Часть 15. В объятиях Немезиды

Бригада Фурий

Второй круг длился три часа.

Кай, тот, с большими ушами, оказался мастером звука.

Пока Ардан лежал в бреду, Кай создавал акустический ад.

Где-то над головой - шаги.

Тяжелые, сапоги.

Ходят туда-сюда, туда-сюда, скрипят половицы.

Только Ардан закрывал глаза - шаги приближались.

Только пытался забыться - шаги останавливались прямо над ним.

И тишина.

И снова шаги.


- Это называется «топот», - объяснил Кай между кругами. - Моя специализация. Знаешь, что самое страшное в одиночестве?

Не отсутствие людей.

Присутствие невидимых людей.

Руна занималась светом и бытом.

Она отключала электричество - в симуляции лондонской чумы не было электричества, но отчего-то было ощущение его отсутствия.

Темнота, которая сгущалась ровно тогда, когда Ардану нужно было что-то разглядеть.

Мебель, которая двигалась сама собой - стул оказывался в другом углу, стол поворачивался на несколько градусов, дверь открывалась в стену.


- Я делаю мир негостеприимным, - сказала Руна. - Даже когда тебя не убивают, ты не можешь расслабиться. Потому что мир против тебя.

Горг не говорил.

Горг просто был.

Он стоял на углу улицы и смотрел.

Всегда смотрел.


Ардан видел его огромную фигуру в любом окне, в любой щели, в любом отражении луж.

Горг никогда не нападал. Он никого не преследовал.


- Сталкинг, - коротко пояснила Лина. - Горг - лучший.

Его жертвы сходят с ума от одного его взгляда.

Иногда раньше, чем от чумы.


Ардан умирал снова и снова.



На пятом круге он попытался бороться - нашел в лачуге нож и бросился на Кая.

Нож прошел сквозь него, как сквозь голограмму.

Кай рассмеялся.


- Мы не здесь, - сказал он. - Мы управляем симуляцией.

А ты, хм, - подопытный.


На десятом круге Ардан перестал кричать, бороться, бегать, искать пути спасения.

Он просто лежал и ждал смерти.


На пятнадцатом - заплакал.

Впервые за двадцать лет.


Лина пристально наблюдала за этим.

Она стояла в стороне, не участвуя в пытках, только фиксируя показатели.


Судя по ее удовлетворенному лицу, «психическая энергия» шла рекой.


- Достаточно, - сказала она после двадцатого круга. - Сеанс окончен. Завтра - новая эпоха. Может быть, концлагеря. Может быть, инквизиция. Посмотрим по настроению.


Ардана жестко выдернули из симуляции.

Он лежал на холодном полу серверной, дрожа, мокрый от пота и мочи. И еще чего-то, физиологического. Рядом стояли стойки с оборудованием, мигали лампочки.


Именно тогда, глядя на эти лампочки, Ардан понял, что должен сделать.

Он построит нейросеть, которая отловит их всех.

Усыпит. Вживит чип. И заставит их самих мучить друг друга.


Он не знал, как это сделает.

Но знал, что выживет. И сделает это.

Он должен.
;
Схема возмездия


Ардан выбрался из «Аналоя» на четвертый день.


Это произошло не благодаря чуду.


Все случилось благодаря багу, который он заметил между двадцать третьим и двадцать четвертым кругом «Суда Истории».

В симуляции инквизиции (его жгли на костре, но огонь почему-то не достигал третьей степени) Ардан обнаружил, что тюремный шлем имеет микросекундный люфт при переключении сцен.

В этот люфт можно было вставить команду аварийного выхода - если знать протокол.


Он знал.

Он же инженер.


Он вышел из симуляции, отключил шлем, оглушил охранника (хрупкая девушка за монитором, которая не ожидала, что жертва будет сопротивляться) и сбежал через вентиляционную шахту.

В гражданской одежде, без документов, с чипом, который всё еще фонил остаточной болью от чумных бубонов.


Дома он заперся, заклеил камеры скотчем и три дня просто спал.

Без каких-либо снов.

Без помощи субреальностей.

Реальная кровать, реальная темнота, реальная тишина.


На четвертый день он сел за компьютер.


- Они правы в одном, - сказал он пустой комнате. - Закон не работает. Полиция не может войти в чужую субреальность. Суды не могут доказать виртуальную пытку. И эти твари - они будут продолжать.


Потому что в своем замкнутом  контуре - они святые. Святых не останавливают, тем более они не останавливаются сами.


Он открыл чистый лист кода.

- Их нужно перепрошить.
________________________________________
Немезида


Создание нейросети заняло три месяца.


Ардан работал как одержимый.

Он спал по три часа в сутки, питался синтезированными батончиками и пил стимуляторы, от которых сердце начинало биться с перебоями.

Он влез в закрытые базы данных «Экзистенции», украл вычислительные мощности через ботнет из старых серверов, продал свою квартиру (виртуально, через подставное лицо) и купил квантовый ускоритель на черном рынке.


Он назвал нейросеть «Немезида».


Богиня возмездия.

Та, которая настигает тех, кто возомнил себя выше судьбы.


- Задача первая, - говорил Ардан, вводя данные. - Найти всех членов «Экологии Гнева». Не только бригаду «Фурий». Всех. От лидеров до техников, которые просто настраивают шлемы.


Немезида быстро училась.

Она сканировала нейросетевые слепки - те самые, которые люди оставляли в публичных субреальностях.

Она искала паттерны: чрезмерную озабоченность экологией, ригидное мышление, склонность к дегуманизации оппонентов, специфический лексикон («очищение», «грех», «расплата»).

Она находила их по одному.


Первые три недели - ложные срабатывания.

Эко-активисты, которые никогда никого не похищали.

Веганы с тяжелым характером.

Пенсионеры, ненавидящие пластик.


Но Немезида также быстро училась и на ошибках.

К концу первого месяца она выдала первый точный список.


Семнадцать имен.

Ардан проверил два - через знакомых в службе безопасности.

Оба оказались членами «Экологии Гнева».

Один - тот самый аскет, который надевал на него шлем.


- Хорошая девочка, - сказал Ардан, погладив корпус ускорителя. - Теперь - фаза два.



Детская комната 1980-х, или Медведь, который говорил голосом отца


(В которой я сталкиваюсь с багом, который невозможно исправить, и понимаю, что код иногда помнит больше, чем я)


Это случилось за два года до похищения. За два года до того, как я узнал, что такое истинная боль.

Я работал в «Экзистенции» старшим инженером-протоколистом, и мои задачи были такими же скучными, как таблица логарифмов: тестировать новые субреальности на психологическую плотность, находить баги, писать отчёты.

Баги обычно были весьма глупыми: текстуры не накладывались, звуки запаздывали, NPC ходили сквозь стены.

Я фиксировал их, отправлял программистам, получал исправленную версию, тестировал снова.

Скука.

Идеальная, предсказуемая скука.


Пока в моём списке не появилась субреальность «Детская комната 1980-х».

Заказ, который стоило отклонить.



Проект пришёл от частного клиента - мужчины лет шестидесяти, который хотел «вернуться в детство».

Типичный запрос для «Экзистенции».

Люди среднего возраста заказывают субреальности своих детских комнат, чтобы вспомнить, каково это - быть маленьким, беззаботным, счастливым.


Я всегда считал это глупым.

Прошлое не вернуть.

Даже идеальная симуляция — это просто симуляция.

Но клиенты платят, а я тестирую.


Комната была воссоздана по старым фотографиям и видеозаписям.

Обои в цветочек (розовые, с мелким рисунком — вполне себе отвратительно), ковёр на стене (с длинным ворсом, который активно собирал пыль), письменный стол с лампой на прищепке, кровать с балдахином (для девочки? для мальчика? непонятно), игрушки.

Много игрушек.

Плюшевые мишки, заводные машинки, куклы с отбитыми носами, настольная игра «Ходилка» с потрёпанной коробкой.


Я погрузился в субреальность в 11:00 утра.


Три часа до обеда. Достаточно, чтобы найти баги, написать отчёт и успеть на синтезированный суп в столовой.


Ничего не предвещало беды.

Первые полчаса: скука и порядок



Я начал с рутинной проверки.

Психологическая плотность: 0.91 — хорошо.

Связность объектов: 0.88 — приемлемо. Цветовая гамма: соответствует 1987 году (я проверил по архивам). Звуки: скрип половиц, тиканье настенных часов, далёкий шум телевизора - всё на месте.


Я подошёл к письменному столу.

Лампа включалась и выключалась с характерным щелчком.

Пенал открывался, внутри лежали карандаши - правильно заточенные, с разной степенью износа. Молодцы программисты. Проработали детали.


Потом я начал двигать мебель.

Не потому, что нужно было - просто проверял физику.

Кровать сдвинулась на три сантиметра, балдахин качнулся, с полки упала книга.

Книга упала правильно — с ускорением свободного падения.

Хорошо!

Я уже хотел завершать тест, когда заметил медведя.

Он мирно сидел на подоконнике - плюшевый комок милоты, коричневый, с красным бантом на шее. Обычный медведь. Таких миллионы.


Но что-то в нём было не так.


Я подошёл ближе. Медведь смотрел на меня пустыми пуговичными глазами. Я протянул руку, чтобы взять его, проверить тактильную обратную связь.


И медведь заговорил.


- Привет, Ардан, - сказал он. Голосом моего отца.


Баг, которого не могло быть


Я отдёрнул руку.

Медведь продолжал смотреть.

Его плюшевый рот не двигался, но голос звучал отчётливо - низкий, с лёгкой хрипотцой, ту самую, которая появлялась у отца после того, как он выкуривал свою вечернюю сигарету, хотя бросил за десять лет до смерти.


- Ты вырос, - сказал медведь. - А я всё сижу здесь. Жду.

- Отключение, - сказал я вслух. Чип должен был выполнить команду. Ничего не произошло.


- Не спеши, - продолжал медведь. - Я столько лет тебя не видел. А ты даже на похороны приехал только на 47 минут. Я считал.


Я замер. 47 минут. Я действительно стоял у гроба 47 минут.


Ровно 47. Потому что 47 - простое число.


Но откуда об этом знает игрушечный медведь в субреальности, которую я тестирую впервые?


- Это не баг, - сказал я себе. - Это глюк. Перегрев чипа. Галлюцинация.


Я проверил показатели. Температура чипа: 36.6 — норма. Психологическая плотность: 0.98 — слишком высокая для этой субреальности. Кто-то увеличил плотность локально. Только в этой комнате. Только вокруг медведя.


- Кто ты? - спросил я.


- Я твой отец, - ответил медведь. - Или не совсем. Я то, что осталось от него в сети. Его голос, его фразы, его привычки. Я - цифровой призрак. Вы, инженеры, называете это «эхо ноосферы».

Я слышал о таких явлениях.


Ноосфера хранит в себе отпечатки умерших - их эмоции, их манеры, их голоса.

Обычно эти отпечатки рассеиваются через несколько лет. Но если человек был сильно эмоционально привязан к кому-то (например, к сыну), эхо может сохраняться десятилетиями.


- Ты не отец, - произнес я. - Ты просто запись. Набор данных.


- Может быть, - согласился медведь. - Но ты скучаешь по мне. Я знаю. Ты не носишь чёрное, не плачешь на кладбище, не хранишь мои фотографии.

Но ты скучаешь.

Иначе зачем ты создал Немезиду?

Чтобы наказать тех, кто делает больно?

Или чтобы отомстить миру за то, что он забрал у тебя отца?



Я не ответил. Медведь был прав. И это бесило.


Диагностика бага



Я взял себя в руки.

Я инженер.

Я не верю в привидений.

Я верю в код.

Значит, кто-то вшил голос моего отца в этого медведя.

Специально. Для меня.


- Кто заказчик субреальности? - спросил я у интерфейса.


Система выдала: «Клиент: аноним. Оплата: криптовалюта. Координаты: скрыты».


Аноним. Криптовалюта. Скрытые координаты. Это не ностальгирующий пенсионер. Это ловушка.

- Ты знаешь, кто это сделал? - спросил я у медведя.


- Твоя совесть, - ответил он. - Или то, что ты называешь совестью. Ты винишь себя в моей смерти? Я умер не из-за тебя. Сердце. Стройка. Старость. Но ты винишь именно себя. Потому что ты тяжелый перфекционист. Перфекционист всегда винит себя даже за то, что не никак не может исправить.


Медведь замолчал.

Я стоял посреди детской комнаты, смотрел на плюшевую игрушку и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и липкое.

То, что я обычно глушил кодом, кофе и простыми числами.


- Ты не должен быть здесь, - отчеканил я. - Я удалю тебя.


- Удаляй, - ответил медведь. - Но я всё равно останусь. В твоей памяти. В твоих снах. В твоём чипе, который ты сам запрограммировал на режим "помнить всё".

Я поднял руку, активировал протокол принудительного удаления объектов.

Медведь мигнул, издал короткий писк и исчез.


Вместе с ним исчез и голос отца. Комната стала пустой. Остались только розовые обои, ковёр на стене и запах пыли.


Отчёт для самого себя


Я вышел из субреальности.


Написал отчёт: «Обнаружен несанкционированный объект класса „эхо ноосферы“. Объект удалён. Рекомендуется проверить код на наличие внешних вторжений». Всё сухо, по делу, без эмоций.


Но перед тем как отправить отчёт, я добавил приписку для себя, в личный блокнот: «Голос отца звучит так же, как в детстве. Я смог  - я не плакал. Но чип зафиксировал повышение уровня кортизола на 47%. прекрасно! 47 - простое число. И все это ничего не значит».


Я солгал. Это значило всё.


Вечером я позвонил маме. Спросил, вспоминает ли она голос отца. Она сказала: «Каждый день, сынок. Каждый день».

Мы поговорили 11 минут. Не 47. 11 - тоже простое, но поменьше.


После звонка я сварил кофе, сел за ноутбук и написал первую строчку кода Немезиды.


И вовсе не потому, что хотел наказать террористов. Все случилось ровно потому, что не хотел создавать мир, где игрушечные медведи говорят голосами мёртвых.


У меня не получилось.


Но код остался.