de omnibus dubitandum 4. 388

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ (1581-1583)

Глава 4.388. ЗНАЕШЬ МЕНЯ: НЕ СНОШУ Я ВОЮ БАБЬЕГО…

    Несколько месяцев прошло с того утра. Крепнет малютка и веселит отца. То было совсем почти не заглядывал Иван (Симеон-Иван VI Бекбулатович – Л.С.) к царице, а теперь и на дню раза по два заходит, навещает опочивальню, отведенную для царевича, всегда окруженного целым штатом женской прислуги.

    Здесь и матушка-боярыня Василиса Волохова, пожилая, дородная, чванная такая. Ребенка держит на руках кормилица, Арина, Жданова по отцу, жена боярина Тучкова, — некрасивая, но молодая, здоровая, кровь с молоком, женщина тихая, добрая. Скучает только: своего сына пришлось в чужие руки отдать ради чести царевича выкормить.

    Берет на руки малютку царь и все всматривается в смуглое, живое, круглое личико. Уж не ищет ли на нем признаков, отметок роковых, говорящих о том же, о чем сказали звезды? Или иное что хочет узнать государь?

    А ребенок, тянется ручками к отцовской бороде, к поределым, но длинным еще усам, теребит их, смеется, лепечет что-то…

    И прежней, забытой, ласковой улыбкой озаряется угрюмое лицо Ивана (Симеона-Ивана VI Бекбулатовича – Л.С.). Так осенью сквозь тяжкие тучи прорывается порою закатный солнечный луч и озаряет рдеющим отблеском темные, покрытые снегом  кресты на печальном кладбище…

    Приласкав ребенка, прошел с царицей Иван (Симеон-Иван VI Бекбулатович – Л.С.) в ее повалушу. Жарко, душно здесь. Молода, красива собой царица, но уж чересчур ленива. Полнота ли тому причиной или от природы она такова, — а не любит передвигаться, шагу лишнего не ступит без особой нужды. Впрочем, это общий недостаток знатных женщин ее времени. За полноту, за дородность ценили мужья их больше всего. А чем меньше двигаться, чем чаще и больше есть, тем тело скорее нагуливается.

    Уселся Иван, (Симеон-Иван VI Бекбулатович – Л.С.) выслал прислужниц, жене сесть поближе приказал.

    — Что, Марьюшка, словно невесела ты нынче? — спрашивает он ее. — Гляди, так потончаешь… Ха-ха…

    — А с чево и веселой быть, государь? Кажись, только и мысли и думы моей: тебе бы угодить, свет батюшка. Вот и Господь молитвы услыхал мои грешные: какого царевича нам послал, на многие лета ему, нам на утешение! А ты, государь мой, все о том мыслишь: избыться бы меня… Вон, слышно, все за бусурманку сероглазую сватаешься. Меня и вон погонишь! Бедная я, горемычная… Куды с младенчиком денуся, где приклоню голову, сирота бесталанная, вдовица убогая?..

    — От мужа, от живого? Полно, буде. Уж запричитала, захныкала. Не стану и ходить к тебе, коли ты так… Молчи! Вот и ладно… Оботри слезы-то. Улыбнися лучше. Знаешь меня: не сношу я вою бабьего. Тошно мне от плачу, от писку вашего! Не думаю я гнать тебя. Толкуем мы с Лизаветой с королевой аглицкой. Да на то — особливые причины есть. Не твоего тут разума дело. Государское строительство вершится. Сказать — много можно. Пускай думает, что уж так я к ней душой тянуся. А она на ответ многое сделает, что мне надобно. Поняла? Что глядишь! Ничего не поняла. Э… да все равно. В думу тебя не посажу. И здесь, в повалуше, хорошо живешь. А вот об ином деле потолковать с тобою надо, которое ближе к тебе, чем та принцесса. О сыне сказать хочу…

    — Слушаю, государь, ох слушаю… Да только ты, гляди, чего страшного не скажи. Я и обомру начисто. Уж коли у тебя брови хмурятся… да вот так подмаргивать ты зачнешь, наперед знаю: либо гневаешься, либо что особливое сказать хочешь. Сон я ноне плохой ви…

    — Ну, буде! Сны еще станешь мне тут… на бобах не разложишь ли? Говорю: дело важное. Знаешь ты небось, как недруги, свои предатели-крамольники злобою пышут… Только и думают извести бы им меня, государя, и весь род наш…

    — Ох ведаю, государь, ведаю… Сама я собиралась сказать тебе: болярыня Пра…

    — Стой! Слушай, что скажу… да помалкивай хоть малость. Ну и язык у тебя, Марья! Толстый такой, а как ворочается. В нем у тебя вся прыть и сидит, как я вижу… Цыц! Слушай… Чай, знаешь, какое прорицание звездное начертил Робертус-лекарь Димитрию нашему?

    — Тьфу, тьфу, тьфу! Чур меня, чур! Наше место свято! На его бы голову, бусурмана окаянного! Беду накликает, нечистая сила! И тебя, государь, с пути сбивает!

    — Ну, еще чего придумаешь! Ты слушай! Слыхала, поди, был уж у Ивана Васильевича первенец, Митя тоже… от покойницы, от Настасьи… Помяни, Господи, душу рабы Твоея!

    — О-ох, знаю… И то мне уж боязно, что имя-то такое неудачное моему сыночку дадено… Тот Димитрий чуть и годочку не пожил… помер…

    — Помер?.. — вдруг, бледнея и сжимая зубы, как будто от ощущения внезапной боли, проговорил Иван (Симеон-Иван VI Бекбулатович – Л.С.).

    — Не помер! Загубили… отравили… со свету сжили, окаянные… В те поры — брата, Володимира, в цари на его место ладили. Так не хотели и корня его оставить… Окаянные!

    — Господи! Неужто ж на младенчика, на душу ангельскую, рука у людей поднялася!

    — Поднялась! Почитай, у царя да у Насти его на очах все и свершили… Чуял он уж беду. С покойницей они сговаривались: как приедут на Москву — укроют подале царевича. Чтоб никто не прознал, — себе иное дитя, чужого возьмут… А как окрепнет сынок наш, мечтал государь — привезу его да покажу недругам: вот, мол, ваш царь будущий… Чужого если бы извести им удалось — так не жалко! Ха-ха-ха! Все было надумано… Да упредили вороги, в пути младенца извели. Ваню, удалось поднять ему, так напустили на него же порчу… (фантазиями английских диссидентов эпохи Реформации и противников Ордынской Империи, писавших руСкую историю, настраивая читателей против имперской власти и слепо поддерживающих их лукавых романовских фальсификаторов и современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности - Л.С.) своей рукой его… Он не договорил, закрыл лицо и долго оставался так без движения. Сидела и царица не шевелясь, напуганная, бледная.

    Когда наконец царь, тяжело дыша, открыл лицо, усыпанное крупными каплями пота, и стал отирать его, Марья спросила робко: "А как же… Федя? Вот, не причинилось же ему ничего… Живет царевич, дал Бог милости…".

    — Этот-то? Что он им! И живет — как не живет. Кто захочет, тот и будет царем при Феде… Разве это не мой отрод?! Так, Божие наказание… за все окаянства за мои… Молчи, говорю… Не поминай мне лучше. Слушай ты, — смиловался Господь. Дал нам дитя здоровое, смышленое. Видна уж вся складка у малого. Скоро весна придет. От солнца, от воздуху вольного он и краше расцветет, поди, чем ныне…

    — Ох расцветет мой цветик, даст Господь, расцветет мой аленький… Ангелы Бо…

    — Ну вот… и надумал я… — (Симеон-Иван VI Бекбулатович – Л.С.) сразу понизил голос. — Не дадут наши вороги и этому жить, как Мите первому не дали… Я молчу уж, а вижу все… Куют ковы бояре неугомонные… Пуще всего — Шуйские… да Сицкие, да Шереметевы, да все присные с ими! И удумал я теперь, так наладить, как в давние годы надумано было. Возьмем где-либо схожего младенчика… За своего выставим. А родного, Митю, — укроем до времени, пока вырастет. Изведут если вороги наши чужого, так не жаль. А там, сам буду жив, — выведу царевича, посмеюсь над лиходеями. А помру без времени — и того лучше, ежели укроем мы до поры сыночка… Разумеешь,  Марьюшка?

    — Разумею, как не разуметь, государь! Дура я, да уж не такая, чтобы про дите свое ничего не понять. Разумом не смогу — сердце матери вещун. Оно скажет. Отнять у меня сына надумал, государь… убрать его, куды — неведомо?! Самому бы вольнее было на Машке на Гастинковой ожениться! Так ежели при царевиче, — и отец митрополит с отцами святыми, и бояре, гляди, скажут: «Негоже жену, ни в чем не повинную, вон гнать!» А не станет царевича — на что и я нужна! Уразумела, государь.

    Стоит, даже словно выше ростом стала царица, последний поясной поклон отдала, выпрямилась — и застыла так: горящих глаз не сводит с мужа.

    С досадой поднялся и царь, сердито посохом стукнул. Так и впилась сталь острия в половицы… Тот самый посох в руках Ивана (Симеона-Ивана VI Бекбулатовича – Л.С.), которым он (фантазиями английских диссидентов эпохи Реформации и противников Ордынской Империи, писавших руСкую историю, настраивая читателей против имперской власти и слепо поддерживающих их лукавых романовских фальсификаторов и современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности - Л.С.) Ивану-царевичу нанес смертельную рану около года тому назад.

    — Слушай! — начал было Иван (Симеон-Иван VI Бекбулатович – Л.С.). Но, взглянув в лицо Марье, он прочел в нем такую решимость, такое ограниченное, но неодолимое упорство, какое можно встретить только в душе у женщины, живущей больше инстинктом, чем сознанием, — убить можно такую женщину, но не переубедить.

    Опостылели кровь и убийства самому Ивану (Симеону-Ивану VI Бекбулатовичу – Л.С.). С досадой махнул он рукой и вышел, ни слова больше не сказав царице.

    А Марья Федоровна, с необычной живостью и быстротой, направилась к Димитрию, взяла его у кормилицы, стала целовать, прижимать к груди и шепотом запричитала: "Не отдам я тебя, ненаглядного моего, никуда, никому на свете… Ото всякого зла и напасти оберегу… Миленький, солнышко ты мое, дитятко мое роженное! Ото всех бед укрою… Жизнь на то положу…". Подойдя к иконам, упала на колени и, подымая ребенка к лику Богоматери, зашептала: — Охрани Ты его и меня, Пречистая Матерь Бога Нашего, за всех перед Богом Заступница!