Ниновка далёкая и близкая. Глава 100

Телеги с девушками, угнанными в неизвестность, давно скрылись за поворотом, но беда не ушла из Ниновки. Она затаилась, выжидая. Мрачные екатерининские стены старой тюрьмы в Новом Осколе, высившиеся на горе, всегда наводили на всю округу леденящий ужас, а теперь особенно.

Когда-то при царе здесь сидели конокрады и беглые, в революцию — идейные, а теперь мадьяры и полицаи устроили в кирпичных застенках настоящий ад. А теперь сюда свозили тех, кто не подчинился новому порядку, кто прятал хлеб и дочерей, и тех, на кого указал пальцем Иван Крюков.

 Из этих подвалов каждую ночь доносились такие крики, что жители окрестных домиков закрывали ставни и молились, забившись в углы.

В конце сентября не повезло Нюрке Сафроновой с Крюковской улицы. Той самой Нюрке, которая раньше так ловко обвела Ивана вокруг пальца, прикинувшись горбатой убогой. Она не успела добежать до спасительного погреба Паши. Мадьяры нагрянули во двор внезапно, с собаками. Нюрка бросилась в огород, попыталась зарыться в сухую капустную ботву, затаив дыхание.

Но огромная чужая овчарка взяла след сразу. Пёс яростно зарычал, разрывая землю лапами, и Нюрку вытащили за шиворот. Она была в простом ситцевом платьице, с растрепавшейся русой косой.

— Мама! — закричала она один только раз, когда её поволокли со двора.

Дуняша Петрова видела это через щёлку в заборе. Сердце у неё оборвалось.

Нюрку не увозили на телеге, как тех усланных  в Германию. Её погнали пешком по пыльной дороге через всю деревню, в сторону Нового Оскола — прямо к тем самым проклятым кирпичным стенам.

Вечером у колодца бабы переговаривались едва слышно, испуганно оглядываясь на каждый шорох. Вёдра звякали глухо, и ворот скрипел как-то особенно жалобно.

— Слыхали, девки? Нюрку-то Сафронову в городскую тюрьму угнали, — шептала Настасья, удерживая журавль. — Нашли-таки, ироды, в огороде. Прямо под капустным листом выкопали.

Авдотья Коноплёва только молча поджала губы, глядя на тёмную воду в ведре.

— Пропала девка, — глухо отозвалась пожилая Дарья. — Люди говорят, там,  в тюремном дворе, земля от крови не просыхает. Мучают наших... И Иван Крюков там отирается, указывает пальцем, кого в подвал спускать.

Паша набрала воды. На душе было тяжело, как под каменной плитой. Она закинула коромысло на плечи и пошла к хате.

В погребе у Паши, за бочками с квашеной капустой, сидела Поля. Паша спустилась к ней, принесла кусок лепёшки и кружку воды. В полумраке блестели испуганные глаза дочери.

 — Мама, — шёпотом спросила Поля, прижимаясь к материнской руке. — А что на улице-то? Почему тихо так? Неужто опять кого забрали?

Паша тяжело вздохнула, присаживаясь рядом на ящик.

— Забрали, Полюшка... Нюрку Сафронову с Крюковской улицы нашли-таки в огороде. Мадьяры с собаками пришли.

— И куда её, на телегу как тех девчат? — Поля сжалась в комок.

— Нет, дочка. Пешком погнали. В Новый Оскол, в ту самую старую тюрьму. Пропала девка... Ты сиди тут. Молчи. Пока в Осколе чужие порядки — не высовывайся. Бог даст, перетерпим.

Паша своей натруженной, сухой рукой провела  по волосам дочери. Вздохнула и медленно поднялась обратно в хату. Подошла к окну и посмотрела в ту сторону, где за рекой и полями лежал город с той самой страшной тюрьмой.

Города не было видно, но от самого сознания, что там, за пять километров от их дома, люди кричат в подвалах старой тюрьмы, поселялась тоскливая безысходность.

А Оскол шумел внизу — ровно, негромко, как шумел всегда, в любую войну и в любой мир

  Продолжение тут:http://proza.ru/2026/05/04/1837