Часть 15. В объятиях Немезиды. Бригада Фурий
Второй круг пытки растянулся на три долгих часа. Кай, тот жилистый тип с оттопыренными ушами, оказался виртуозом звукового террора. Пока я лежал в горячечном бреду на прелой соломе, он выстраивал вокруг меня настоящий акустический ад. Где-то прямо над головой раздавались тяжёлые шаги кованых сапог. Они размеренно мерили чердак туда и обратно, заставляя жалобно скрипеть старые половицы. Стоило мне прикрыть воспалённые веки, как шаги неумолимо приближались. Стоило попытаться провалиться в спасительное беспамятство, как невидимый преследователь замирал прямо над моим лицом. Наступала оглушающая тишина, а через несколько секунд шаги возобновлялись снова.
- Эта техника называется «топот», - пояснил Кай в короткой паузе между кругами. — Моя узкая специализация. Знаешь, что в одиночестве ломает психику быстрее всего? Вовсе не пустота вокруг. А физическое ощущение присутствия невидимых людей.
Руна отвечала за освещение и бытовую среду.
Она методично отключала свет, и хотя в симуляции чумного Лондона семнадцатого века никакого электричества не существовало, у меня возникало мучительное, навязчивое чувство, будто кто-то специально щёлкнул рубильником. Тьма сгущалась именно в те секунды, когда мне требовалось хоть что-то разглядеть. Мебель в лачуге жила собственной злобной жизнью. Табурет внезапно оказывался в противоположном углу, грубый стол разворачивался на несколько градусов, а входная дверь при попытке толкнуть её упиралась в глухую каменную стену.
- Я делаю окружающий мир враждебным, - без тени улыбки объяснила Руна. - Даже когда тебя не режут и не жгут, ты не смеешь расслабиться ни на секунду. Весь мир настроен против тебя.
Горг не произносил ни слова. Он лишь молча присутствовал в кадре. Огромная, неподвижная фигура застывала на углу кривого переулка и смотрела. Неотрывно смотрела прямо на меня. Я натыкался на его тяжёлый силуэт в каждом мутном окне, в каждой щели между досками и в каждом отражении грязных уличных луж. Горг ни разу не бросился в атаку и не сделал ни шага вдогонку.
- Классический сталкинг, - коротко бросила Лина, сверяясь со сводкой показателей. - В этом деле Горгу нет равных. Его подопечные сходят с ума от одного немигающего взгляда. Порой куда быстрее, чем от самой чумы.
Я умирал снова и снова. На пятом круге во мне вспыхнула слепая ярость, я нащупал на столе ржавый кухонный нож и бросился на Кая. Стальное лезвие прошло сквозь его грудь, но оказалось, что только сквозь бесплотную голограмму. Кай лишь презрительно расхохотался.
- Нас здесь нет, инженер, - усмехнулся он. - Мы управляем симуляцией снаружи. А ты всего лишь подопытный кролик внутри клетки.
К десятому кругу я перестал кричать, метаться по лачуге и искать лазейки. Я лежал на соломе и покорно ждал очередного конца. На пятнадцатом круге по грязным щекам покатились слёзы. Впервые за двадцать лет. Лина пристально фиксировала каждый спазм. Она стояла в стороне, не пачкая рук, но по её удовлетворённому выражению лица было понятно, что выкачка психической энергии идёт полным ходом.
- На сегодня хватит, - объявила она после завершения двадцатого цикла. - Первый сеанс окончен. Завтра подберём для тебя новую историческую эпоху. Быть может, застенки инквизиции или бараки концлагеря. Посмотрим по настроению.
Меня жёстко выдернули из виртуального контура.
Я распластался на ледяном металлическом полу серверной, сотрясаясь от неудержимой дрожи в луже собственного пота, мочи и прочих физиологических выделений. Рядом равнодушно помаргивали индикаторами серверные стойки. Именно в ту минуту, глядя сквозь пелену слёз на мигающие огни аппаратуры, я чётко осознал свою дальнейшую задачу. Я создам нейросеть, способную выследить каждого из них. Я погружу их в принудительный сон, вошью тюремные чипы и заставлю бесконечно мучить друг друга. Я ещё не знал точной архитектуры будущего алгоритма, но был уверен в двух вещах. Я выживу. И я доведу дело до конца.
Схема возмездия.
Вырваться из «Аналоя» мне удалось на четвёртые сутки. Никакого чуда здесь не случилось, сработала обычная инженерная внимательность. Между двадцать третьим и двадцать четвертым кругом «Суда Истории», когда меня в очередной раз жгли на костре инквизиции, хотя пламя по недосмотру программистов не дотягивало до полноценного ожога третьей степени, я нащупал системную уязвимость. Тюремный шлем имел микросекундный люфт при переключении локаций. В этот крошечный зазор можно было вклинить команду аварийного сброса, если знать корневой протокол. Я его знал. Я инженер, а не случайный прохожий.
Выйдя из симуляции, я сорвал шлем, одним точным ударом оглушил дежурного охранника, на удивление весьма хрупкую девушку за пультом, явно не ожидавшую сопротивления от измождённой жертвы, и выбрался наружу через магистральную вентиляционную шахту. Без документов, в чужой гражданской куртке, с нейрочипом, который всё ещё фонил фантомной болью от чумных бубонов.
Добравшись до своей квартиры, я запер все замки, заклеил глазки домашних камер чёрной изолентой и трое суток проспал мёртвым сном. Без сновидений, без виртуальных костылей, в настоящей темноте и настоящей тишине. На четвёртый день я сел за рабочий терминал.
- В одном эти фанатики правы, - произнёс я в пустоту комнаты. - Обычный закон здесь бессилен. Полиция не способна войти в закрытую субреальность, а суды не умеют доказывать виртуальные пытки. Эти твари не остановятся сами, поскольку внутри своего замкнутого контура считают себя святыми. Значит, их придётся перепрошить.
На создание первичного прототипа ушло три месяца непрерывной работы. Я жил как одержимый, спал по три часа в сутки, перебивался синтетическими батончиками и глотал нейростимуляторы, от которых сердце начинало сбоить.
Взломав закрытые шлюзы «Экзистенции», я перенаправил свободные вычислительные мощности через распределённый ботнет из старых серверов, продал через подставных лиц права на элитный виртуальный актив и приобрёл на чёрном рынке квантовый ускоритель.
Своё детище я окрестил Немезидой в честь древнегреческой богини возмездия, карающей тех, кто возомнил себя выше судьбы.
Первоначальная задача выглядела предельно конкретной и заключалась в том, чтобы вычислить всех участников «Экологии Гнева», от идеологов и бригады «Фурий» до рядовых техников, обслуживающих шлемы. Алгоритм жадно впитывал нейросетевые слепки из публичных миров, выискивая характерные паттерны вроде фанатичной зацикленности на экологии, ригидности мышления и специфического словаря со словами «очищение», «грех» и «расплата». Первые три недели фильтр выдавал горы ложных срабатываний, цепляя сварливых веганов и ворчливых пенсионеров, ненавидящих пластик. Однако машина быстро училась на собственных ошибках, и к исходу первого месяца выдала первый выверенный список из семнадцати имён. Я пробил двоих через знакомых в корпоративной безопасности. Оба оказались кадровыми боевиками «Экологии Гнева», а один из них тем самым аскетом, который застёгивал на моей голове тюремный шлем.
- Умница, девочка, - пробормотал я, погладив тёплый корпус ускорителя. - Теперь переходим ко второй фазе.
Детская комната 1980-х, или Медведь, который говорил голосом отца
За два года до похищения.
В те времена я ещё не знал, что такое настоящая, выворачивающая наизнанку боль. Я трудился в «Экзистенции» старшим инженером-протоколистом, и мои будни напоминала строгую таблицу умножения. Погрузиться в новую субреальность, замерить психологическую плотность, отловить баги и составить отчёт. Ошибки обычно попадались примитивные, банальные криво натянутые текстуры, рассинхрон звука или боты, проходящие сквозь стены. Я фиксировал недочёты, отправлял код на доработку и принимал исправленную сборку. Стерильная, предсказуемая рутина.
Так продолжалось до тех пор, пока в моём рабочем плане не всплыла субреальность под названием «Детская комната 1980-х». Заказ поступил от частного клиента, якобы мужчины лет шестидесяти, пожелавшего ненадолго вернуться в детство. Стандартная прихоть стареющих клиентов, готовых платить за иллюзию беззаботности. Я всегда считал подобные заказы пустой тратой ресурсов, поскольку прошлое нельзя вернуть, а любая симуляция остаётся лишь набором полигонов. Тем не менее деньги были уплачены, и я приступил к проверке.
Интерьер воссоздали по старым бумажным снимкам и архивным видеозаписям. Мелкие розовые цветочки на обоях, вызывающие лёгкую тошноту, тяжёлый ворсистый ковёр на стене, пылесборник из прошлого века, письменный стол с лампой на прищепке, кровать под непонятным балдахином и россыпь игрушек. Заводные машинки, куклы со сколотыми носами, потрёпанная коробка настольной игры «Ходилка» и плюшевые звери. Я вошёл в симуляцию ровно в одиннадцать утра, рассчитывая управиться за три часа до обеденного перерыва.
Начал я с обычной технической ревизии. Психологическая плотность держалась на отметке ноль целых девяносто одна сотая, связность объектов составляла восемьдесят восемь сотых, цветовая палитра полностью соответствовала архивам тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Половицы скрипели достоверно, настенные часы мерно тикали, за стеной приглушённо бубнил телевизор. Настольная лампа зажигалась с чётким щелчком, а в деревянном пенале лежали карандаши с разной степенью заточки. Разработчики постарались на славу.
Ради проверки физического движка я сдвинул кровать на три сантиметра. Балдахин плавно качнулся, а с верхней полки сорвалась книга, рухнув вниз с безупречным ускорением свободного падения. Уже собираясь закрывать тест, я перевёл взгляд на подоконник. Там сидел старый плюшевый медведь бурого цвета с потёртым красным бантом на шее. Обычная игрушка, каких в двадцатом веке штамповали миллионами. Но внутренний сенсор тревоги вдруг подал слабый импульс.
Я подошёл ближе. Медведь таращился на меня чёрными пуговичными глазами. Я протянул руку, намереваясь проверить тактильный отклик меха, и в эту секунду игрушка заговорила.
- Привет, Арди, - произнёс медведь. Низким, чуть хрипловатым голосом моего покойного отца.
Я мгновенно отдёрнул руку. Плюшевая морда оставалась неподвижной, но голос звучал пугающе отчётливо, сохранив ту самую характерную хрипотцу, которая появлялась у отца по вечерам после сигареты, хотя курить он бросил за десять лет до смерти.
- Вырос ты, сын, - продолжил медведь. - А я всё сижу здесь. Жду.
- Принудительное отключение, - резко скомандовал я. Нейрочип обязан был мгновенно разорвать сессию, но комната не шелохнулась.
- Не торопись, - мягко остановил меня голос. - Столько лет не виделись. Ты ведь даже на похоронах у гроба простоял ровно сорок семь минут и уехал. Я считал.
У меня перехватило дыхание. Сорок семь минут. Я действительно отмерил у гроба ровно сорок семь минут, выбрав любимое простое число. Но откуда об этом могла знать плюшевая игрушка в субреальности, которую я открыл впервые в жизни?
- Это сбой, - пробормотал я, пытаясь удержать контроль. - Перегрев кристалла. Локальная галлюцинация.
Я вызвал панель телеметрии. Температура чипа держалась на норме в тридцать шесть и шесть. Зато психологическая плотность вокруг подоконника взлетела до запредельных девяноста восьми сотых. Кто-то искусственно задрал плотность в одной конкретной точке комнаты.
- Кто ты такой? - спросил я вслух.
- Твой отец, - ответил медведь. - Вернее, тот слепок, что сохранился в глобальной сети из старых записей и твоей собственной памяти. Мой тембр, мои интонации, мои привычки. На вашем инженерном языке это называется «эхо ноосферы». Обычно такие отпечатки рассеиваются за пару лет, но сильная эмоциональная связь удерживает их десятилетиями.
- Ты не мой отец, - отрезал я. - Ты просто массив данных.
- Пусть так, - согласился плюшевый призрак. - Но ты тоскуешь по мне, Ардан. Ты не носишь траур, не ходишь на кладбище и прячешь мои снимки. Но ты тоскуешь. Иначе зачем ты по ночам чертишь в своём блокноте схемы идеального возмездия? Хочешь наказать тех, кто приносит хаос, или пытаешься отомстить всему миру за то, что он забрал меня слишком рано?
Я промолчал. Игрушка била точно в цель, и от этого внутри закипала глухая ярость. Я инженер и не верю в привидений, верю только в исходный код. Значит, кто-то намеренно вшил этот голосовой слепок в симуляцию специально для меня.
- Вывести данные заказчика, - приказал я интерфейсу.
На экране высветилась строка: «Клиент скрыт. Оплата проведена анонимной криптовалютой. Маршрут зашифрован». Значит, передо мной никакой не ностальгирующий пенсионер. Это тщательно спланированная ловушка.
- Кто тебя сюда подсадил? - требовательно спросил я у медведя.
- Твоя собственная совесть, - спокойно ответил он. - Ты до сих пор винишь себя в моей смерти, хотя виновато было только старое сердце, стройка и упрямство. Но ты закоренелый перфекционист. А перфекционист всегда казнит себя даже за те сбои, которые физически не мог предотвратить.
Медведь замолчал. Я стоял посреди детской комнаты, глядя на пуговицы вместо глаз, и чувствовал, как внутри поднимается тяжёлая, обжигающая волна, которую я привык глушить строками кода, крепким кофе и простыми числами.
- Тебе здесь не место, - произнёс я ледяным тоном. - Я стираю этот файл.
- Стирай, - отозвался голос отца. - Я всё равно никуда не денусь. Останусь в твоей памяти, в твоих снах и в ячейках чипа, который ты сам запрограммировал ничего не забывать.
Я поднял ладонь и активировал протокол полного удаления объекта. Плюшевый силуэт мигнул, издал короткий электронный писк и растворился в воздухе. Комната мгновенно опустела, оставив меня наедине с уродливыми розовыми обоями, пестрым ковром на стене и запахом застоявшейся пыли.
Вернувшись в реальность, я составил стандартный отчёт об обнаружении и удалении несанкционированного артефакта класса «эхо ноосферы» с рекомендацией проверить внешний периметр на предмет взлома.
Никаких эмоций, только сухие факты.
Однако перед отправкой файла я открыл свой бумажный блокнот и вписал на полях короткую заметку: «Голос отца звучит абсолютно идентично оригиналу. Я справился и не проронил ни слезинки, хотя датчик зафиксировал скачок кортизола ровно на сорок семь процентов. Отличный результат. Сорок семь это простое число, и оно ровным счётом ничего не значит».
Я солгал сам себе.
Значило.
Тем же вечером я набрал номер мамы и спросил, часто ли она вспоминает голос отца. Она тихо ответила, что слышит его каждый день. Наш разговор длился ровно одиннадцать минут. Не привычные сорок семь. Одиннадцать тоже простое число. Положив трубку, я сварил чашку чёрного кофе, открыл чистый лист редактора и написал первые строки базового алгоритма будущей Немезиды.
Вовсе не ради глобальной перепрошивки мира, о которой я и не знал. Мной двигало одно-единственное желание, и оно заключалось в том, чтобы навсегда вычистить мир от багов, позволяющих плюшевым медведям разговаривать голосами мёртвых.
Удержать контроль мне не удалось.
Но написанный код остался жить.
Свидетельство о публикации №226050301349