3. В поход

3. В ПОХОД. Весть о неожиданных и тревожных событиях в Казани была получена в Москве 24 марта. Царь немедленно направил на помощь воеводам, сидевшим в Свияжске, своего шурина, Данилу Романовича Захарьина с подкреплениями.

В апреле Иоанн созвал совет, дабы решить, что же им делать с Казанским Царством. Спорили бояре долго. Было высказано много различных мнений. И поскольку драка, по всей видимости, предстояла не с одними только казанцами, но ещё также с ногаями и Крымом, бояре предлагали отправить к несговорчивым соседям опытных воевод, а самому царю остаться в Москве и из столицы руководить возможной войной на два или больше фронтов. Однако Иоанн объявил, что хочет сам отправиться в поход и лично сразить «главу Казани». Ему, видимо, не хотелось потом выслушивать оправдания своих воевод после очередной неудачи. Он просто обязан был закончить вековую войну с врагом, с которым, выражаясь его собственными словами, «не может быть ни мира, ни отдохновения». В итоге было решено пустить водою войско и большой наряд артиллерии, а самому государю идти сухим путем, когда приспеет время.

Весной московские воеводы возобновили блокаду речных путей на Волге и Каме, но из Свияжска продолжили приходить не самые ободряющие новости. Казанцы, пользуясь тем, что в русской крепости  вдруг открылась цинга, уносившая и силы и жизни российских ратников, сумели, где силой, угрозами, а где уговорами заставить всех своих бывших подданных на Горной Стороне отложиться от Москвы.Тамошние Горные черемисы вновь принялись нападать на воеводские табуны и стада, убивать охранявших их казаков. Свияжские воеводы просто не поспевали на все реагировать. Фактически они сидели в осаде, окруженные недругами со всех сторон. Да и в самой крепости не всё было - слава Богу. Хотя там оставалось ещё много провизии, — «бяше всего достаток, чего бы душа восхотела», — но уже ощущалась острая нехватка главного во все времена продукта - хлеба. Это было тем более прискорбно, что Свияжск в ту пору был под завязку забит ратниками, купцами и  толпами освобожденных из казанского плена невольников, которые шатались без дела в ожидании отправки на родину. Гарнизон голодал, люди умирали от цинги, боевой дух падал и вслед за ним буквально на глазах начала падать дисциплина в войсках.

Блокирующие заставы на Каме тоже сработали не самым лучшим образом и прозевали астраханского царевича Едигера, который благополучно добрался до Казани и занял предложенный ему престол, дав своим новым подданным клятву быть неумолимым врагом Руси. Едигер-Магмет был потомком золотоордынского хана Ахмата, при котором Русь сбросила татарское иго, и сыном астраханского хана Касима, убитого ещё в 1532 году при внезапном нападении на Астрахань черкесов. Парень был серьезных кровей и потому крайне честолюбив. Поскольку астраханский престол отошел не ему, а хану Абдул-Рахману, Едигер в поисках нового пристанища в свое время напросился на службу к московскому государю и в 1550 году участвовал в походе русских под Казань. Однако, не сыскав при дворе Иоанна ни славы, ни чинов, он в том же году перебрался в ногайскую орду на вольные хлеба. В описываемом 1552 году ему было не более тридцати лет, он отличался отвагой, наработал себе опыт в военном деле и уже имел возможность познакомиться с русской армией, так сказать, изнутри. В Казань Едигер-Магмет явился в сопровождении полутысячи преданных ему воинов. Но поскольку 500 сабель не были способны противостоять многочисленному русскому войску, неумолимым врагом Росси отныне предстояло стать всей Казани и всем подвластным ей племенам.

Таковы были прискорбные известия, полученные из Свияжска и Казани. Но больше всего Иоанн был всё же обеспокоен сведениями о полнейшем разложении свияжского гарнизона, тем более что к недугам физическим там присоединилась и куда более серьезная болезнь нравственная - разврат, кроме всего прочего включавший в себя и не очень привычное для православной Руси мужеложество. Для воодушевления ратников царь был вынужден прибегнуть к помощи Церкви. Из Москвы в Свияжск отправился архангельский протопоп Тимофей с грозным поучением от митрополита Макария к тамошнему гарнизону: «Быв ужасом врагов, ныне служите для них посмешищем. Оружие тупо, когда нет добродетели в сердце, крепкие слабеют от пороков… Бог, Государь и Церковь призывают вас к раскаянию». Слово митрополита произвело большое впечатление на суеверных обитателей Свияжска. Пьянство, разврат и азартные игры вскоре прекратились. А с наступлением лета возобновился подвоз продовольствия, положивший конец и цинге.

Всем стало понятно, что молодой русский царь, что называется, «закусил удила» и в своем желании овладеть Казанью непоколебим. Казанцы, ничего хорошего для себя не ожидая, готовились защищаться отчаянно. Они сознавали, что отныне речь идет уже о самом их существовании. Христианский царь шел на мусульманское царство, и отныне эта война стала экзистенциальной – до полного уничтожения одной из сторон. «Спасать Казань от неверных» - этот призывный клич раздался повсюду на берегах Волги, Салгира и Яика. И отовсюду - из Астрахани, из Крыма, из Сибири - в Казань рекой потекли охочие до драки удальцы. Даже могущественный турецкий султан Сулейман I Великолепный взывал к ногаям жить мирно с Крымом и Астраханью и усердно защищать Казань от гордого русского царя, очень при этом сожалея, что отдаленность Казани мешает ему оказать помощь войском и оружием. Русские летописцы потом запишут, что на защиту Казани в тот год встали «все силы ада».

16 июня был назначен днем выступления Иоанна в поход. Он простился со своей супругой, которая в то время была беременна, поручив ее материнскому попечению всех обездоленных: «Милуй и благотвори без меня. Даю тебе волю царскую: отворяй темницы, снимай опалу даже с виновных, по твоему усмотрению, и Всевышний наградит меня за мужество, а тебя за благость». Затем царь отправился в Успенский собор, где долго молился у образа Владимирской Богоматери, а после получил благословение митрополита Макария. Предстоящей войне с Казанским Царством, возможно, впервые было придано значение крестового похода за веру против «поганых безбожников», всем погибшим в бою было обещано спасение души. После молитвы царь попросил митрополита стать советником его двоюродному брату Юрию, который был оставлен на Москве правителем. В помощники Юрию Иоанн назначил так же могучего старца - князя Михаила Булгакова, незадолго до того отпущенного на Русь королём Августом после 18 лет литовского плена. Выйдя из церкви, Иван сел на коня и со всей своей царской дружиной выехал в Коломну.

Отобедал царь в селе Коломенском, намереваясь было заночевать в любимом своем селе Острове, но по дороге встретили гонца, станичника из Путивля, с тревожной вестью, что «многие люди крымские» идут к южной украйне и перешли уже Северный Донец. Гонцу не было только известно, кто именно ведет орду - сам ли внук Менгли-Гирея, хан Девлет-Гирей, или его сын. Полученное тревожное известие с южных рубежей царя Иоанна, казалось, ничуть не встревожило. Приближенным он заявил: «Мы не трогали хана, но если он вздумал поглотить христианство, то станем за отечество: с нами Бог!».

19 июня Иоанн прибыл в Коломну, где его ожидали новые известия: «Идут многие люди крымские, ждут их в Рязани и Коломне». Немедленно были приняты меры предосторожности: к берегам Оки начали разворачивать войска, собранные для похода на Казань. Большому полку было предписано стать под селом Колычевой в Серпуховском уезде, Передовому полку нашли позицию под Ростиславлем, полку Левой руки велели встать в пяти верстах от Коломны под Голутвиным монастырем. Верного Шиг-Алея царь отослал в Касимов к резервам. Вообще, по свидетельству летописца, царь всегда охотно советовался с Шиг-Алеем о всевозможных делах, но никогда не употреблял хана для ратного дела в виду не самого крепкого его здоровья. Отдав распоряжения, Иоанн осмотрел свое войско на берегах Оки.

Как некогда, при князе Дмитрии Донском, во время похода против Мамая, так и теперь, спустя почти два столетия, на коломенских лугах собралось до 100 000 русского войска, шедшего против всё тех же татар, но на этот раз не для того, чтобы не допустить врага в свои пределы, а для того, чтобы на вечные времена разорить хищное гнездо наследников Золотой Орды, свитое ими у самых рубежей Руси. Как и во времена Донского, в походе русская армия двигалась в том же порядке, что и в сражении: впереди шел Передовой полк, перед которым имелся небольшой авангард — Сторожевой полк, использовавшийся для затравки, за ними следовали главные силы - Большой полк и полки Правой и Левой руки, замыкал движение резерв - Запасной, или Засадный, полк. В бою этот порядок построения становился более компактным. Таким образом, какой бы из этих полков ни натыкался на врага, он оказывался передовым, а армия всегда имела прикрытые фланги: то была тактика против конных обхватов, выработанная русскими в многовековой борьбе со степью. Как уже отмечалось ранее, до создания регулярной армии было еще далеко, и пока что собственно боевые качества русских ратников оставались довольно низкими.

Впрочем, за прошедшие столетия появились в русской армии и некоторые новшества – зачастую, определяющие. Поскольку в бой русские ратники бросались, как правило, нестройной толпой, иногда успех всего сражения почти полностью зависел от устрашения врага, по древнему «азиатскому» принципу: «Бегите трусливые собаки, если хотите жить, а не то побежим мы». Вот почему всё большое значение в полевом сражении стал играть «гуляй-город» - повозки, вытянутые в круг и прикрытые дощатыми щитами. По сути это была целая крепость на колесах. Каждая секция такого гуляй-города представляла собой деревянную стену порядка 2-2,5 метров и шириной от 3 до 5 метров. Сколочены щиты были из прочных дубовых досок, а на уровне глаз были вырезаны отверстия для стрельбы по противнику. Имелись и специальные пушечные секции с приподнимающейся центральной частью. Секции гуляй-города могли скрепляться друг с другом, образуя более длинные участки. Во время боевых действий гуляй-города часто сцепляли в непрерывные стены, достигавшие иногда 10 километров, что позволяло, к примеру, окружить осажденную крепость. Внутри этих быстро возводимых укреплений русские пехотинцы чувствовали себя более уверено и, засев в них, могли часами выдерживать атаки степной конницы. В сражении первый удар обычно наносила русская кавалерия, устремлявшаяся на неприятеля с громкими криками, подкрепленными для пущего эффекта звуками дудок, сурн и бубнов. Натиск ее мог быть очень эффективным, но отбитая она обычно в беспорядке обрушивалась на свою же пехоту, которая в таком случае укрывалась в гуляй-городе и сдерживала натиск врага, пока воеводы приводили в порядок конницу, а резервный полк атаковал неприятеля в тыл или во фланг, сковывая его силы. Преследование разбитого врага велось всегда очень вяло, солдаты стремились прежде всего ободрать и пограбить всех и вся, что осталось на поле боя, - грубо говоря, мародерствовали. Военное командование смотрело на это сквозь пальцы – государство не платило рекрутам за службу, и они должны были сами хоть как-то возместить свои расходы, связанные со своим участием в боевых действиях.

Были в громадном Иоанновом войске и регулярные части, находившиеся на содержании государя и получавшие от него жалование – уже упомянуты ранее стрельцы, но в казанском походе они составляли лишь личную охрану государя.

Русское войско, отправлявшееся в поход на Казань под верховным предводительством самого Иоанна, состояло под началом следующих воевод: Большим полком командовали боярин Иван Федорович Мстиславский и князь Михаил Иванович Воротынский, получивший в это время почетный титул слуги государева; Передовым полком — князь Турунтай-Пронский и князь Хилков; полком Правой руки — князь Петр Щенятев и молодой князь Андрей Курбский; полком Левой руки — князья Микулинский и Плещеев; Запасным полком — князь Василий Серебряный и боярин Семен Шереметев; личной царской дружиной — князь Владимир Воротынский и Алексей Адашев с братом. Боярин Михаил Яковлевич Морозов повез Волгою большой наряд — тяжелые орудия и снаряды. Всего в осаде Казани были задействованы 150 тяжелых и средних орудий, не считая большого числа полевых пушек, которые, как говорят, простояли в полном бездействии у царского шатра, не сделав ни выстрела. Минным делом в войске, шедшем на Казань, ведал «немчин Розмысл», которого историки считают датчанином по фамилии Размуссен.

Боевой дух в войсках в целом был достаточно высок. Одни лишь новгородцы и псковичи заявили, что отказываются идти к Казани, ибо с весны находятся в походах и боях, отчего отощали и обносились, так что им будет трудно идти и стоять ещё и под Казанью. Царь объявил, что не неволить никого не хочет и позволил всем вернуться по домам, однако добавил, что участники похода будут пожалованы поместьями в казанской земле. Услыхав это, все новгородские и псковские дворяне и дети боярские пожелали продолжить службу и о своем «отощании» больше не вспоминали.

Меж тем, война уже была в самом разгаре, пусть и не на том рубеже, где планировалось изначально.

К внезапному вторжению крымцев русские власти отнеслись очень даже серьезно, верно расценив, что оно имело целью ударом в тыл русскому войску сорвать поход на Казань. Крымскому хану в тот раз не повезло лишь в том, что верно рассчитать с временем выступления, находясь на таком отдалении от театра военных действий, было довольно трудно, и крымская орда вымахала из степей к Оке в то же самое время, когда туда оказались стянуты главные силы русских. Вот почему, это нашествие особого трепета ни у кого на Москве не вызвало. Окончив смотр войск, Иоанн возвратился в Коломну, откуда написал в Москву царице и митрополиту, что ждет хана без страха, надеясь на милость Божию, на их молитвы и на мужество воинства.

21 июня явился гонец из Тулы с вестью, что к городу подошла крымская орда, предводимая, судя по всему, не самим царем крымским, а царевичем. Иоанн немедленно снарядил к Туле князей Щербатова, Курбского, Пронского, Хилкова, Воротынского, собрался было и сам выступить на другой день утром. Однако, той же ночью, явился другой гонец, сообщивший, что к Туле приходило татар немного – от силы тысяч семь, или и того меньше. Степняки повоевали окрестности города, после чего поворотили назад. Иоанн по этим вестям приостановил движение основных своих сил за Оку.

23 июня, когда царь сидел за обеденным столом, от тульского наместника, князя Григория Темкина, прискакал очередной гонец  с вестью, что пришел-таки сам хан с главной ордой и теперь готовит приступ к городу, и с ним много пушек и турецкие янычары. Иоанн, который никогда, даже в походе, не нарушал церковных правил, велел поскорее отслужить вечерню, принял благословение у Коломенского епископа Феодосия, наказав тому не выходить из храма и молиться до окончания сражения, и приказал воеводам поскорее переправляться через Оку, после чего и сам поспешил к Кашире, где назначена была переправа. К Туле срочно отправились подкрепления во главе с воеводами Щенятевым и Курбским. Начал готовиться к переправе и сам царь. Но примчался новый гонец и объявил, что хана уже нет возле Тулы. От гонца стало известно, что 22 июня крымцы подступили к стенам, били по городу из пушек огненными ядрами, а, когда в нем во многих местах загорелись дворы, хан велел янычарам идти на приступ. Воевода Григорий Темкин, несмотря на то, что под его началом было немного людей, так как все воинские отряды тульские ушли к месту сбора войск для похода на Казань, вооружил всех взрослых жителей города и приступ отбил. Хан всю ночь готовился к новому штурму, как вдруг узнал о том, что к Туле идет сам царь с войском. Туляки, простоявшие на стенах до самого утра в ожидании скорого приступа, с наступлением зари увидели поспешное бегство орды, а с другой стороны - клубы пыли, поднятые приближающейся русской конницей. Охваченные боевым пылом, горожане настолько расхрабрились, что большой толпой вывалили из города и сами атаковали не успевший опустеть крымский стан - при этом из города высыпали не только ратные люди и вооруженные чем попало мужчины, но даже женщины и дети. В ходе разыгравшейся у стен города свалки полегло множество крымцев, о сопротивлении уже не помышлявших. Зарубили и ханского шурина, князя Камбердея. Сам хан бежал в степь. В руках туляков оказалась вся вражеская артиллерия. Три часа спустя, под радостные крики горожан, явились под городом воеводы, отправленные Иваном на помощь Туле.

На этом, однако, дело не закончилось. На следующий день к городу внезапно подвалило крупное соединение крымской конницы, еще не ведавшее о бегстве основной орды. Щенятев и Курбский, имея под своим началом вдвое меньше сил, тем не менее, схлестнулись с врагом на реке Шивороне и после яростной схватки орду рассеяли. В сражении Курбскому иссекли голову и плечи, но крепкий шелом и доспех спасли его. Русские тогда отбили много своих пленников, взяли обоз и верблюдов. Захваченные в бою крымцы поведали, что хан потому пошел на Русь, что в Крыму ему говорили, будто великий князь со всеми воинскими людьми уже стоит у Казани, и ему на Руси ничего не угрожает – приходи и бери, что хочешь. Узнав же, что всё русское войско стоит возле Коломны, он хотел уже поворотить в степь, но князья и мурзы уговорили его напасть хотя бы на Тулу. Казаки, преследовавшие хана до самого Дона и Таврии, сообщили, что татары идут по 60-70 верст в день, бросают коней и не собираются возвращаться. Получив эти известия, Иван возвратился в Коломну и послал известие о славном изгнании врагов в Москву и Свияжск.

1 июля 1552 года Иоанн отдал приказ разворачивать войска на Казань.

3 июля все войско тронулось из Коломны. Иван долго молился перед образом Богоматери, бывшей с Дмитрием Донским на Куликовом поле и теперь находившейся в коломенском Успенском соборе. 8 июля он прибыл во Владимир и вновь молился у гроба святого благоверного князя Александра Невского. Молитвы его, казалось, были услышаны: в Муроме Иоанну доложили, что воеводы князь Микулинский и боярин Данила Романович Захарьин ходили на «горных людей» и разбили их, вследствие чего горные черемисы и чуваши вновь присягнули государю. В Муроме царь вновь истово молился у мощей святого благоверного князя Петра и княгини Февронии.

Отпустив вперед себя часть стрельцов, чтобы они на речках и болотах мосты мостили, Иван 20 июля сам покинул Муром и переправился через Оку. Часть войск шла Волгой, основные силы шли тремя колоннами через леса и степи, питаясь звериной и рыбной ловлей и ягодами, не имя с собой запасов продовольствия, дабы не отягощать себя обозами. Узнав о приближении русских, напуганные многочисленностью царского воинства жители Горного берега поспешили подтвердить свою присягу Иоанну. Желая загладить вину перед Москвой, они прорубали для русских полков дорогу в лесах, наводили переправы, снабдили войско хлебом, медом, мясом, выделили для осады Казани своих воинов.  Иоанн позвал представителей местной знати к себе на обед и объявил, что прощает их народу прежнюю измену. За Сурою царь, наконец, объединился с воеводами, шедшими через Рязань и Мещеру, и вступил в казанскую землю.

13 августа русское войско вошло в Свияжск. Для государя в крепости изготовили дом, но он даже не вошел в него, сказав: «Мы в походе». Выехав из крепости, Иоанн со свитой разместился в шатрах на лугу близ Свияги. Там же собрались купцы из Москвы, Ярославля, Нижнего Новгорода, приплыли азиатские торговцы, и закипела торговля. Воинский стан быстро превратился в шумный многолюдный базар. Дав войску отдохнуть и отъестся, Иоанн 15 августа отправил в Казань грамоту, требуя выдачи зачинщиков бунта, а 16 августа войско снялось и начало переправу через Волгу на Луговой берег.