Райнер Мария Рильке - Первая Дуинская элегия

Райнер Мария Рильке
ДУИНСКИЕ ЭЛЕГИИ
Элегия первая
 
[I]
Кто, коль вскричу, услышит меня из небесных
Иерархи;й? Но даже если б явился
Ангел, прижав меня к сердцу, я сгинул бы вмиг перед мощью
Жизни его. С красоты начинается ужас.
Выдержать только начало ещё мы способны
И восхищаемся им, ибо презрело оно
Нас уничтожить. Каждый ангел ужасен.
 
[II]
Вот оттого и молчу, и свой зов проглотить я
Вынужден в плаче. Ах, в ком с-п-о-с-о-б-н-ы
Все мы нуждаться? В ангелах? Нет, и не в людях.
Даже смышлёные звери уже примечают,
Что неприкаянны мы, что мы вовсе не дома
В мире значений и слов. Что нам остаётся?
Дерево на косогоре, которое видим мы каждый
День, или улица, что исходили вчера и сегодня,
И протяжённая верность привычки: мы чем-то
Глянулись ей, и она не ушла, хоть и это — на время.

[III]
Да, позабыл: ещё ночь, когда ветер, полный пространством,
Нам терзает лицо. Каждый в ней спрятаться может.
Но огорчит, не исполнив желаний, и бедному сердцу
Тяжко она предстоит — и разве любящим легче?
Лишь чужой наготой прикрыт от них ужас жизни.
Что ж остаётся? Брось пустоту через воздух,
Ввысь, и, может быть, птицы, крылья расправив,
В честном полёте своём опору новую сыщут.
 
[IV]
Вёсны когда-то нуждались в тебе, и милые звёзды
Верили: ты их почувствуешь. Прошлого сильные волны
Вверх вздымались, а шёл ты мимо окна
(Вспомни!) раскрытого — скрипка тебе звучала призывно.
Всё это было з-а-д-а-ч-е-й. А понял ты эту задачу?
И разве справился с ней? Ведь ты был томим ожиданьем
Всеми вещами предсказанной скорой любимой. (Но где же
Дать ей ночлег, ведь большие чуждые мысли
Вечно в гостях у тебя: приходят и остаются?)
Если ж томишься, то любящих пой: и поныне
Не обессмертили так, как должно, большое их чувство.
Тех пой, оставленных, что тебе много милее,
Чем утолившие жажду (ты первым завидовал!). Вновь,
Снова и снова — пусть начинается им славословье!
Так ещё думай: век сохранится герой. Даже гибель —
Только повод к жизни его, последней, победной.
Но, утомившись, к себе забирает природа
Любящих, сил не имея вновь сотворить их.
Гаспара Стампа – думал ли ты о судьбе её странной?
Девушка – та, что бросил любимый, – разве не скажет:
«Вот бы мне стать такой же и смыслом наполнить утрату!»?
О, не пришла ли пора этим старейшим страданьям
Стать плодоносными? Пусть, любя, наконец,
Мы от возлюбленной освободимся и противостанем
Боли любви, словно в туго натянутом луке
Противостала стрела натяженью! А вместе лук и стрела
Станут движением. Движется всё, и ни в чём нет покоя.
 
[V]
Вот: голоса, голоса. Слушай их, сердце, как раньше
Лишь святые могли, когда их огромный
Зов возносил над землёй, они ж на коленях
Так и стояли, подъёма не замечая.
Т-а-к  они слушали. Нет, Бога  голос едва ли
Долго вынесешь ты. Но дуновение слушай:
Весть, что внутри тишины не прекращает рождаться.
 
[VI]
От юных мёртвых ныне к тебе идёт дуновенье.
Куда б ни входил ты, разве не говорила
В римских или неапольских храмах судьба их с тобою?
Или порой упирался твой взгляд в гордую надпись —
Вспомни недавнюю, в Санта-Мария-Формоза.
Что же хотят они? Тихим касаньем я должен
Несправедливость исправить, чтоб не было больше препятствий
Чистому духа движению этих ушедших.

[VII]
Да, очень странно — жильё земное оставить,
Только затверженных навыков больше не знать, позабыть их,
В розах и прочих вещах, что нечто нам обещали,
Смысла не видеть и не искать в них надежды,
Быть перестать тем, кем был в робких ладонях другого,
Даже имя отбросить, как дети бросают игрушку.
Странно забыть, как желать; странно видеть впервые,
Всё, что было своим, и его трепетанье в эфире.
Трудно быть мёртвым, и надо привыкнуть, пока постепенно
Вечность почувствуешь; правда и то, что живые
Смерть отделяют от жизни, и в этом неправы.
Молвят, что ангелы будто бы часто и вовсе не знают,
Среди живых они или средь мёртвых. Вечная сила,
Словно поток, через оба пространства влечёт все сознанья,
Ведь эта сила громче звучит, чем оба пространства.
 
[VIII]
Тем, кто раньше ушёл, мы, живые, не очень потребны.
Медленно, но отвыкают они от земного, как дети,
Что, взрослея, не просят груди. Но способны ли мы —
Тоже не чуждые тайн, тоже идущие в гору
По ступеням тоски — обойтись без мёртвых совсем?
Разве лживо преданье о том, что по Линосу в скорби
Первой музыки звук одолел застывшую боль?
Разве ужас пространства, которое юноша дерзкий
Вмиг за собою оставил, не создал дрожанья эфира,
Музыки — той, что нас правит, и лечит, и помощь несёт?