаев, Леонид Леонов, Юрий Олеша,  Борис Пильняк (всё это крупные писатели! – В. К.) А что успели написать романы и повести о социалистической перестройке, создать образы коммунистов, переворачивающих  устаревшую жизнь и перестраивающих её по-новому: «Соть», «Время, вперёд!», «День второй» и другие произведения о первой пятилетке непременно показывали героический  образ коммуниста – преобразователя и противостоящий ему тип буржуазного «интеллектуала», непременно внутренне опустошённого и нравственно деградировавшего. И не только эти произведения и выступления на съезде  особенно пугали Булгакова своей готовностью прислуживать новым властям. Совершенно непонятно, почему Горький, крупный писатель, независимый человек, так быстро перестроился и отступил от своих взглядов, высказанных в своих произведениях. «Мы выступаем как судьи мира, обречённого на гибель. Мы выступаем в стране, освещённой гением Владимира Ильича Ленина, в стране, где неутомимо и чудодейственно работает железная воля Иосифа Сталина» -- эти слова Горького, сказанные им во вступительной речи на открытии I Всесоюзного съезда советских писателей … с удивлением вспоминает Михаил Булгаков. А что в собственной стране творится? Перегибы в процессе коллективизации. Голод в хлебных местах, таких, как Поволжье, Дон, Украина… <…> Конечно, в прессе появлялись только бравурные реляции, но правдивые слухе об ужасном голоде доходили до Москвы, и друзья Булгакова шёпотом передавали друг другу эти бесчеловечные картины голода, увиденные кем-то собственными глазами.
                И Булгаков вспомнил, как бывший рапповец Александр Афиногенов спросил его, почему он не бывает на съезде. «Я толпы боюсь», -- ответил Булгаков. А что он мог ответить одному из тех, кто всю жизнь травит его. И что он не видел на съезде?  Толпу самодовольных писателей, жаждущих от властей, что их похвалят и назовут  «инженерами человеческих душ», готовых так же, как Станиславский, сказать, что «за границей всё плохо, а у нас хорошо», что «там все мертвы и угнетены, а у нас чувствуется живая жизнь». А хлеб подорожал в два раза…
                Съезд писателей закончился грандиозным банкетом. Рассказывали, что было очень пьяно, что «какой-то нарезавшийся поэт ударил Таирова, обругав его предварительно «эстетом». Хорошо, что Булгаковых не пригласили на этот банкет.
                Конечно, Булгаков следил за работой съезда, читал выступления делегатов. Со всеми он так или иначе был знаком, а с некоторыми начинал вместе. Большинство из них разумно покаялись в собственных ошибках молодости, поклялись в верности руководству страны, пообещали сделать всё, что от них зависит, чтобы следовать уставным требованиям Союза советских писателей, прежде всего основному требованию – правдиво, исторически конкретно изображать действительность в её революционном развитии (это что, они поклялись быть соцреалистами, что ли? – В. К.), способствовать своими произведениями идейной переделке трудящихся в духе социализма (как это скучно и однообразно! – В. К.).
                Всеволод Иванов заявил, что все «Серапионовы братья», некогда подписавшие декларацию о политичности искусства, «против всякой тенденциозности в литературе, теперь, через двенадцать лет, прошли такой путь роста сознания, что не найдётся больше ни одного, кто со всей искренностью не принял бы произнесённой тов. Ждановым формулировки, что мы «за большевистскую тенденциозность литературы». (Серапионовы братья – группа писателей, образованная в Петрограде в 1921 году. Группа была названа в честь литературной группы…  (Братья Серапионы), к которой принадлежал немецкий романтик Э. Т. А. Гофман и в честь которой он назвал сборник своих рассказов. В его состав входили Николай Тихонов, Вениамин Каверин, Михаил Зощенко, Виктор Шкловский, Всеволод Иванов, Елизавета Полонская, Илья Груздев, Михаил Слонимский, Лев Лунц, Владимир Познер, Николай Никитин и Константин Федин – взято из википедии; а имена-то по большей части громкие – выдающихся писателей было много среди «Серапионовых братьев» --  В. К.).  И уж совсем поразительные слова произнёс Всеволод Иванов (и это – гениальный писатель Всеволод Иванов!! – В. К.), но произнёс уверенно, как клятву: «Совсем недалеко стоит от нас старый капиталистический мир. И мы гордимся тем, что наша всё более растущая партийность заставляет нас, научает нас, поддерживает нас в том ожесточении и в той непрерывной злобе, с которой мы смотрим на этот древний мир».
                А Исай Григорьевич Лежнев, бывший редактор смелой «России»,опубликовавший «Белую гвардию», вернувшийся из ссылки, видимо сломленным, вообще дошёл до того, что в своей речи на съезде обвинил В. Вересаева, И. Новикова, покойного Андрея Соболя в том, что все они в разных выражениях протестовали против парти йного руководства, которое не помогает творчеству, а насилует художественную совесть, толкает к двурушничеству и неискренности. Булгаков полностью был согласен с процитированными писателями, потому что и сам не раз высказывался в том же духе; прав Андрей Соболь, сказавший, что: «Опека и художественное творчество – вещи несовместимые. Гувернёры нужны детям, но гувернёры при писателе – это более чем грустно», а вот некогда отважный Лежнев опустился до предательства, указав на непослушных Вересаева и Ивана Новикова, ратовавших за свободу творчества и возражавших против диктата большевиков в литературе, как в искусстве вообще.
                Обратил внимание Булгаков и на то, что в президиуме съезда были самые послушные из драматургов – Киршон, Афиногенов, Погодин, Тренёв… А Булгакова как бы и не было… Если ж его и упоминали, то только в качестве отрицательного примера, не поддающегося перековке.
                И действительно, Булгаков в эти дни заканчивал третью редакцию романа о дьяволе. Так редко удавалось ему самому прикоснуться к рукописи, всё чаще приходилось диктовать Елене Сергеевне: ложился на диван, устраивался поудобнее, задумывался, погружаясь в знакомый мир  реальных фантастических образов, и диктовал: «В Ваганьковском переулке компания подверглась преследованию. Какой-то взволнованный гражданин, увидев выходящих, закричал:
               --  Стой! Держите поджигателей!
               -- Он суетился, топал ногами, не решаясь в одиночестве броситься на четверых. Но пока он созывал народ, компания исчезла в горьком дыму…
              Маршрут её был ясен. Она стремилась к Москве-реке. Они покидали столицу».
              -- Елена Сергеевна! Новая глава – «На здоровье!»
               И Михаил Афанасьевич продолжал диктовать свой, как ему казалось, никому не нужный роман:
             «Одинокая ранняя муха, толстая и синяя, ворвалась в открытую форточку и загудела в комнате.
            Она разбудила поэта, который спал четырнадцать часов. Он проснулся, провёл рукой по лицу и испугался того, что оно обрито. Испугался того, что находится на прежнем месте, вспомнил предыдущую ночь, и безумие едва не овладело им.
          Но его спасла Маргарита…»
            В следующие дни Булгаков создал главы «Гонец», «Они пьют», «Милосердия! Милосердия!», «Ссора на Воробьёвых горах», «Ночь» (глава предпоследняя), «Последний путь». Эту главу Булгаков оборвал на полуфразе: «Велено унести вас…» И 30 октября 1934 года написал: «Дописать раньше, чем умереть», приступая в четвёртый раз к роману, который через несколько лет получил название «Мастер и Маргарита» >>.  Кстати, если говорить об истоках романа (продолжая эту тему), вспоминая повесть А. Чаянова, то можно добавить вот что. Об этом хорошо пишет в книге «Михаил Булгаков.

(обычный промежуток)






 Фотолетопись жизни и творчества» Юрий Кривоносов: сказав о том, что Булгаков прочитал повесть Чаянова, Кривоносов продолжает (об этом, правда, я уже сказал раньше, но мы повторим это другими словами, и дальше – добавим подробности об истоках романа «Мастер и Маргарита»:
                << Видимо, отсюда и пришла писателю (М. Булгакову – В. К.) идея показать «своего» Сатану в современной  Москве. Но мы не имеем никаких свидетельств о том, что он приступил к реализации такого замысла: нельзя же было создавать произведение, подобное тому, что уже существовало. Требовалось нечто своё, и очень весомое. И оно появилось, как только Михаил Булгаков свой роман «начал пером» -- это его выражение, означающее, что ещё до того имелся определённый «инкубационный период», когда вещь созревает в голове. «Мастер…», а вернее то, что тогда рождалось под другими названиями, «начат пером» был в 1928-м (так утверждает Л. Белозерская) или 29-м году, и в нём сразу же появились и прошли через все последующие редакции две
переплетённые между собой линии – линия Сатаны – Воланда и линия Пилата. Эта основополагающая тема была подсказана писателю самой окружающей его действительностью.  И, как мне кажется, -- продолжает Кривоносов, -- важной отправной точкой послужила опубликованная в газетах в 1927 году  беседа Сталина с иностранными рабочими делегациями. Следует помнить, что в ту пору не было ни телевидения, ни общедоступного радио (а тем более Интернета – В. К.), --трансляционная сеть в Москве  появилась только в начале тридцатых годов, так что главным, если не единственным, источником информации были газеты. А что Булгаков внимательно следил за газетами, тому есть много свидетельств и в письмах, и в дневниках, и в произведениях писателя.
                Так вот, французские рабочие задали Сталину весьма неприятный вопрос: «Судебные права ГПУ, разбор дел без свидетелей, без защитников, тайные аресты. Так как эти меры  трудно допускаются французским общественным мнением, то было бы интересно знать их обоснование. Предполагается ли их изменение или прекращение?» Ответ Сталина был такой: 
                «ГПУ или ЧК есть карательный орган Советской власти. Этот орган более или менее аналогичен Комитету общественной безопасности, созданному во время великой французской революции. Он карает главным образом шпионов, заговорщиков, террористов,  бандитов, спекулянтов, фальшивомонетчиков. Он представляет нечто вроде военно-политического трибунала, созданного для ограждения  интересов революции от покушений со стороны  контрреволюционных  буржуа и их агентов.
             Этот орган был создан на другой  день после Октябрьской революции, после того, как обнаружились всякие заговорщицкие, террористические и шпионские организации, финансируемые русскими и заграничными капиталистами.»
         Юрий Кривоносов пишет, комментируя сталинские слова по поводу ГПУ и

(обычный промежуток)

протягивая ниточку дальше – к роману «Мастер и Маргарита»:
            << Сталин долго и витиевато <говорил> о роли ГПУ или ЧК, но ничего по существу вопроса не ответил. А ведь речь шла о сосредоточении в одних руках  следствия, суда и исполнения приговора – именно с этим явлением мы встречаемся в романе «Мастер и Маргарита» (имеется в виду Понтий Пилат – В. К.). Но Булгаков расширяет рамки темы, выходит на глобальные общечеловеческие проблемы и, как всякий большой писатель, создаёт произведение, волнующее людей, заставляющее их размышлять над очень многими аспектами человеческого бытия. >>.