Ничего личного. просто бизнес...

   Я ехал в командировку из Краснодара в Москву, по делам. Сел, как обычный мешок, как нас зовут проводники в плацкартный вагон, куда мне помогли занести вещи сын с другом, постелил постель и лёг спать. Рано утром, часов в шесть-семь, поезд пришёл в Ростов на Дону. Вагон дозаполнился. В мое купе села семья из двух женщин и одного деда, который очень сильно хромал и молчал, сильно морщась от каждого сделанного шага. Пока они располагались, я услышал их характерный украинский говор, который не спутать ни с чем. Постоянное мягкое гэканье, шоканье и вообще очень специфичная речь. Они быстро заселились в купе и стали распаковывать вещи. Настолько у них получилось, сидя в нашем купе заполнить всё пространство своим общением, что я с тоской в своём сонном мозгу понял, что спать я сегодня буду только вечером, и то при условии, что ни не задумают так объемно общаться после наступления темноты. Итак, бабуля, которая очевидно была женой старика, начала распаковывать сумки, которые они припёрли с собой и вынимать оттуда всякую домашнюю еду. Я совершенно не интересовался содержимым их клумок, но вся еда, которая была готова к употреблению, буквально через пять минут была аккуратно разложена на ярко-белом льняном рушнике, который был расстелен на столике в купе вместо скатерти. Места на столике было очень мало и они ещё часть продуктов разложили на соседнем спальном месте, на таком же рушнике. А сами кое-как уместились втроём вокруг столика, слегка подвинув меня, лежащего  на боку на своём месте на нижней полке. Заметим, что всё это действо происходило в полусонном вагоне, где те, кто ехал из Краснодара, намеревались ещё вздремнуть, после отправления поезда из Ростова. Однако ….не судьба! Семья, которая села ко мне в купе, была не единственная, кто говорил на украинском суржике и естественно они, находясь в различных купе, стали делиться новостями, разговаривать о том, как они с трудом сели в поезд да и вообще обо всём, о чём могли поговорить соотечественники, когда вдруг встретили на чужбине родственную душу земляка. Самое интересное, что они сели в Ростове, видимо не наговорившись ещё там и продолжив разговор уже после отправления поезда, уже в вагоне. Люди были очень степенные, уважительные, но при всём этом, судя по всему, они были беженцами, и всё это наложило огромный отпечаток на их поведение, на их разговоры и вообще на всё обсуждение их горя. Я не помню сейчас дословно, с чего у них зашёл разговор о том, почему они едут в Москву, да это и не важно, главное было, что они, напуганные войной, убежавшие от этого ада боевых действий, очень живо в лицах и с горькими деталями обсуждали сам момент их покидания родной земли, домов и всего, что они нажили до этой войны. Они ехали в другой стране, в, как им казалось, чужом и ненавистном им обществе, и это несколько раз проскакивало в их разговорах, что они среди недругов, должны держаться вместе, что они должны быть начеку и, в случае чего, дать отпор нападающим! Здесь хотелось бы отступить от этих событий в описании происходящего и сказать, что несмотря ни на какие их глупейшие ожидания нападения на них и сплочения перед лицом москальской опасности, нападать на них никто не собирался и наоборот люди, которые увидели, что это беженцы и прониклись тем, что все видели, что у этих украинцев настоящая, не показная беда что они едут с тем, что успели взять с собой, налегке и больше у них ничего нет, многие пассажиры проявили готовность помочь этим людям, чем смогут. И хотя беженцы эти в принципе ни в чём не нуждались, были вежливы и вели себя не агрессивно, то обстановка потихонечку успокоилась и все рассевшись по своим купе принялись кушать видимо точно так же успокоившись. Прошло примерно пол часа, минут сорок и все вновь прибывшие (будем их называть так) стали готовиться ко сну, которого они, судя по всему, давно в спокойном виде и не видели! Пока женщины убирали со стола, мыли посуду и складывали в свои клумки всё оставшееся от завтрака, хромой дед сделал попытку забраться наверх , которая не получилась.  Он только и смог, что согнуть ногу в желании поставить на боковую ступеньку, и тут же охнув, рухнул на полку, на которой только что сидел. Скрежеща зубами, он обратился к своей жене, извиняясь, сказал, что он не сможет забраться наверх. Жена, которая к тому времени уже закончила уборку и, собрав всё со стола, расстелила ему постель на нижней полке и уложила старика спать. Тот долго ворочался и потом, наконец занял удобное положение и уснув, засопел. Я предложил пожилой женщине своё место, а сам перебрался на полку наверх, над ней. Над дедом место заняла женщина помоложе, наверное, либо дочь стариков, либо невестка. Наконец все улеглись и уснули богатырским сном людей, которые очень сильно устали.
    Проспали все часов до одиннадцати-двенадцати. Спать в поезде, всегда с одной стороны здорово, что тебя уютно покачивает и убаюкивает сама обстановка, а с другой стороны, нет-нет да тряхнёт на повороте, или на каком-нибудь стыке, или кто-то проходящий по проходу заденет тебя и ты проснёшься, но при этом это может происходить и часто, а то и единично…
 Но, тем не менее, вагон к 12 часам уже проснулся и стал потихоньку приходить в нормальное бодрствование, и походная жизнь в поезде забурлила по-настоящему. По проходам пошли любители чая, доширака и прочих одноразовых супов, пюре и прочих «бомжпакетов».
  Мои соседи тоже сходили за кипятком, принесли несколько стаканов с чаем и сели чаёвничать. Потихонечку познакомились, и они рассказали мне эту страшную историю. Я её всего лишь перескажу, перескажу на русском языке, в том виде, в каком и насколько я смог её понять, с их слов. Пожилую женщину звали Екатерина Даниловна. Мужа Николай Фомич. Женщина помоложе представилась Оксаной. Они беженцы с донбасского села, которое долгое время было в так называемой серой зоне, где постоянного присутствия военных нет: ни русских, ни украинцев. Село их находилось ровно посередине этой зоны и всегда находилось под огнём! Об этом просто необходимо рассказать, чтобы кто-то не подумал, что всё, что говорят по телеку враньё, а сами беженцы ненастоящие.
   -- Вы думаете почему наш дед, Николай Фомич хромает?,- спросила всё купе, а вернее меня одного, потому как все остальные-то знали эту причину, - «А хромает он из-за жадности человеческой и подлости!», - она чертыхнулась и продолжила. «Село наше посреди обстрелов стоит, что с украинской стороны, что с российской. И те и другие, когда идут в наступление, стреляют не глядя на то, что во дворах люди живут, животные, скотина. Им ведь это по барабану. Все стремятся за своё побиться и победить. Но видимо силы примерно равные и поэтому село наше несколько раз переходило из рук в руки. То к одним, то к другим. И вот, месяца два назад, ВСУ пошли в наступление и село наше, всё полностью оказалось занято какими-то военными. Народу было много сначала. А потом потихонечку стали куда-то рассасываться. Но перед уходом они вламывались в дома и требовали горилку, пожрать и баб молодых. Ну горилку у нас сразу всю забрали, провизию тоже подчистили, мы после их ухода с неделю на голодном пайке жили. Негодяи, даже спустившись в подвал, от нечего делать расстреляли наши заготовки, чтобы не достались никому, они-то взяли, сколько им хотелось, а остальные расстреляли. Я слышу у меня в подполье стрельба какая-то, а с веранды из подпола вылезает небритый такой очень тёмный мужик, автомат дымится и он что-то лепетать начинает на непонятном языке и показывает мне на крышку в погреб. Я подошла к краю, думала нашего деда убили, но нет, слава богу, его не тронули. А посмотрела вниз, лампочка горит и вижу, что все мои заготовки, что я на зиму с Оксаной запасала, все до единой на полу валяются разбитые. И лыбится этот чёрный, говоря и показывая в обеих руках по большой банке помидор и огурцов. Эх, как стала я его черножопого ругать, колотить по поганой башке, что нам всё тут побил-пострелял… а он гыкает только и смеётся, а потом в коридор выбежал гогоча. На крик пришёл «наш», украинец и умно так, на русском языке, пополам с матерным растолковал, что мы наказаны этим колумбийцем, который тоже сражается в рядах ВСУ за Украину, а наказаны мы за  то, что оставались в предыдущие разы у себя дома, и не ушли с войсками Украины, когда «русня» сюда заходила. И мы не ушли, а остались, что мы поэтому стали «сепарами» и «ватой» и нас надо уничтожать, чтобы я радовалась, что они нас не постреляли, как поганых  «колорадов» за измену родине. А ещё мы должны также радоваться, что этот колумбиец, сегодня в хорошем настроении и не решил сжечь наш дом и нас заодно. Я его спросила: «Так за что же нас убивать, если это наш дом и мы здесь испокон веков живём, здесь и родители наши родились, и мы, и дети? Что же мы такого сотворили, чтобы с нами так обращались? На что он только крикнул, чтобы мы заткнулись и, развернувшись, вышел, что-то крикнув этому чёрному наёмнику. Тот уже выходил из комнаты, где стоял комод, шкаф, где на полу уже валялись подушки, одеяла  и чемоданы с разными тряпками, с постельными вещами. В руке у него был большой крест-на-крест завязанный узел. Он его держал за спиной, в другой руке был автомат. Колумбиец быстро взглянул-прошарил вокруг нас по углам и, ударив со всей силы ногой в дверь, вышел на улицу. За ним вышел и «наш» ВСУшник. Они пошли по двору и почти уже дошли до калитки, как колумбиец что-то сказал ВСУшнику и вернулся в дом. Он начал нам что-то быстро говорить на каком-то непонятном языке, смачно вворачивая в свою бессвязную речь максимально извращенные слова на русском и перемежая их отборным матом, который и переводить не надо было. В итоге он подошёл к деду, который стоял на входе в недоумении и ударил его прикладом автомата под дых, захохотал противно, увидев как тот сложился, и стал задыхаться. В дверях показался ВСУшник, который на ломаном иностранном языке что-то крикнул колумбийцу, и они ушли. Теперь уже окончательно.
    Так продолжалось примерно с неделю. Единственное отличие в днях их посещения было только в количестве перед этим выпитого алкоголя, когда они, приходя втроём, в четвером вваливались в дом и требовали горилку, а затем тут же засыпали за столом, поскольку хоть и здоровые они были физически, но алкоголь делал своё дело и они отключались. Но спасения от них не было никакого. Это потом мы узнали, что из оставшихся в живых только у нас были столы и стулья. Остальные жители просто ничего не могли ни дать, ни хотя бы показать, что у них что-то есть. Всё, что было, эти негодники забрали и вынесли в первый день своего посещения. В селе было достаточно много людей, домов пятнадцать, но после приезда этих «освободителей», люди просто перестали выходить из домов. Хотя это не помешало тем вламываться в дома, даже при закрытых дверях. Тогда они загоняли хозяев в погреб, а сами веселились у них в домах. Пока либо не напивались до состояния «мебели», либо их не вызывали по рации и они, очень сильно матерясь, уходили из разграбленных жилищ, не отпирая погребов.  Я недаром говорил про третий составляющий пункт программы погромов, которые учиняли эти «освободители», про «баб молодых». Дело в том, что молодёжи, ну тех красивых девок , которых мы привыкли видеть в украинских сёлах, не было здесь с начала войны. Они все очень быстро разъехались, а по-русски - разбежались. Зная крутой нрав своих соотечественников, они прекрасно понимали, что даже то обстоятельство, что они бы остались у себя по домам и выступали бы, как землячки ВСУшников, совершенно не остановило бы напившихся гарных хлопцев от нахлынувших на них чувств мужского превосходства над девичьей неприступностью. Большинство девчонок решили не рисковать и быстренько уехали. Кто куда. Кто в Россию, а кто глубже на Украину. В селе остались только замужние женщины, мужья которых были на фронте. Или скрывались где-то, убегая от войны и ТЦК.
   Совсем недавно к Николаю Фомичу и Екатерине Даниловне, также скрываясь от доблестных «защитников-освободителей» под покровом ночи прибежала Оксана. Они знали её достаточно давно, и даже не расспросив причину её позднего визита, поняв, что её надо спрятать, помогли ей укрыться от чужих глаз. Она некоторое время жила с ними, помогала по дому, но глаз на улицу даже не показывала, опасалась что увидят «защитники». Потом пообвыклась и стала даже по ночам нет-нет да выходить во двор, чтобы помочь по хозяйству. Да кто только ночами работает… А ещё «защитники-освободители» стали ещё чаще наведываться в гости, хотя там их никто не ждал..  Одним словом, люди превратились в очень сильно пугливых зверьков, сторонящихся любого подозрительного шороха. И таких в селе было большинство.  Плюсом ко всему стала подготовка российских войск к наступлению, стали чаще прорываться разведгруппы в село. «Освободители» стали более осторожными, уже не ходили нагло, не переворачивали всё вверх дном, стали стучаться в двери, разговаривать смирнее и вообще чувствовалось, что скоро всё должно поменяться.
   Недаром у китайцев самое большое проклятие, звучит, так: «Чтобы ты жил во времена перемен.» Вот этих китайских перемен и боялось всё село. Оно уже несколько раз переходило из рук в руки и при каждом покидании села «защитники» и они же «освободители» вели себя одинаково-стремились разрушить или сжечь после себя всё, не оставив ничего врагу. Хозяева домов и всего остального, в расчет не брались, как будто бы их и нет!  А люди были. И защищали своё добро, которое они нажили за свою не легкую жизнь, и при этом нельзя было ничего лишнего сделать, нельзя было показать, это уж на грани жизни и смерти, что ты ждёшь россиян, что от них ничего плохого не будет! Не дай бог проговоришься при ВСУшниках… Всё, считай тебя и семью твою запишут в колорады, или убьют, или дом спалят! И не спасали никакие увещевания. Что сын, отец или муж воюют с ними рядом, что они тоже на фронте. Это вообще было пустым звуком. Вот такая странная постановка вопроса была.
  Когда российские войска стали приближаться, и это почувствовало всё село, решили Николай Фомич, Екатерина Даниловна и Оксана попробовать выйти на дорогу, и воспользовавшись тем, что отходящим  «защитникам», было не до них, они решили утром, по-темному, собраться и уйти в сторону наступавших российских солдат. Собрались, пошли. Но дорога не близкая, хоть и хорошо знакомая хоженая-перехоженая сто раз. И вот они прошли может быть километр-два, устали. Светало. Смотрят на обочине стоит машина, старая советская «двойка».  Подошли. Сидит мужик, даже показалось, что знакомый, виделись где-то. Подошли, поздоровались. Спросили, довезёт ли до соседнего села, которое уже русские заняли? И тут мужичок этот объявляет совершенно немыслимую цену. Ту, за которую этот таксист возил бы без войны всю семью целый день и радовался, что выбрали его! Ну, беженцы конечно же отказались, за что платить такие бешеные деньги, если село-то куда они шли уже видно, оно на горизонте, километрах в трёх. На что мужичок заявляет: «Лучше соглашайтесь, а то потом и дороже и труднее будет! Говорю Вам, что жадность фраера губит, соглашайтесь!»  Они не послушались этого совета и обойдя машину,  пошли дальше по пустынной дороге. Пройдя может быть метров тридцать-сорок, сзади со стороны лесочка послышался сухой щелчок выстрела и дед, шедший позади всех, свалился на дорогу, как подкошенный. Женщины испугались, обернулись и бросились на помощь. У старика была прострелена навылет левая нога, сразу потекла кровь. Хорошо ещё, что только мясо прострелил, артерии и кости остались целыми. И тут же, как черт из табакерки подъехал мужик на старенькой «двойке» и, сочувствуя, и со словами: «Ну что, может быть подвезти, теперь уже до больницы?», - сказал, что это будет стоить уже ещё дороже. Женщины согласились и с горем пополам посадили раненого деда на заднее сиденье. Он охал и ахал от боли. Всё время ругаясь, что не смог дойти нормально… А машина тем временем везла их по ухабистой дороге. Проехав километра два, почти подъехав к селу, у мужичка зазвонил телефон. Он сначала очень не хотел отвечать на звонок, а потом, махнув рукой, взял трубку и ответил, поморщившись. Говорили недолго, и большая часть разговора была хорошо слышна пассажирам. Но лучше бы они этого не слышали, насколько были шокированы тем, о чём говорил водитель с неизвестным, на той стороне трубы. Оказалось, что водитель стоял не просто так, а он специально встал, чтобы любые уставшие беженцы, проходя мимо него, попросили подвезти. Он говорил, что спокойно довезёт, но из-за войны, цена складывается из риска, дороговизны бензина… потому и высокая. Большинство людей, которые бежали от смерти, соглашались и платили. А этот таксист за день, на очень маленьком отрезке дороги, собирал очень неплохие деньги. Но попадались и такие, кто не хотел платить бешеную таксу и продолжали упрямо идти вперёд, тогда мужичок звонил по мобильнику,  своему родственнику, который сидел со снайперской винтовкой в кустах за лесочком  и тот аккуратно подстреливал тех, кто не хотел ехать… Ну а потом дело техники. Предложение помощи, объявление ещё бОльшей суммы и развод людей на деньги! Не согласившихся,  практически не существовало. Ничего личного, только бизнес!
   Наконец они подъехали к больнице. Машин было немного. В большинстве своём люди шли пешком от машин до приёмного отделения. Николая Фомича надо было довезти до самой двери, сам он идти уже не мог. Потерял очень много крови и то и дело терял сознание. «Двойка» остановилась прямо перед дверью приёмного и женщины повели старика в приёмный покой. Потом Екатерина Даниловна вернулась за оставшимися вещами и спросила водилу, а зачем же этот стрелок, который деда подстрелил, ему звонил сейчас только, минут пять назад? Тот не смутившись сказал, что его «напарник» ему сообщил, сколько его доля и что по дороге ещё идут одинокие беженцы, чтобы он спешил, потому, как если надо будет стрелять, то может промахнуться. Чтобы он успел их поближе перехватить. «А вас, бабуля, жадность попутала и наказала, надо было сразу меня слушать!» Бабуля забрала свои вещи, рассчиталась с нелюдем и ушла в приёмный покой. Деду уже делали перевязку. Он сидел белый, как простыня и молча смотрел в стену.
   Рассказав всё это, она сложила рушник с вышивкой в свою сумку и тихо произнесла: «Бог им судья, совсем ума сошли, нелюди, из-за этих проклятых денег»!
  Всю дорогу до Москвы дед ворочался и вздыхал, а жена его всячески помогала перенести боль.
   Нет, всё-таки в Советском Союзе воспитывали ЛЮДЕЙ, а не скотов. И только этот поганый людоедский строй, выдавил из всего человеческого воспитания скотское нутро нелюдей!