А роза упала

-Я не люблю повышать голос,-  взгляд стал холодеть, словно вода   в пруду  в холодный день, сереть, покрываться тонкой, почти невидимой, нагло  поблескивающей ледяной  пленкой. - И повторять не люблю.- добавила она тихо,  действительно ни на каплю не повысив голос, даже не изменив интонации.
      Бесстрастное лицо, никаких эмоций, ни одного лишнего движения, только губы  чеканят слова. Негромко,  строго, словно отрезая каждое,  словно кидая мячиком к слушателю  ровно  с такой силой, чтобы долетело.
      Бесстрастное лицо,  изысканно уложенные волосы. Локоны  взбиты, подколоты   кокетливо,  белые, душистые цветы вплетены между  русыми волнами.
Низко опущенные ресницы, высоко поднятый подбородок. Плечи разведены,  аж ключицы  хрустят. Руки, словно  у  балерины, полусогнуты в локтях,    уложены на  пышный подол,  скромно, ладонь на ладонь. Не шелохнутся. Только перстень нагло бликует.
Сама — как струна. Вытянута, настроена,  замерла в ожидании. Не слыша ответа, не торопится. Ресницы всплывают вверх, опускаться вниз,  взгляд  медленно плывет от края своих юбок   до него -  преступника, которого  схватили только что, приволокли во дворец и бросили к ее ногам.
-Черт... — думает вдруг, повинуясь внезапно увиденному, - ...какой узор нечеткий на подоле... я что, уже  начинаю плохо видеть?  Она пытается проследить витиеватый путь вычурной ветви, вышитой золотой нитью, извивающийся там внизу, почти у пола,  по синему бархату подола. И  понимает, что золото какое-то блеклое, и синева пыльная, и   каждый росчерк ветви- какой-то нечеткий. То ли устала, то ли и впрямь зрение подводит. Взглянула еще раз, прищурилась. Подождала. Ничего не изменилось.  Растроилась, конечно.
 «Вот жеж...» — подумала раздосадовано, но  вслух сказала совсем другое.
 
-Я не люблю повышать голос, и вас не должно это смущать… -   перевела она, наконец, взгляд на человека, распластанного перед ней на полу,  за пару секунд просканировала его цепко, холодно, и скользнула дальше, к  управляющему.
-Вас не должно это смущать, - повторила, чтобы отложилось наверняка, -  и  обманывать тоже не должно.
Она глянула через плечо на этого парня, снизу вверх,  словно уже меча   копье в его сторону, словно уже   пронзая  насквозь. Чтобы не повадно впредь было.
-Думаю, этого мерзавца нужно казнить.
 
-Помилуйте, госпожа, как же так можно! - вырвалось у одного из слуг,  поймавших  разбойника. Вырвалось и тут же  истаяло в воздухе, столкнувшись с выражением ее глаз: метким,  резким, ужасающе холодным. Конец фразы выкатился уже автоматически, с каждым словом все тише и тише, все более вялым, все более бледным,-  он же  одну розу только и сорвал...
 
-Сегодня  одну розу с хозяйского куста сорвал, завтра подпилит подпругу у хозяйских лошадей. - Метнула она  слова, словно  пук дротиков. - А там и дом подожжет.  Чем ему мешала роза?
          Она вдруг поняла, что вопрос не по адресу. Опомнилась,  повела плечами, развернулась к парню, который потихоньку  соскребал себя по паркету и сейчас полусидел,  оглушенный ударами, взлохмаченный,  обессиленный после погони,  отрешенный какой-то, весь в ссадинах, крови и  грязных  пятнах.
         Госпожа сделала шаг в его сторону  и немного подалась к нему, совсем чуть-чуть,    не меняя ни  гордой осанки, не ослабляя натянутых плеч, не  дрогнув ни одной   мышцей на лице, холодно, тихо,  почти угрожающе выдохнула в его сторону:
-Чем тебе помешала моя роза?
Парень сел на колени, и, одергивая рубашку, растерянно  оглянулся вокруг, пытаясь то ли понять, где он, то ли  предположить, куда бежать, то ли ища помощи. Потом  уткнулся взглядом в  синий бархат, в эту витую, жизнерадостную ветвь  с пышными  розами вышитыми по всему подолу,  поднял глаза вверх, по  этим мягким складкам,  нежным и томным одновременно,   до талии,    затянутой корсетом, вверх,  по лифу, по  белой шелковистой коже  в районе декольте,  вдоль ямочки между ключицами — к лицу.  К  тонким чертам, бесстрастным, безэмоциональным,  к щекам без румянца, без ямочек,  встречаясь с глазами цепкими,  неотрывно сверлящими его ледяными глазами. И, почти не осознавая, правильно ли формулирует  свои мысли и как  вообще его формулировки повлияют на его будущую судьбу, если даже не жизнь, тихо ответил:
- Любимой девушке хотел подарить.
 
-Любимой девушке? - от неожиданного ответа взлетели брови, надломились в полете,   по губам тоже пробежала волна то ли издевки, то ли смеха. Мысли тоже  всколыхнулись. "Кто? - Этот? Чернобровый,  грязномородый? То ли в земле, то ли  в саже, даже глаз не видать — только сверкают зло из-под отекшего сливой века."
-Кто? Этот?! -  повторила эхом, пронесшееся в мыслях,-   В лаптях,   в  лохмотьях?
- Он не в лохмотьях, с Вашего позволения, моя госпожа, -  тихо вставил управляющий. Усадьба  богатая, престижная. Любой нищий- позор для управленца. Повод для взыскания.
- Почему тогда плохо одет? - иногда бывает и так. Одна случайность тянет за собой другую. Один мелкий разбойник обнаруживает другого, крупного. Много таких было уже на ее веку. Она ничему не удивлена. 
- Через лес убегал. Сквозь терновник, сквозь малинник. Через реку.   
-Да?
-Думал,  не погонятся за ним — из-за одной розы-то... делов-то...
Она кинула взгляд на докладчика, тот дрожащим голосом закончил:
-... а наши погнались.  Догнали, вернули... вашей милости...
-...Из-за одной розы-то?- усмехнулась она, а внутри пронеслось: «Эвон как выслужиться -то хочется»
Ловцы шустро поклонились, подтверждая усердие.
-Крепко-накрепко помним, госпожа, пролепетал один скороговоркой, - каждая травинка здесь — Ваша. Каждый цветочек. Вот и … неча...
«За  порчу имущества сорок плетей, - подумала  она про себя. - За непоправимую — могу и насмерть   забить. За  доклад о вандализме  или мошеннике — монета. А за поимку вандала пять монет. Молодец я — улыбнулась про себя. - рабочая метода оказалась. Нужно будет оставить.»
-Ты у нас кто?
-Столяр он. -  откликнулся  управляющий. -  Вот пару лет назад как из помощников столяровых... толковый  парень, госпожа... золотые руки. Часовня на Высокой горке- его рук дело. Помните?
Как же не помнить.  Высокая горка — полянка в лесу,  среди скал, среди  зарослей,  затерялась, смешной такой, никчемной лысиной   торчала посреди леса.
Пару лет назад  да, выстроили там часовенку. Крохотную, почти игрушечную. С резными ставенками, куполом, блестящим крестом. Ожила сразу полянка. Из  лысой превратилась в сказочную. Лес затрепетал на заднем фоне, камни вокруг — художественно выстроились хороводом, только что не поют, да платками не машут. С резного крылечка часовенки- вид на полянку,  на расступающиеся сосны. А дальше обрыв и река.
Синие, прозрачные и темные одновременно воды,   стройный ряд елок на том берегу, почти черный от  дали. И небо, которое, кажется куполом над тобой простирается и продолжается туда, словно льется и голубым светом своим, за край полянки, над обрывом, над широкой водой, над узкой   темно-зеленой полосой на том берегу, бесшумно падая туда, за задник, за горизонт, словно за занавес.
-Красивая  часовенка. - наклонила она голову, рассматривая парня. Тот сидел перед ней на коленях. Упрямо смотрел перед собой.  Такого не  сломишь. Не переубедишь и не обидишь. Он не умеет обижаться. Только взрываться и драться умеет. Видно же.
-Кто помогал?
-Сам справился. - стрельнул глазами дерзко.
«А одет-то бедно... -  осматривает она парня. Штаны, рубаха -  в клочья.  То ли ткань  ни к черту, то ли сама одежда стара.... и...бос...- застрял ее взгляд на голых пятках, черных от постоянной грязи. Постоянной, въевшейся, за один раз так не испачкаешь.  А здесь еще,  босиком по гравию, да наискось через малинник- в  порезах, в крови, запекшихся ссадинах, смешанных с землей, оставивших следы на  чистом, натертом  воском паркете, - она поморщилась... -  надо будет проверить сметы. Рабочий парень   в хламиду одетый... Управляющий — совсем за людьми не смотрит...»
-… он ….не хотел вас обижать своим видом, госпожа, - тихо зашелестел управляющий рядом, заметив, как ее взгляд  скользит по его  одежде. Понял все,  попытался отвлечь, -  как и не хотел вас обижать необдуманным своим поступком.... все же знают ваш норов… — она метнула на него  взгляд, просто посмотрела, - он  подавился, закашлялся, залепетал с удвоенной силой, краснея  и стирая капли пота с висков-  прекрасный, нежный, тактичный норов...- и уже почти неслышно выдыхая,- ... и справедливый...
-Сорок ударов плетью.- вот ей уже   как бы и надоело все, и она готова была пожалеть пацана — часовенка-то на славу. Переживет и ее, и мастера своего явно,  да  вот это откровенное подхалимство  кольнуло ее нехорошо. Никому доверять нельзя. Все врут и лебезят. Никто никому не брат.  Одни лизоблюды.
И управляющий, и изловившие парня вздрогнули, ахнули безмолвно  лицом,  только парень  упрямо смотрел в пол. На ее золотые веточки с розочками, вышитые на синем бархате,  еле заметно колышащиеся перед его лицом. 
 
-...смилуйтесь, госпожа!- пробубнил один из  поймавших, -  одна-то маленькая розочка для деревенской девчонки!
-Сам же поймал! -  метнула в него  язвительную ухмылку госпожа.
-… так... служба ж! - нашелся он. - ...а  попросить за ближнего... долг...
 - … а  кто у нас  любимая-то?
- ...да… дурочка одна. -  подтянулся управляющий, -   страшненькая, дочка Еейя и Оллии.
-Дурочка? —  тонкие ниточки  бровей пошли волнами. Мысли опять заметались.  Ага, значит.  Нормально так везет всяким дурочкам.     Им  такие же дурачки дарят розочки ворованные.  На воровстве пойманные, на конюшне поротые, униженные,  на коленях  всю жизнь живущие. И — розочки. Порадовать любимую девочку. Любимую. Люююбииимую....
А ты тут живешь одна в этом замке. Муж в столице ни в чем себе не отказывает, ни в удовольствиях, ни в радостях. А тебе — ни удовольствий, ни радости. Ни даже розочки... ср...срезанной...
Ходишь тут... по пустым залам, в бархатах и атласах своих,  в туфлях, расшитых золотом...    Спишь в сорочках из тончайшего  шелка. Волосы расчесываешь  гребнем с натуральной щетиной. 
И тебе никто не то что розочки…  слова нежного... искреннего... никто...
Она не отрывала взгляда от парня. Он почти не двигался. Во всей его фигуре сквозила  непримиримость. Непокорность. Он понимал, что бороться бессмысленно. И бежать бессмысленно, и буянить. Но в его  притихшей фигуре с  согнутыми внутрь плечами было столько строптивости и столько силы, что  ей вдруг  стало интересно. А кто она ? Его любимая — какая она? Дурочка деревенская — и правда дурочка?  Такой смельчак, такой мастер — и правда  увлекся дурочкой?  Настолько, что пошел на  преступление, пусть и маленькое, но преступление —  ободрать розовый букет, прямо под окнами владычицы своей?
Ромашек в поле было недостаточно?  Прям так велика любовь, что оттенить ее может только экзотическая хозяйская роза, сорванная  с куста?  С риском  попасть под кнут? Она вдохнула непроизвольно, потом еще, и еще, словно  набирая из воздуха это удивление, смешанное с горечью, с недоумением, с непониманием. И еще вдохнула, и еще, пока крючки корсета не заскрипели.

Про ее любовь к цветам всему поместью известно. Что там поместью, все друзья и  родственники,   недруги, завистники, все в курсе. Ее и умаслить, и задобрить, и порадовать очень легко. Розы всех сортов, всех цветов и мастей, со всех краев света. И оранжерея своя, с опытами над сортами. Единственная страсть, раз детей не случилось — миллионы бутонов  заменят  эти неосуществленные  пазлы, заполнят эту свербящую пустоту, заполнят эту  унылую яму.   

Замок уставлен цветами. В каждой комнате  волшебным образом  ежедневно меняются букеты. Что ни утро — новые розы. Что ни утро — новые свежие запахи. Роскошные, сладкие, как ванильные лепестки, которые обмакнули в  мед, посыпали замороженной пыльцой, овеяли    задумчиво ладаном,  тающие кремовой  негой в первых розовых лучах, падающих сквозь щели в занавесях и  бесследно растворяющихся в дымке,   парящей над чашкой с кофе, принесенным утром в постель.
 
Восхитительные, совершенно изумительные запахи,   которые не потрогать рукой, не поймать в силки, не посадить в клетку, не нарисовать, не записать.  Чудные,   с едва заметным персиковым вкусом, алые розы,  побеждающие даже ночь, сияющие сквозь сумрак  неосвещенной гостиной наглыми, беззастенчиво   багряными своими  лепестками.
 
Еще были белые, ее любимицы. Казалось иногда, что они должны были пахнуть ванильным сиропом... или  молоком,  смешанным с  пышными пенными облаками  раннего июньского утра.  А еще казалось, что над ними должен  бесконечным ворохом  метаться ворох пыльцы,  распластываясь в бесконечный млечный путь. И разносить  по пустым залам замка призраки  белоснежных  цветочных сестриц: лилии, вечно горюющей над  своей неповоротливостью  пышными  тошными    слезами, и   ландыша трепещущего мелкими своими  крошечными   поцелуйчиками,  и  даже от жасмина перепасть — душным переслащенным сиропом, что от каждого  от этой   прекрасно-невинной  родни у белой розы будет по крошке, соединяющуюся в какую-нибудь чудесную, восхитительно -  головокружительную эйфорию.   
Но - нет. Белые были самые   непредсказуемые.  Пока  зрели, в горделивой своей надменности  сохраняя пышнобокие, надменные бутоны   - не пахли ничем. Только намекали, только манили.   Только навевали образы  дурацких бликов,  скачущих по воде и цветам,  если    вдруг оказывались на пути  солнечных лучей.  Или  вдруг своей отстраненностью навевали мысли о прохладных туманах во влажной,  томной росе, где-нибудь  в глубинах сада под открытым небом. 

А потом, когда   бутоны вдруг расцветали, раскрывая свои объятья кому-то невидимому, как балерины  навстречу своему  партнеру, тонкому, обманчиво хрупкому, обтянутому в трико, такому правильному и эфемерному,  словно фарфоровому— тогда белые розы поражали чем-нибудь странным. Пахли мыльной пеной и молочной пенкой. Хрустели  мускусом,  словно замороженные внезапными заморозками и случайно разбитые вдребезги.
Или ничем не пахли - так тоже бывало.
«Запах чистоты» — называли  это коллекционеры.
«Запах ничего»- с ядовитой иронией  противоречила им она - «Смешное ощущение, когда вроде бы есть все, что угодно — и ничего не чувствуешь.  Совсем ничего. Словно призрак воды   в пересохшем  устье реки, воды, которой нет уже  сотню лет, и никто уже и не вспомнит — была ли вообще?»
 
Розы удивляли всех. Дорогие, дешевые,  привезенные из-за границы,  выведенные  только-что случайно столичными учеными, и выведенные самой хозяйкой себе же на радость, некоторые — стоили состояние, некоторые были подарены госпоже местными крестьянами,  они были ее  гордостью, счастьем и  смыслом жизни.   Поначалу  предполагалось, что они будут радовать только хозяйку,  но, конечно,   их всесильная власть расползлась на все —  в поместье перед ними преклонялись. Никто, кроме садовника и хозяйки не смел их трогать. И все об этом знали,  и ни для кого это не было секретом.
 А тут вдруг...такое...
 
 Она посмотрела на него.
 Мелкий.  Тонкий какой-то, слишком загорелый. Слишком юркий — видно же, хоть и сидит тихо, не шевелясь. Непокорный. Голову опустил, на нее не смотрит. Хотя — протестует, она чувствует  всем нутром своим его страх?... Нет, не страх, скорее гнев, азарт, смешанный с бессилием. Все чувствует,  от   сердца, до  кончиков кружев на длинных манжетах, покрывающих пальцы — чувствует.
Его можно выпороть до полусмерти, сделать из него кровавую розу и подвесить в назидание    на воротах  замка, других устрашить, но   сломать все равно не получится.
 
Она сделала вокруг него кружочек, цокая  задумчиво каблуками.
А как  вообще восприняла бы  эту розочку его  - она усмехнулась — любовь?  Знает ли она истинную цену этого цветка? Сможет ли она насладиться им, сможет ли по достоинству оценить его аромат, нежность его лепестков, красоту его линий? А как вообще она отнесется  к тому, что парень рисковал ради  этого цветка … и ради нее, бестолковой? … И что его выпорят сейчас на конюшне  до полусмерти за это его глупое геройство? Как отреагирует она на это? Его славная юношеская любовь, интересно...   эта  примитивная деревенская дурочка…
 
-Знаешь ли ты, что бывает за воровство?  — тихо спросила она.
- Да. — вылетело  откуда-то снизу, обогнуло его подбородок, спутанные темные кудри и  поднялось вверх. Нагло вылетело, прямо ей в лицо, еще раз, чтобы точно быть услышанным, -  Да!
 —  Так зачем воровал?
Молчание. Только кудри дрожат у висков, падая на лоб. Только кулаки сжались, словно они здесь могут кого-то защитить.
- Зачем ты воровал мои розы, засранец!?—  И впрямь  не повышая голоса,это было  ни к чему:  шипению гюрзы совершенно не обязательно быть громким, оно может  и без яда убить, одним только  обещанием   быстрой смерти. 
 
Вот жеж!
Проходя вокруг него по кругу, словно желая замкнуть что-то, или закольцевать,  она случайно поймала свое отражение в  отполированной до блеска вазе… китайской?  Статная,  высокая, похожая на шахматную королеву.   Бледная кожа, белое   лицо, белая  грудь. Тонкие кисти,  тоже бледные, тоже тонкие, словно прозрачные. Плавные движения. Плавные, гипнотические.  И правда похожа на змею.
"Неужели и правда…  боятся?" - подумалось ей. Она привыкла, что все от нее — на расстоянии вытянутой руки. Или шпаги. Не в силах подойти. Не в силах преодолеть. Или без желания преодолевать этот  невидимый барьер?...
"Я же красивая...- вдруг пролетело. - Ну, красивая. И?"
Почему же никто из всех этих графов и князей,  герцогов, мать их, и пэров,  ни разу   не совершил этого дурацкого поступка? Не сорвал с хохотом  розу прямо с куста,  не подлетел к  ее окну,  не положил бы с  хитрой улыбкой  на  подоконник, под  развевающиеся от ветра  занавеси в распахнутом настежь окне? Или не   опустился бы смиренно на колено и не уложил тихо цветок ей на колени, почти погружая его  в складки подола,  да, в конце концов, не поцеловал бы лепестки  и  не кинул бы задорно ей.
Почему? Все эти чопорные,   напыщенные, надменные лорды и бароны, кружащие павлинами вокруг, называющие себя женихами, претендующие на ее руку и сердце, и даже тот, кому -таки  удалось сорвать этот куш.
Все они боялись уколоть пальцы. Или боялись нарушить этикет? Или совершить что-то  легкомысленное?  Уничижающее их достоинство?  Коне-ечно, прижать в темном углу черной лестницы кухарку, это  не унижение своего достоинства, ясное дело,  это  тайный подвиг!!

Она ходила вокруг. Круг за кругом. Круг за кругом.  Отпечатывая каблуками каждый шаг. Тихие, мягкие звуки, ритмичные,  ничего хорошего не предвещающие. 
 
Парень сидел на коленях, почти не шевелясь. Не умоляя, не пререкаясь, не оправдываясь.  Устал. Потер лоб,  встряхнул гривой,  размял плечи.
 -Что же мне делать с тобой, умник?
 - Накажите меня, госпожа. - он  наконец поднял голову и взглянул на нее  - накажите меня, госпожа и отпустите с богом.
  Смело так взглянул, прямо  в глаза.  Четко, метко, не стесняясь. Не боясь и не отводя  уже взгляда. Надменно чуть -чуть и чуть-чуть нагло.
 «Нда...» -  подумала она.-  "Вот всего лишь  на псарне родился, а гонору... Уродился бы графом, что бы с тобой стало?  Так же швырял бы розы? Так же дерзил бы старшим ?"
Она поджала губы. Деревенская дурочка опять выплыла перед ее взором.   Пронеслась прямо картинками — как он  подходит к ней, как дает розочку.  Как она  подносит эту розочку к своему грубому  толстому носу, который привык к ароматам псарни и коровника.  Ну,  может,  парного молока из крынки или ядреного свежевыпеченного хлеба, когда им вся изба пропахла.
 
Но уж точно куда ей до елея и до ванили. До  щемящей  сладости туберозы, до невесть откуда взятой хрупкой хвойности сквозь дымные  призрачные  видения,  мягкие акценты восточных специй,  спрятанные глубоко между сомкнутыми лепестками вместе с росой. Картинка, мерцая, показывала  почти явь: она просто вдохнет все это и ощутит как «приятненько пахнет».
 
И он, наверное, получит шанс ее поцеловать.  Или даже  больше.
-Накажите меня, госпожа и отпустите. Мне на свадьбу пора.
-На свадьбу?
 Он мотнул головой в ответ на  ее недоумение и буркнул:
-Не на мою.
 
Она не выдержала, присела перед ним. Это уже так смешно, что даже  интересно.  Грязный, вонючий, в лохмотьях.  Стащивший  розу, ветвь которой стоит  дороже, чем вся эта их деревня, где  он родился, вырос и будет закопан у  скромной крошечной церкви, вместе со всеми постройками, утварью и  населением.
И вот он рисковал своей   жизнью… Хорошо, рисковал   своей спиной  ради свадебного цветка?
 Она села,  чтобы быть с ним на одном уровне: вдруг   что-то упустит? Важное что-то. Что-то из того, чего она не понимает о жизни.  Чего   не смогла разглядеть ни во всех своих женихах, отвергнутых, ни в муже,  ни в одном из окружающих. Никто из них, как ей казалось, в жизни бы не сделал такого  глупого поступка: пойти наперекор системе. Ради чего?  Ради кого?
-На чью свадьбу? Сестры?
 Он  отрицательно помотал головой.
 - Да девчонки этой... —  не выдержал управляющий, и, чтобы госпоже было не так обидно,  добавил тихо, -  дурочке этой деревенской…
Парень рывком оглянулся на него, метнул  в него гневом, словно молнией —  испепеляюще, ненавидяще. 
 — Она не дурочка!
 - Ага…  - госпожа наклонила голову набок, размышляя, - то есть ты украл цветок, чтобы подарить его… невесте…
Он вновь нахохлился, явно не желая делиться подробностями.
 - ...не своей даже невесте? —  голос ее издевался, но она не улыбалась.Почему-то.
 Он метнул молнию  и в нее.
Задержался на секунду, зрачки- в зрачки,   отвечая без всяких слов уже, одним взглядом.
-  Ты ее… любишь, что ли?
Третья молния.    Не был бы он связан,  бросился бы с кулаками, она явно видела. Или наутек. Его не остановило бы  ничего, все было понятно по выражению лица.
Она выдохнула, уронила лоб в ладонь, расхохоталась.
 Взглянула на него расхохоталась звонче прежнего.
 
 Управляющий  навытяжку стоял в углу, не понимая, как реагировать. Парень ненавидяще  испепелял  кончики ее туфлей. А она не над ними смеялась. Над собой.
Вот как у них это получается?!
У тех, кого называют деревенскими дурочками?
Такие вольные, смелые…  пылкие…  рискуют всем — ради кого?
Почему вокруг нее нет ни таких пылких, ни таких рисковых, как этот наглый юнец? Наглый, но  какой-то... нежный, что ли? 
Она успокоилась немного, вытерла слезинки в углах глаз,  вновь бросила взгляд  на сияющий бок китайской вазы —    в зеркало любоваться на себя было бы слишком вызывающе.
 
- Срежьте розу  и отправьте на венчание этой…
-Марте...- услужливо поторопился  подсказать управляющий.
- Марте, да...   и скажите, что от него.
Она  развернулась и пошла прочь, мимо вытянувшихся в струнку слуг,  к  распахнутым дверям.
- А ему, — не повышая голос  проронила на ходу, не поворачивая головы и не повысив голоса, —  сорок плетей на конюшне. — И вышла из гостиной, ни на кого не оглядываясь.