Даниель идёт по следу. Часть 5. Катакомбы

Люк захлопнулся за ними с глухим, маслянистым стуком, отрезав последние отблески света из кабинета. Даниель нажал кнопку на гаджете — фонарик вырвал из тьмы кусок стены, сложенной из рваного известняка. Воздух здесь был другим. Не просто сырым — могильным.
Сырость ударила в лицо сразу, как только они отошли от люка на три шага. Не подвальная влажность, которую можно встретить в любом старом доме, а что-то многовековое, въевшееся в камень на молекулярном уровне. Пахло здесь гниющим деревом, известью и ещё чем-то сладковато-тошнотворным — возможно, старыми корнями, тянущимися сверху сквозь многометровую толщу земли.
Стены казались живыми.
Мелкие корни пробивались между рваными блоками известняка, свисая тонкими нитями, похожими на паутину, но жёсткими наощупь — Даниель провёл по одному из них пальцем, и нить не порвалась, только скользнула, оставив на коже липкий, млечный след. Фонарики выхватывали из темноты неровные своды — местами просевшие, подпёртые старыми деревянными балками, которые должны были сгнить ещё при Наполеоне, но почему-то держались. Чёрные, пропитанные чем-то, напоминающим смолу, они блестели в свете диодов, как спина дохлой рыбы.
Тишина стояла неестественная.
Ни воды, ни мышей, ни ветра. Только их собственное дыхание — слишком громкое в этом замкнутом пространстве — и хруст гравия под ногами. Гравий был крупным, острым, и каждый шаг отдавался эхом, уходящим в обе стороны тоннеля, теряясь где-то в абсолютной черноте.
Софи шла второй, держась на расстоянии вытянутой руки. Подошвы её обуви хрустели по камню. Даниель слышал, как она пару раз споткнулась, и эхо подхватывало лёгкий звон её шагов, разнося его в обе стороны коридора, умножая, превращая в какой-то шепчущий хор.
Он поймал её за локоть на третьем спотыкании.
Не потому, что она падала — она была достаточно тренирована, чтобы удержать равновесие на любой поверхности. Он просто хотел чувствовать тепло живого тела. Потому что катакомбы дышали холодом — не физическим, не тем, что измеряется градусником, а тем, внутренним, который заползает под кожу, добирается до костей и остаётся там надолго.
— Спасибо, — шепнула Софи.
Он не ответил — только сжал пальцы чуть крепче и отпустил.
Они прошли ещё метров пятьдесят. Тоннель не расширялся и не сужался — он был стабильным, как будто его вырезали в камне по одному лекалу, метр за метром, век за веком. Стены менялись: известняк уступал место более тёмной породе, потом снова возвращался. Где-то на потолке Даниель заметил окаменелость — раковину древнего моллюска, вмерзшую в камень миллионы лет назад.
— Никогда не думала, что катакомбы времён Римской империи спасут мне жизнь, — сказала Софи негромко, и её голос прозвучал глухо, как из-под воды.
— Времен Августа? — уточнил Даниель, не оборачиваясь.
— Октавиана Августа, да. — Она говорила быстро, как будто боялась, что тишина снова сомкнётся над ними. — Альберт, когда купил это шато, сделал детальную экспертизу. Оказалось, что первоначальное строение здесь возвели ещё при нём. Каструм. Оборонительное сооружение. Потом, в Средние века, перестроили в виллу. Катакомбы использовали как подземные ходы для снабжения и эвакуации.
— И фон Рюгер их отремонтировал.
— Не полностью. Только то, что нужно для быстрого отхода. — Она помолчала, и эхо подхватило паузу, растянуло её. — Он не параноик. Он реалист. Семьдесят лет в бегах приучают смотреть на каждую дверь как на потенциальный выход.
Даниель кивнул, хотя она не могла этого видеть.
— Какая длина?
— Около двухсот метров. Выведут нас в гараж восточного флигеля. Там, где раньше жил надсмотрщик за виноградниками.
— Чем он там надсматривал?
— Рабами. Буквально. В восемнадцатом веке здесь были плантации, и надсмотрщик жил на вышке, чтобы видеть всех, кто работает в поле. — Софи усмехнулась, но усмешка вышла сухой. — Потом рабов сменили наёмные работники. Потом — Альберт. Смысл остался тот же.
Тоннель пошёл под уклон. Ноги разъезжались на мелком, влажном гравии, который здесь был перемешан с чем-то, напоминающим глину. Даниель замедлил шаг, держа одну руку на стене, скользя пальцами по холодному, шершавому камню. Софи держалась за его куртку — лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое он чувствовал даже через плотную ткань.
Стены становились всё более рваными, кое-где осыпались целые куски породы. В одном месте пришлось перешагнуть через упавшую балку — дерево рассыпалось в труху от одного прикосновения ботинка.
— Долго ещё? — спросила Софи.
— Пятьдесят метров, примерно.
— Откуда знаешь?
— Считал шаги. И следил за уклоном. Мы прошли около ста пятидесяти. Значит, осталось ещё пятьдесят.
Она ничего не ответила. Но дыхание участилось — то ли от быстрой ходьбы, то ли от того, что он считал шаги в полной темноте, запоминая каждый поворот и перепад высоты.
Гараж флигеля встретил их обитой железными перекладинами массивной дверью из дерева, все металлические части двери проржавевели насквозь. Замок был старым, амбарного типа, и Даниель выбил его одним ударом ноги — дерево вокруг петли треснуло, и дверь со скрежетом открылась внутрь.
Внутри пахло машинным маслом, сухой пылью и чем-то сладковатым — старым бензином, который давно испарился, но оставил после себя приторный, тошнотворный шлейф.
Транспорт был один.
Скутер Peugeot — старый, с облупившейся краской и покрышками, которые когда-то были белыми, а теперь стали грязно-жёлтыми. Фары разбиты, зеркало заднего вида хлипко держалось на держателе. Он стоял у дальней стены, прикрытый брезентом, на котором толстым слоем лежала пыль.
— Серьёзно? — спросила Софи, глядя на скутер. — Мы будем удирать на этом?
— Если ты знаешь другой способ выбраться с территории, где нас уже ждут, — я слушаю.
Она промолчала.
Даниель подошёл к скутеру, сдёрнул брезент, поднял сиденье. Бензобак был полон почти до половины — старый, с желтизной, но бензин ещё не превратился в смолу. Он повозился с проводкой. Замкнул пару контактов. Нажал на кикстартер.
Двигатель чихнул, кашлянул и завёлся — неровно, с надрывом, но стабильно.
— Садись, — сказал Даниель, закидывая ногу на скутер.
Софи села сзади, обхватив его талию руками — крепко, почти отчаянно. Её бёдра прижались к его пояснице, грудь — к спине, подбородок лёг на плечо. Он чувствовал её дыхание — тёплое, быстрое — на своей шее.
Скутер вылетел из гаража, подпрыгнув на пороге, и выкатился на грунтовую дорогу, ту самую, по которой они приехали сюда несколько часов назад. Виноградники тянулись по обе стороны — тёмные, маслянистые в свете одной работающей фары. Небо над головой начинало сереть — приближался рассвет, но был ещё далёк.
Софи сидела неподвижно, только пальцы сжимали ткань его куртки. Она смотрела в направлении движения — туда, где дорога уходила в предрассветную мглу. Глаза у неё слезились. То ли от ветра. То ли от другого.

Отель
Они доехали до гостиницы без приключений.
Их номера были нетронутыми. Вещи лежали там, где они их бросили. Даниель прошёл в свою комнату, закрыл дверь, достал гаджет. Чип, подшитый под верхней пуговицей пиджака, был там же, он обеспечивал специальный канал, который не прослушивали даже свои.
Профессор ответил на третьем сигнале.
— Докладывай.
Даниель коротко, без эмоций, обрисовал ситуацию: бистро, облава, тоннель, шато, «Даная», перевербованная Софи, бегство через катакомбы.
— Фон Рюгер?
— В Боготе. Или уже улетел дальше.
— Медельин, — поправил Профессор. Голос был ровным, почти скучающим. — Там его лаборатории. Сектор высокогорья. Займёшься этим.
— Софи?
— Оставляем с тобой. Как ходилку. Двойную игру пока терпим — под контролем. Она знает структуру лабораторий. Может быть полезна.
— Если предаст снова?
— Тогда и решишь. — Короткая пауза. — Транзит через Боготу. Прямых рейсов из Парижа в Медельин почти нет. Avianca, Iberia. Вылет завтра. Документы получишь на месте.
Щелчок. Отключился.
Даниель убрал гаджет, сел на край кровати и несколько минут просто смотрел в стену. Внутри, под рёбрами, по-прежнему жил холод. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё — липкое, тревожное, похожее на запах гниющих корней в катакомбах.

В такси по дороге в аэропорт Шарль-де-Голль Софи молчала. Сидела на заднем сиденье, сжавшись в комок, поджав под себя босые ноги — новые туфли она купила в первой попавшейся обувной лавке на выезде из Блуа, но сняла их через десять минут, потому что жали.
Даниель сидел рядом, положив руку на колено. Не держал — просто положил, и она не убрала свою ладонь.
Они остановились на той же заправке, где брали кофе по пути в шато. Даниель вышел под мелкий, моросящий дождь, купил два бумажных стаканчика — чёрный себе, с молоком ей. Вернулся, протянул.
Софи взяла. Пальцы их встретились, и она задержала его руку на секунду дольше, чем требовалось.
— Спасибо, — сказала она тихо.
Он кивнул. Сел рядом, закрыл дверь. Машина тронулась.
Она пила кофе маленькими глотками, глядя в окно на проплывающие мимо поля. И думала. О том, что тогда, по пути в шато, он купил ей точно такой же кофе. Такой же стаканчик. Такое же молоко. А она тогда уже знала, что предаст его. Что флешка — ложная. Что старик в углу бистро — сам фон Рюгер. Что облаву заказал он.
И сейчас он снова купил мне кофе. Такой же. С тем же молоком.
Она посмотрела на его профиль — чёткий, жёсткий, с едва заметной складкой у губ. На руки, лежащие на коленях — спокойные, расслабленные, способные в любую секунду сломать чью-то шею.
Чёрт. Это же похоже на тот синдром… Стокгольмский. Когда влюбляешься в того, кто мог тебя убить, но не убил.
Она отхлебнула ещё кофе. Горячая жидкость обожгла горло, но она не поморщилась.
Но чувства настоящие. Или мне только кажется?
Софи закрыла глаза, прислонившись виском к холодному стеклу. Дождь барабанил снаружи, разнося по асфальту золотые брызги уличных фонарей.
Раньше у неё была цель. Деньги. Много денег, чтобы уехать туда, где никто не найдёт. Где не нужно будет просыпаться в чужой постели, улыбаться чужим дядям, делать вид, что тебе нравится запах их пота и дорогого сигарного дыма.
Альберт дал ей это. Шато, счета в швейцарских банках, обещание защитить, если офис узнает о двойной игре.
И что теперь?
Теперь она сидит в такси, пьёт кофе из бумажного стаканчика и смотрит, как Даниель поправляет воротник куртки. Простое, машинальное движение. А у неё внутри всё переворачивается.
Я меняюсь. И это, наверное, самое лучшее, что было со мной в последнее время...
Она не была в этом уверена. Но хотела верить.
В аэропорту их встретил парижский куратор — тот же, что и в прошлый раз. Те же тёмные очки, тот же чёрный костюм, то же молчаливое, почти механическое сопровождение через «зелёный коридор». В зоне ожидания — лаундж с кожаными креслами и панорамными окнами на взлётное поле — он передал Даниелю пакет документов и исчез.
Даниель сел в кресло, положил папку на колени, не открывая. Софи заняла кресло напротив, поджав ноги под себя. Между ними было три метра серого ковролина и тишина, которую не нарушали даже объявления рейсов — здесь, в лаундже первого класса, их почти не было слышно.
Они смотрели друг на друга.
Долго. Бессловесно.
Не как враги. Не как напарники. Как-то иначе. Так смотрят на человека, которого видишь впервые в жизни, но почему-то уже знаешь все его трещины.
Софи отвела глаза первой.
Время клонилось к вечеру. За окнами темнело, и на взлётной полосе зажигались огни — голубые, красные, белые. Объявили посадку на рейс Париж — Богота.
Стюардесса встретила их у трапа.
Молодая, смуглая, с ярко-красной помадой на пухлых губах — типичная латиноамериканская красота. Улыбнулась Даниелю чуть дольше, чем требовали инструкции, провела в бизнес-класс, помогла устроиться в креслах, которые полностью отгораживались друг от друга ширмой из плотной, дорогой ткани.
— Что будете пить? — спросила она с лёгким колумбийским акцентом.
— Воду. Без льда, — сказал Даниель.
— То же самое, — сказала Софи.
Стюардесса кивнула, ушла.
Самолёт вырулил на взлётную полосу, замер на несколько секунд, потом рванул вперёд, и Париж остался где-то внизу — море огней, которое быстро превратилось в тонкую золотую нить, а потом исчезло вовсе.
Они поужинали молча. Софи ела мало — салат и кусочек рыбы, Даниель ограничился кофе. Потом стюардесса убрала подносы, разложила кресла в горизонтальное положение, поправила подушки.
— Приятного сна, — улыбнулась она и задёрнула ширмы.
Софи задернула свою первую. Потом передумала, отодвинула на несколько сантиметров — так, чтобы видеть край кресла Даниеля.
Он уже лежал с закрытыми глазами, но не спал. Дышал ровно, глубоко. Одна рука лежала на груди, другая — свободно свисала с подлокотника.
Она смотрела на него. На его пальцы. На шрам на левом запястье, который она заметила ещё в машине. На расслабленную линию челюсти, которая во сне казалась почти беззащитной.
Интересно, что ему снится.
Она не знала. И вряд ли узнает когда-нибудь.
Софи закрыла глаза и провалилась в сон — без сновидений, тяжёлый, как наркоз.

Они проснулись одновременно, когда за бортом уже светило солнце, а под крылом плыли зелёные, изрезанные реками джунгли. Богота осталась в транзите, самолёт готовился к посадке в Медельине.
Двенадцать часов сна сделали своё дело: усталость ушла, оставив после себя только лёгкую, почти приятную тяжесть в мышцах. Софи потянулась, хрустнув позвоночником, и Даниель невольно задержал взгляд на том, как ткань её блузки натянулась на груди.
Она заметила. Не подала виду.
Стюардесса принесла завтрак: свежевыжатый сок, тосты с авокадо, кофе — настоящий, колумбийский, густой как смола.
— Ты знаешь, — сказала Софи, макая тост в желток, — эти лаборатории в Медельине, они появились не на пустом месте. Европейские спецслужбы начали использовать синтезированные анаболики ещё лет десять назад.
Даниель поднял взгляд от чашки.
— По рецептам из манускриптов?
— Да. Сначала тестировали на добровольцах. Потом — на курсантах. Добавляли в еду, воду, кололи под видом прививок. — Она отпила сок. — Никто не знал. Даже сами агенты.
— И что делали эти вещества?
— Повышали порог выносливости. Физической, эмоциональной. А в критических ситуациях… — Она поставила стакан на столик, аккуратно, ровно в центр. — Включался режим амигдалы. Ты знаешь, что это?
— Парная структура в височных долях. Отвечает за страх, тревогу, распознавание угроз. Сигнализация организма.
— Точно. — Софи кивнула, и её светлые волосы упали на лицо. Она отбросила их привычным жестом — пальцами вверх, через макушку. — Но после воздействия веществ работа амигдалы перестраивается. В критический момент она не просто запускает реакцию «бей или беги», а усиливает синтез глюкокортикостероидов в разы. Кровообращение ускоряется, доставка глюкозы и кислорода к центральной нервной системе повышается — максимум. Синтез АТФ растёт. Нервно-синаптическая передача ускоряется кратно. Избыточная секреция глюкокортикостероидов вызывает спазмы в желудочно-кишечном тракте, что может ощущаться как холод в эпигастрии или под ребрами, всё просто и всё объяснимо…
Даниель молчал. Она говорила, а он слушал, и внутри него что-то медленно вставало на свои места.
— И когда агенту кажется, что мир замедляется, — продолжила Софи. — На самом деле это его мозг начал обрабатывать информацию быстрее. Высчитывать траектории, оценивать угрозы, принимать решения — за доли секунды.
— На какое время? — спросил Даниель.
Она посмотрела на него. Долго. Пристально.
— Рабочий тайминг «амигдалы» у каждого индивидуален. — Она говорила медленно, как будто объясняла ребёнку прописные истины. — Зависит от особенностей строения центральной нервной системы. Как ты знаешь, все мы разные. У кого-то это пять секунд. У кого-то — тридцать. У некоторых — минута.
Он перевёл взгляд на иллюминатор. За стеклом уже виднелись горы — зелёные, крутые, с белыми шапками облаков на вершинах.
Так вот что это было. В бистро. В кабинете виконта. Когда время загустевало, а мир вокруг превращался в серию стоп-кадров. Не сверхспособность. Не интуиция. Биохимия. Синтезированные грибки из старых манускриптов, которые кормили его дозированно, без ведома, добавляя в еду или питьё.
И он даже не знал, когда начали.
Но знал теперь.
Самолёт заложил вираж, и Медельин открылся под крылом — огромный, пёстрый, расползающийся по горным склонам разноцветными пятнами кварталов. Международный аэропорт имени Хосе Марии Кордовы принял их посадку мягко, почти незаметно — шасси коснулись полосы, и двигатели взревели реверсом.
Они вышли из зоны прилёта в общую зону — и сразу увидели его.
Местный куратор ничем не отличался от парижского. Такая же серая, неброская одежда, такое же непримечательное лицо, которое забываешь через секунду после того, как отводишь взгляд. Он стоял у бетонной колонны, держа перед собой планшет в чёрном чехле. Ни таблички, ни приветственного жеста. Просто ждал.
Даниель подошёл первым.
— С прибытием, — негромко сказал куратор. Голос без интонаций — сухой, ровный, как радиопомеха. — Документы готовы.
Он протянул Даниелю точно такую же папку, как в Шарль-де-Голле. Тот же цвет, тот же формат, даже зажим с той же стороны. Офис любил единообразие. Внутри, наверное, лежали рабочие документы на их новые легенды, местные SIM-карты, несколько купюр наличных — колумбийских песо — и ключ-карта от гостиницы. На всякий случай. Хотя всё бронирование уже было в системе.
— Машина на паркинге, — добавил куратор. — Уровень минус два, место сорок семь. Чёрный BMW. Без отметок.
Софи стояла чуть позади Даниеля, молча разглядывая куратора поверх его плеча. Тот не обратил на неё никакого внимания — будто перед ним был пустой воздух. Мебель с ногами.
— Лаборатории по адресу в папке, — продолжил куратор, глядя в планшет. — Завтра с утра. Сегодня отдыхайте. Офис рекомендует не отсвечивать.
Он кивнул — коротко, рубленым движением головы — развернулся и пошёл к выходу, смешавшись с толпой прилетевших и встречающих. Через три секунды его уже нельзя было различить. Слишком общее лицо, слишком стандартная одежда, слишком правильная пластика движений.
Даниель проводил его взглядом, потом открыл папку, быстро пролистал документы.
Новые легенды. Новые имена. Софи отныне звали Кармен, он сам стал Диего. Скромные сотрудники международной логистической компании, прибывшие в Медельин для аудита местного филиала. Скучно, правдоподобно, непроверяемо.
— Даже виза поменяна, — усмехнулся он.
Софи посмотрела на него. Впервые за последние часы в её глазах промелькнуло что-то, похожее на усталую иронию.
— Конвейер, — тихо сказала она. — И ты на нём — просто деталь.
Она взяла его под руку — легко, почти невесомо, как будто они были парой, прилетевшей на отдых. И они вышли из здания аэропорта в тёплый, влажный воздух Медельина, пахнущий цветами, выхлопными газами и далёкими горами.
Впереди был город.
А в городе — лаборатории, секреты и человек, который семьдесят лет прятался от прошлого, но так и не научился смотреть в зеркало.

Продолжение следует.


Вы можете прочитать:
предыдущие события — в «Даниель идёт по следу». Части 1, 2, 3 и 4
продолжение — в «Даниель идёт по следу». Части 6 и 7