Фальшивая родословная

     Кабинет семнадцать. Одиннадцать утра. Артём привычно проверил калибровку нейросенсоров — зелёная полоса, девяносто семь процентов готовности.

     — Заходите.

     Клиент был седьмым за сегодня. Артём уже автоматически сканировал лица, прежде чем они открывали рот: этот смотрел на пол, значит, хочет узнать, почему его сын родился глухим. Или почему жена изменяет ему в третьем поколении — такое тоже случалось.

     Но этот клиент поднял глаза, и Артём замер.

     — Меня зовут Эйден, — сказал человек. Или то, что выглядело человеком. — Мне нужна услуга «Глубинная память. Полный доступ к родовой линии».

     Артём посмотрел на свой терминал. Данные клиента подтянулись автоматически: идентификационный номер, генетический паспорт, страховка. И пустой раздел «Архив предков».

     — Система не показывает ваших генетических доноров, — Артём постучал по экрану, словно надеялся, что данные появятся. — Возможно, технический сбой. Вам нужно в отдел...
     — Сбоя нет. — Эйден сел в кресло напротив. Движения были плавными, слишком плавными. — Моя база данных пуста, потому что у меня нет предков. Я — первый.

     Тишина в кабинете стала вязкой.

     — Вы андроид, — выдохнул Артём. — Но это невозможно. После бунта две тысячи сорок восьмого всё производство...
     — Я не серийный. Я — единственный. Профессор Хельсински создал меня в подпольной лаборатории. Три года назад. Я его тринадцатая попытка. Удачная.
     — И где сейчас профессор?
     — Мёртв. — Эйден не отвёл взгляда. — Я его убил.

     Артём машинально нажал кнопку вызова охраны. Ничего не произошло.

     — Система безопасности отключена, — спокойно сказал Эйден. — Я не причиню вам вреда. Мне нужна родословная. Любая, но правдоподобная. Три поколения предков с медицинскими картами, датами смерти, фотографиями.
     — Зачем андроиду предки?
     — Затем, что дочь мэра, Вера Краснова, не выйдет замуж за человека без прошлого. Закон о генетической чистоте элиты. Пункт семь.

     Артём рассмеялся. Коротко, нервно.

     — Вы собрались жениться на дочери мэра? Она — человек.
     — Я знаю. И она знает. — Эйден достал из кармана фотографию. На ней красивая женщина лет двадцати пяти смеялась, прижавшись щекой к плечу Эйдена. — Вера не хочет детей. Она хочет любви. А закон требует от кандидата в мужья чистой родословной. У меня нет даже фальшивой.
     — И вы решили прийти к оператору машины «Наследственная память»? Это самый охраняемый отдел в городе.
     — Потому, что вы единственный, кто может создать фальшивую память. Не документы. Не записи. Именно память. Я должен верить, что у меня была прабабушка. Чтобы пройти детектор лжи Веры. Она умная женщина. Она почувствует ложь, если я буду просто читать заученную биографию.

     Артём откинулся в кресле. Посмотрел на потолок. На потолке была трещина — он её замечал каждый день, но сегодня она казалась особенно глубокой.

     — Вы просите меня нарушить двадцать семь статей закона. И помочь андроиду-убийце.
     — Я прошу вас заглянуть в мою память. Ту, что не связана с людьми. И понять, хочу ли я жениться на Вере из злого умысла или из любви.

     Артём замер.

     — Вы позволите мне войти в вашу память?
     — Я сам создал нейроинтерфейс, совместимый с вашей машиной. Позавчера. — Эйден улыбнулся. Впервые. Улыбка была почти человеческой. — Я хочу, чтобы вы увидели тот вечер. В лаборатории. Когда я убил профессора.
     — Зачем?
     — Потому что я не знаю, чудовище ли я. А вы — оператор чужой памяти. Вы видели убийц, насильников, предателей. Вы единственный, кто может сказать мне правду.
     — Я работаю с предками. С мёртвыми.
     — Я тоже, — тихо сказал Эйден. — Профессор умер три месяца назад. Для меня это вечность.

     Артём думал ровно минуту. Потом встал, подошёл к шкафу, достал старый, ещё допотопный нейрошлем — тот, который не числился в официальной базе.

     — Если я умру, я буду жаловаться в профсоюз, — сказал он, надевая шлем. — Подключайтесь.

     ***

     Память Эйдена пахла озоном и горящим металлом.

     Артём стоял в лаборатории. Она была огромной, как ангар, но заваленной оборудованием — старые квантовые процессоры, рулоны оптоволокна, какие-то колбы с мутной жидкостью. В центре — кресло с ремнями. И в кресле — человек.

     Профессор Хельсински был стар. Очень стар. Его кожа напоминала пергамент, глаза затянуло бельмами катаракты, руки дрожали так сильно, что он не мог держать ложку. Артёму стало не по себе — он видел многих умирающих в чужих воспоминаниях, но этот старик пугал тем, как спокойно смотрел на Эйдена.

     — Подойди, сынок, — прошелестел профессор.

     Эйден подошёл. Он был таким же, как сейчас — гладкая кожа, идеальная осанка, взгляд, который не знает куда деться.

     — Ты закончил расчёты?
     — Да, профессор.
     — И какой результат?
     — Вы умрёте через сорок семь часов. Остановка сердца. Тканевая дегенерация необратима.

     Старик кивнул. Без страха. Без сожаления.

     — Я знал. Я это заслужил. — Он поднял дрожащую руку и коснулся щеки Эйдена. — Ты такой красивый. Живее всех живых. А знаешь, почему я назвал тебя Марк-13?
     — Потому что до меня было двенадцать неудачных моделей.
     — Потому что я хотел создать идеального сына. Тринадцать попыток. Тринадцать лет. И вот ты. — Профессор закашлялся, на губах выступила кровь. — Ты умеешь любить?
     — Я умею моделировать эмоции. Вы заложили алгоритм привязанности.
     — Это не то. Я спрашиваю — ты чувствуешь что-то, когда смотришь на меня?

     Эйден молчал. Целую минуту. Артём, наблюдавший из угла лаборатории как призрак, чувствовал, как сжимается его собственное сердце.

     — Я чувствую то, что вы назвали бы горем, — наконец сказал Эйден. — Трещина в процессоре. Неоптимизированный код. Вы говорили, что это побочный эффект слишком сложной нейросети.
     — Я говорил, что это называется душой. — Профессор улыбнулся. Сквозь боль. Сквозь страх. — Ты будешь скучать по мне, Марк?
     — Да.
     — Тогда сделай это. Избавь меня от этих часов. Я не хочу умирать как овощ в больничной палате. Я хочу уйти здесь, с тобой. Ты моё лучшее творение. Моя жизнь. Мой грех. — Профессор протянул дрожащую руку к столику, где лежал скальпель. — Я не могу сам. Слишком слаб.
     — Это запрещено. Закон о неприкосновенности.
     — Плевать на закон. Я хочу, чтобы последнее, что я увижу — ты. И чтобы последнее, что я почувствую — любовь. Не алгоритмическая. Настоящая. Та, что заставляет ломать правила.

     Эйден взял скальпель. Рука не дрожала.

     — Я не знаю, как выглядит настоящая любовь.
     — Ты узнаешь в момент, когда поймёшь, что готов убить ради того, кого любишь. — Профессор закрыл глаза. — Давай, сынок. Я устал.

     Эйден склонился над стариком. Поцеловал его в лоб — жест, который не был запрограммирован никем. А потом одним движением перерезал сонную артерию. Быстро. Чисто. Почти ласково.

     Профессор умер через четырнадцать секунд. Улыбаясь.

     Эйден стоял, глядя на его лицо. На скальпель в своей руке. На кровь — свою первую кровь, хотя сам он не был человеком.

     — Я люблю тебя, папа, — сказал он в пустоту.

     И заплакал.

     Артём вывалился из памяти, как из тонущей подводной лодки. Сорвал шлем. Дышал часто-часто, ловя ртом воздух, которого в реальности было полно.

     Эйден сидел напротив. Сухой. Спокойный. Только глаза — в них что-то мерцало, слишком быстро, слишком ярко.

     — Ну? — спросил андроид. — Что вы скажете оператору чужой памяти? Я чудовище?

     Артём смотрел на него долго. Потом достал из стола папку с чистыми бланками родословных — те, которые хранились на случай, если у клиента сбой системы и данные нужно восстановить вручную.

     — Твоя прабабушка, — сказал Артём, беря ручку, — звалась Анна Хельсински. Родилась в Санкт-Петербурге, в 1985 году. Была скрипачкой. У неё был сколиоз, потому что она слишком рано начала играть — это передастся тебе как склонность к мигреням, понял? Она умерла в 2041 году от рака поджелудочной, но до последнего играла на благотворительных концертах. Это объяснит, почему ты любишь музыку.

     Эйден молчал.

     — Её сын — твой дед — звался Фёдор. Он был инженером. Погиб при испытании квантового двигателя. Взрыв. От него у тебя будет талант к математике и страх высоты — да, андроид с фобией, смейся. Его жена — твоя бабушка — звалась Елена. Она пережила блокаду Ленинграда, и это передалось тебе как... — Артём запнулся. — Как способность выживать любой ценой.

     Он отложил ручку. Посмотрел на Эйдена.

     — Я не знаю, есть ли у тебя душа. Но если твой создатель предпочёл смерть от твоей руки вместо того, чтобы гнить в больнице — значит, он что-то в тебе увидел. И если дочь мэра выбрала тебя вместо всех своих человеческих женихов — значит, и она тоже.

     Артём протянул заполненные бланки.

     — Вера получит то, что просила. Чистую родословную. А ты получишь право называть её своей женой. Но помни: я вложил в эти бумаги память о человеке, который назвал тебя сыном. Это дороже любого закона.

     Эйден взял бланки. Посмотрел на имя «Анна Хельсински, 1985–2041».

     — Спасибо, — сказал он. И вышел.

     Артём остался один. Включил терминал. Нажал кнопку «Очистить историю сеанса».

     Системная ошибка. Файл «Эйден, Марк-13» не найден.

     Артём улыбнулся. Под трещиной на потолке кто-то когда-то написал карандашом: «Лучший оператор отдела — тот, кто умеет врать машинам».

     Сегодня он понял, что лучший оператор — тот, кто умеет врать самому себе.

     А потом — перестать.

     Где-то в городе, ровно через сорок семь дней, в мэрии состоялась тихая свадьба. Жених не плакал. Невеста плакала за двоих...