Колым для невесты 1

Готов храбрец, моря пересекая,
Гнать иноходца, ловчему под стать,
Чтобы газель прекрасная такая
Могла всю жизнь ему принадлежать.
из эпоса "Кёр-оглы"


1.На вершине скалы.


Ахмет вычёсывал дворницкой метлой окурки из пожухшей,истлевшей за зиму под сугробом, сухой травы.Так же ему в детстве приходилось вычёсывать репьи из шерсти баранов.Подопечные мальца-чабана блеяли от боли,причиняемой выдранными клоками,недовольно лягались и даже, вывернувшись, норовили бодаться.Он - черносливоглазый,с мерлушкой смоляных кучерявин, выбивающихся из-под тюбетейки, в продольно-полосатом халате отражался в бараньем глазу. И чтобы непокорный не брыкался, надо было срочно зажимать барана между ног и даже держать ,усмиряя его прыть,ухватившись за крутой рог,чтобы разбойник не устроил корриды.А если старшие братья Саид и Рустам появлялись на пастбище,когда Ахмет для той же процедуры оседлывал козу, великовозрастные болваны с уже пробившимися над верхней губой усиками,покатывались со смеху,глумясь и приговаривая:
- Ты что это братец,Ахмет -джан,оседлал,козу?Засадить ей хочешь? Смотри окотится рогатенькими! Ха,ха,ха!



И тогда Ахмет отшвыривал гребень или ножницы,если это было в сезон стрижки,и,косолапя,убегал по кривой каменистой тропе в гору.Его душила обида,ему хотелось отомстить ,он размазывал по щекам слезы, утирал сопли,сочащиеся из простуженного ночевками у костра носа,он обламывал ногти о трещины в скале,чтобы взобраться под самые облака,поближе к Аллаху.Чтобы ,усевшись там ,видеть глумливых братьев маленькими и ничтожными,а отару роем мошек.Даже верный пёс Джулай не мог взобраться на эту скалу,ведь она была выше девятиэтажек спального микрорайона,где он теперь дворничал. Заливаясь громким лаем и хватая Ахмета за шальвары, как он делал с овцами разбегающегося стада,покусывая их за мохнатые "штанишки" шерсти,пёс в конце концов останавливался, свесив набок алый флажок языка, царапал неприступный камень прочными когтями, но взобраться на верхотуру не мог, только вилял хвостом, повизгивая и прижимая уши обычно бдительно торчавшие топориком: а не подкрадывается ли к отаре волк, шакал или барс?


Даже новые тридцатипятиэтажные высотки жилых комплексов, где у дворников имелись и механические снегоуборочники,и газонокосилки были ниже той заветной скалы , носящей название Визирь. И поэтому всякий раз, когда на Ахмета "накатывало" , он воображал себя взбирающимся на самую вершину Визиря,где мог уединиться и успокоиться в мыслях о вечном. Но здесь, среди коробок спального района- "хрущеб" и "брежнёб", не было такой скалы. И ничто не могло заменить её. Как то, выполняя поручение начальницы ТСЖ, молоденькой голубоглазки славянского типа, взбирался Ахмет на крышу, лазил по чердаку, но там не было ничего кроме голубиного помета и с писком шарахающихся по темны углам летучих мышей, норовящих задевать лицо мерзкими кожистыми крыльями. Сидя же на скале, он мог наблюдать полет орлов, обнимающих высоту раскидистыми крыльями,мог созерцать караваны облаков, двугорбыми верблюдами и слонами направляющихся в Китай и Индию за дорогими шелками, пряностями и драгоценными каменьями.Он отчетливо видел купцов и погонщиков в дорогих парчовых халатах и чалмах, покачивающихся между верблюжьих горбов. Он мог разглядеть и сверкающие бивни слона, и прекрасную персиянку в прикрепленном на его спине мини-дворце паланкина. В тех облаках он лицезрел и отца с дедом. И хотя они не были ни пророками, ни дервишами, а только чабанами, они представлялись ему таковыми. Мудрыми. Добрыми. Практически бессмертными. Когда совсем маленьким он видел седобородого своего предка в чалме, халате , подпоясанном кушаком , с посохом в руке, ему казалось, что дед только что пришел из дальних стран, а то и из иных эпох.


Жильцы многоэтажки могли бросать окурки с балконов ,из лоджий и окон.И то были не какие-нибудь махорочные закрутыши, которыми пользовался дед, разрывая
на аккуратные прямоугольнички газету "Коммунист Таджикистана".Нет, выкуренные лишь до половины дорогие сигареты с фильтром, тонки дамские сигаретки с алыми ободками помады и даже окурки сигары. Нередки бывали и шприцы с остатками коричневатой жидкости. Сметая всё это на совковую лопату, Ахмет приговаривал:"Шайтаны!" Шприцы на выброс! Если бы такой шприц и маленькая ампулка сыворотки, - жива бы осталась его первая любовь, за которую он готов уже был заплатить калым.Но в их прилепившемся ласточкиным гнездом к склону горы кишлаке
не было врача или фельдшера-табиба* и за ним надо было трястись на ишаке в соседнюю деревню, через перевал, размышляя о том, где же добыть денег на колым. Дед когда-то платил за бабку Ахмета баранами, отец за мать - советскими рублями. Ахмет -бумажка к бумажке складывал купленные в банке Душанбе долларовые сотенные.И всякий раз когда он, вернувшись из шумной столицы, укладывал в шкатулку очередную купюру, он встречался взглядом с зеленым Бенджамином Франклином."Скоро Зульфия будет твоя!"- как бы подмигивал лысоватый англосакс столь непохожий на Исмаила Сомони на национальных купюрах.Но ни за каких баранов, ни за какие деньги невозможно было купить в их горном кишлаке шприц и ампулы с противоядием -и наступившая на притаившуюся в саду под персиковым деревом змею Зульфия затихла у него на руках, сомкнув веки своих черных, как ночи в горах, глаз без жалоб на краткость бытия.

Продолжение:http://proza.ru/2026/05/03/1658