Верхом на Троянском коне

Верхом на Троянском коне
Вопрос закрыт… или повис в воздухе?
 
   Душным августовским вечером 2009 года я засиделся в редакционном офисе нашей областной газеты. Коллеги давно разбрелись, слух ласкала тишина. Нужно было отобрать пять шесть выдержек для завтрашнего обзора читательских писем. На злобу дня ничего приличного не находилось, вместо жалоб - нравоучения. Читатель поглупел. Пишет пенсионерка семидесяти шести лет, инженер-строитель по образованию. На трёх тетрадных листах она перечислила все достоинства неких Мая Абрикосова и Влада Кадони. Предлагала отдать им чей-то дом. Ещё она голосовала бы и за Солнце, а мы должны передать её мнение лично Собчак.
    Мне подумалось: а за кого она вот так же переживала полвека назад, когда ей было столько же лет, как этим холёным телевизионным тушкам из «Дома-2», снующим вдоль и поперёк экрана в дорогих шмотках. Тогда, или чуть раньше, она носила на своей девичьей груди комсомольский билет, а на собраниях стыдила матерщинников, прогульщиков и бракоделов. А теперь за них же голосует? Выходит, и у неё уже тогда под комсомольским билетом билось то же сердечко хищной самочки, и маты её не смущали. А все пламенные борцы с мещанством: и Маяковский, и Островский, и Багрицкий с Асадовым годились ей только на кружева к праздничной кофточке?..
     И тут в редакцию вошёл подтянутый пенсионер с аккуратной бородкой, в обтягивающей жилетке под коричневый берет, и в тон ему холщовая сумка на плече. Мультяшный художник с кистью и аккуратной палитрой на ремне из шестидесятых-семидесятых. Он им и оказался. Рассказал о себе: всю жизнь расписывал фойе, фасады, холлы космонавтами и строителями. Они вышли из моды, теперь он на пенсии и наш нештатный сотрудник. Раз в неделю приносит зарисовки для рубрик, иногда даже карикатуры. Получает копеечные гонорары, но его привлекает не это, а возможность хоть что-то делать, участвовать в «повестке дня». Спросил, что пишут читатели, о чём. Я их назвал «маниловыми с партбилетами без партий». Он возразил: «Они пишут искренне, пускай многого не понимают, но не молчат. Я бы тоже написал ещё тогда, в годы молодые, и вот о чём…»
    Его история показалось мне, как никакая другая, на самую что ни на есть злобу дня. А может и запоздала, а может, и нет. Я из послевоенного пионерского поколения, начал он. Голодные годы конца сороковых это наши школьные годы. В городах мы были предоставлены сами себе, родители приходили поздно, что-нибудь приносили из еды. К полуголодному состоянию мы почти привыкли. Но наступало лето. Всех моих знакомых из нашей школы отправляли в летние лагеря, каждый год на две смены. Нас отправляли откармливать. Мы это знали и не шутили, не смеялись, а ждали начала спасительных каникул. В лагерях из старших отрядов формировали рабочие бригады – в них все хотели попасть – по уборке первых овощей и ягод в соседних колхозах. Морковь, редиска, огурцы, помидоры, вишня, клубника, потом яблоки. Собирали по четыре часа, три раза в неделю, напрашивались на каждый день, но не положено. Ели сами прямо с грядок, но главное, старались как можно больше заготовить для младших отрядов.
    Всё что собирали, отправлялось в лагерь. Мы спешили, не теряли ни минуты. Как можно больше ящиков наполнить с горкой, их тоже не хватало. И ещё было жёсткое условие: после себя не оставлять ничего лишнего: подбирали все листики и травинки, готовили чистые грядки под новую рассаду. Местные нас хвалили, кормили сытным обедом. Потом купание, футбол, вечерние костры, на всё хватало времени. Так проходило полтора два месяца, в города мы возвращались посвежевшими и «потяжелевшими».
    А в городе опять осень, зима, весна. Подрастали худыми, нескладными, бродили как тени. И вновь наступало благодатное лето. Так нам запомнились наши детство отрочество и юность. Когда мы стали взрослыми и «отъелись», миновало привычное полуголодное состояние. После школы я поступил в художественное училище, потом перевёлся в архитектурный. На последних курсах нас стали оправлять в целинные области. Помогать убирать «несметный урожай». То, что мы там увидели, ранит меня до сих пор. Огромное количество зерна вываливалось на обочины дорог. Всё вороньё мира слетелось туда. Зерно не просто рассыпалось на ухабах через хлипкие борта грузовичков, нередко водители сами спихивали лопатами и досками собранные колосья в кювет и в спешке возвращались к ожидавшим их комбайнам.
    И тогда мне стало ясно: такая экономика долго не протянет – «целинная мода» распространялась повсеместно. На стройках и в цехах валялись болты и гайки, ржавели гвозди, битый кирпич и стекло на каждом шагу. Такая «экономика» долго не протянет, а вслед за ней и страна. Когда на целине убивали хлеб, в мосфильмовских павильонах снимали весёлую комедию про пионерский лагерь. Почти как про нас. Фильм имел грандиозный успех. Особенно детвора смеялась до упаду, когда мальчишки на экране хлестали себя крапивой.
     Но это было не про нас. Весёлые кино мальчишки уже не знали, что такое - тоскливое и неизбывное желание хоть бы случайно найти и съесть лишний кусочек хлеба. По-видимому, не знали этого и авторы фильма. Хотя не могли не знать, но у них куски хлеба с котлетами переходят по рукам как эстафетные палочки, смелые герои подростки огурцами бросаются в приятелей, директор лагеря видит в детях «лагерно - безвыгульных животных» и впадает в тоску от недостаточного «привеса отряда». Наш простоватый директор лагеря тоже был похож на Дынина, только руки его, грубые заводские, мы их запомнили по утренним линейкам, совсем не подходили для карт, как у артиста Евстигнеева. Он талантливо создал назидательную роль ничтожного подхалима и бюрократа. Но меня это не убедило. Это сарказм сытых. Он всегда популярен, ещё бы: не в бровь, а в глаз, с перчинкой. Но со временем он губителен, если за этим не вся правда.
    Теперь двадцать лет как нет той - нашей страны. Всему нашему поколению поставлен предел. Мы ничего не заработали про запас. То, что мы умели, чему учились и хотели построить теперь никому не нужно. Мы уйдём, но и у этой страны, что подменила нашу прежнюю, нет будущего.
    Художник ушёл. Я не спросил его имени и не видел больше никогда. А рассказ запомнился. С его слов получается: именно тогда, на его глазах, и случилось «несчастье…перед волей», как сетовал чеховский Фирс. Верхом на троянском коне в нашу страну, первую страну социализма, вкатился безалаберный, лживый и разрушительный вирус «ничейности и никчёмности». Его симптом очевиден: «больной» не ценит ни себя, ни своего труда, ни труда отцов. Несколько поколений заражены этим вирусом и сегодня. Припомнилась практика из моей юности.
    В моё совсем не голодное, но первое после школьное лето, я сразу же отправился на доходный шиноремонтный завод, заработать. Тогда было модно перестраиваться и бороться за качество, эффективность и себестоимость. Их есть у меня, отчитывалось начальство завода. Но ничего подобного реально никто не увидел. На шинном заводе качество зависит от аптекарской чистоты в цехе сборки покрышек. Поверхность покрышек должна быть идеально обезвоженной и обезжиренной для нанесения тонкого слоя резинового клея. Но в воздухе висела пыль и копоть, на столах грязь и мазут. После вулканизации такая шина расслаивалась прямо на ходу, на трассе, и хорошо, если не на скорости…
    На завод для чего-то каждый квартал присылали несколько десятков иностранных покрышек. Вроде как для примера и подражания. Но в цехах их никто не видел. Ещё бы, у них гарантия пробега превышала двести тысяч километров, натуральный каучук. На них огромный спрос по знакомству. А вот нашим покрышкам после ремонта отводились двадцать - тридцать тысяч, на деле они пробегали не более пятнадцати. Десятикратное отставание от импорта. Но хуже всего, что наши покрышки могли рассыпаться и на пяти тысячах, и до них. Но это уже не проходило в отчёты министерству. Долго не проходило.
    Однажды на завод прислали бригаду итальянских шинников из Милана: настраивать их фирменные станки, а наших неумех учить уму разуму. В первый день они съездили в Москву, к Мавзолею - все были коммунистами. Прониклись. Ребята хоть и в возрасте, но деловитые и крикливые. И не без шуточек. Поначалу им всё нравилось. Потом походили по цехам, посмотрели. Мы так бастуем, как вы работаете. Сказали, как отрезали. Без шуток. Уезжали понурые и не очень разговорчивые.
    А мы, цеховая молодёжь, окружили директора с главным инженером в курилке и потребовали вычистить все столы и проходы, закрыть окна, наладить вентиляцию, снизить брак до возможного предела. Митинговали, что у нас от этого выработка повысится, заработаем больше! И готовы для этого, по-комсомольски, потратить свой выходной!
    Много позже я узнал, что так же поступил когда-то Сергей Павлович Королёв в легендарном «Высоком» (сборочном) цеху ОКБ-1. «Высоким» его прозвали, потому что ракеты собирались в стоячем положении, как пятиэтажные дома в лесах. Когда конструкторы объявили, что для сборки первого спутника Земли нужна стерильная чистота всех сборочных поверхностей, он приказал в три дня весь цех вычистить от пятен мазута, грязи и хлама. Чтобы мог входить (и все остальные тоже) только в белом халате и пальцем руки в белой перчатке проверять любую плитку хоть напольного покрытия, хоть на стенах, хоть под потолком, на стёклах оконных рам и светильниках. Перчатка должна оставаться белой. Специально собранная комсомольская бригада три дня и ночи без выходных и перекуров отмывала цех добела. С тех пор все цеха содержатся в образцовом состоянии. Это сработало: собранная в цехах техника служила безотказно в самых адских условиях космоса. 
   У нас условия оказались другими, и директор поступил иначе: всю «комсомольскую бригаду» перевели по частям в грузчики. Грузчики по традиции промышляли мелким воровством. Перебрасывали бракованные покрышки через забор и продавали их за бутылку самого дешёвого вина. Их строго лишали премий, если они попадались. Проводили шумные собрания, брали на поруки, потом опять лишали премий или увольняли. А насчёт не организации «субботника чистоты в цехе» объяснили просто: не время сейчас отвлекаться на второстепенные уборки, цех занят производством. Задача - перевыполнить план на три процента, а не на два, как обычно. На дворе – ускорение. Для «субботника» не созрели условия.
    Меня тоже уволили, я вышел из цеха, посмотреть, какие же были вокруг условия. Приятно грело солнце, утренняя прохлада наполняла лёгкие, чистые небеса светились синевой. Высоко над головой белела ленточка от серебристой точки самолёта. Для него условия как условия, самые рабочие. Гарантийный «пробег» его полёта - две тысячи километров в час. А у нас на двадцати километрах покрышки взрываются. В тех же условиях светлого дня. Рекламациями завален юридический отдел, отписками техотдел. Чьи-то жизни ежеминутно под угрозой.
     И тогда закралась мысль: а, может, это кому-то надо? Чтоб так всегда и было: «Что они не делают - не идут дела». Ведь на всех соседних заводах то же самое. Но кому это надо? Кому-то…
    Странная мысль. Это значит, кому-то понадобилось массовое само оскопление страны. Сами хотим и сами не можем, потому что… нет «условий». Если сами не хотим, или думаем, что не хотим и не можем, надо, чтобы кто-то нас «научил хотеть».
    Вскоре в августе «условия созрели», тут же заявились «учителя». Кандидатов оказалось не мало (в основном, «богатых дядюшек из Маями» и «америкен боев»). Но ещё больше объявилось тех, кто этих «учителей» ждали как «своих коллег». Сидели тихо и ждали, как «одиссеевы герои» внутри «деревянного коня». Ведь вся страна тогда, по сути, стала одним большим Троянским конём с полувековой родословной. Внутри притаились тысячи «властителей дум», «прорабов», «экономистов», а уж деятелей «литературных и визуальных искусств» и не сосчитать. Когда «условия созрели» все разом выскочили как из табакерки (долго готовились). А на них-то и не рассчитывали. Отправили всех на конюшни за собой подчищать.
    За дело взялись другие. Вокруг коня образовалась стотысячная толпа. Вооружённых, «передовых и прогрессивных»  (правда, заметно малограмотных). Они никого не ждали, они сами захотели взнуздать деревянную животину. Но она с места так не сдвинулась. Тогда к ней прикрутили деревянные колёса, окропили их и поручили священникам и проповедникам заниматься движением всей конструкции. Они и теперь занимаются. Остальные залезли на спину богатыря, чтобы прокатиться верхом, да с ветерком. Устроились надолго с удобствами. Стоим. Оно и понятно: Троянский конь хоть он вкопанный, и не роскошь, и не средство передвижения, но, какая никакая – судьба, другой нам не дано…