Одолень-трава ч. 9 Кот-чародей

Ночь прошла спокойно: обережный круг, поставленный мной накануне, сдержал все тёмные силы. Утром мы снова были в пути. Моросил мелкий летний дождь, от которого нас спасал платяной тент. Телега скрипела, колёса мерно покачивались на неровной дороге, а лес вокруг становился реже — мы приближались к крупному селу, что лежало на полпути к Смоленску.

Максим Николаевич сидел рядом, задумчиво глядя вперёд. Его лицо, ещё вчера полное тревоги, сегодня поочерёдно выражало задумчивость и надежду: ночь прошла без происшествий, и это придало ему сил.

— Василь, — вдруг заговорил он, — может, всё-таки поедем к матери? Она будет волноваться… Наверняка ждёт меня.

Я покачал головой:

— Не стоит, Максим Николаевич. Лучше не подвергать вашу матушку и маленького брата опасности. К тому же, чародей будет искать вас там в первую очередь.

— Но где же тогда?..

— Предлагаю остановиться в этом селе, — я указал вперёд, где уже виднелись нарядные рубленые домики с резными ставнями. — Возьмём внаймы дом, я укреплю его защитой и будем ждать. Сейчас опасно ехать, хоть в Смоленск, хоть к вашей матушке, хоть в Санкт-Петербург — в дороге мы более уязвимы.

— Ждать? — удивился Максим Николаевич. — Но зачем?

— Потому что он придёт, — твёрдо сказал я. — Чародей не отступится. Но если мы будем готовы — у нас появится шанс его остановить.

Максим Николаевич помолчал, потом кивнул:

— Наверное, ты прав. Доверюсь твоему опыту.

Переговорив с местным старостой — плотным мужиком с тёмными, бегающими глазами, выдающими его воровскую породу, — мы нашли небольшой дом на окраине: старый, но крепкий, с высоким забором и глубоким погребом. Оплату взял староста, обещая всё решить с хозяином. Цену, конечно, заломил, но Максим Николаевич не торговался.

Дом, хотя и был стар, внутри оказался вполне пригоден к жизни: крепкие полы, окна со ставнями, нехитрая мебель да русская печь.

Следующие несколько часов я оборудовал убежище. Максим Николаевич помогал, задавая вопросы:

— Что ты делаешь? — спросил он, наблюдая, как я смешиваю травы в большом чугунке на печи.

— Сокращаю возможности нашего преследователя, — ответил я. — Варю отвары, которые сбивают след всякой нечисти, отбивают ей нюх, отводят посторонние силы и ослабляют влияние на разум.

Я долго готовил зелье: душица, полынь, зверобой, особые корни, выкопанные в лесу, соль, пепел от берёзовых веток. Запах наполнил комнату — терпкий, травяной, с лёгкой горчинкой. Помешивая, я читал накрепко вбитые в меня бабкой Агафьей заговоры. Когда отвар закипел, над ним поднялось синеватое облачко, закружилось, словно пытаясь вырваться.

— Смотри, — указал я Максиму Николаевичу. — Видишь, как оно сопротивляется? Это значит, чародей всё ещё держит наш след.

Мы вышли во двор, где предварительно был вскопан небольшой участок земли. На этом участке я велел всем оставить оттиски своих босых стоп. Я поливал отваром наши следы на земле, шептал нужные слова. Периодически я чувствовал, как лопаются тонкие нити, в моих ушах стоял треск, словно рвутся струны на гуслях: это рвались следящие нити цыганского чародея. В тот момент я ощутил, как в воздухе сгущается напряжение — будто пропитанное чужой волей.

— Неужели жена дяди заплатила чародею настолько много, что он тратит столько сил на наши поиски и уничтожение? — спросил Максим Николаевич.

— Тут уже вопрос принципа, — ответил я. — Он получил отпор в лесу, получил отпор в трактире «Дубовый лист», и теперь для него это дело чести — кто кого переборет.

День тянулся медленно. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени на двор и улицу. В воздухе повисла гнетущая тишина, казалось, птицы перестали петь, ветер стих, даже далёкий лай собак умолк.

Максим Николаевич нервно ходил по комнате, поглядывая в окно. Ермолай, возничий, сидел у печи, точил нож и хмуро поглядывал на дверь. Охранники прохаживались вокруг дома, то в одном, то в другом окне мы видели их тёмные фигуры.

— Чувствую, что-то не так, — пробормотал Максим Николаевич. — Воздух будто давит.

— Верно, — кивнул я. — Это чародей. Он близко.

В доме становилось всё неуютнее. Тени в углах казались слишком густыми, будто собирались в фигуры. Из погреба доносились странные звуки — то ли мыши скреблись, то ли кто-то шептал неразборчивые слова.

Сумерки сгустились быстро. Мы сидели в доме и глядели на огонь в печи, когда я вдруг ощутил знакомый холодок вдоль позвоночника — тот самый, что был накануне у костра. Воздух стал густым, почти осязаемым. Стены будто сузились, а потолок опустился ниже. Каждый вдох давался с усилием, будто воздух превратился в вязкий кисель.

— Он здесь, — тихо сказал я, поднимаясь.

Максим Николаевич побледнел:

— Уже?

— Да. И он что-то задумал.

Вдруг по подоконнику прошел серый кот — маленький, невзрачный, с тусклой шерстью. Он уселся, уставившись на Максима Николаевича, и его глаза странно мерцали в полумраке, отражая огонь. От его силуэта исходило едва заметное мерцание, словно он был не совсем здесь, не совсем реален. В комнате резко похолодало, дыхание превращалось в пар.

— Какой милый котик, — протянул руку Максим Николаевич, делая шаг к окну.

— Стойте! — крикнул я, бросаясь к нему.

Кот прыгнул — не как обычное животное, а с неестественной скоростью и силой. Его когти нацелились прямо в лицо Максима Николаевича. Я успел оттолкнуть барина в сторону, а сам схватил кочергу и ударил зверя.

Кот взвизгнул — звук не был кошачьим, а скорее человеческим, полным ярости и боли. Он отскочил, зашипел, обнажая слишком длинные клыки, и бросился на меня. Я отмахнулся кочергой, но зверь увернулся с пугающей ловкостью.

— Это не кот! — крикнул я. — Это сам чародей в обличье! Или его проводник!

Я бросил в него горсть соли, которую держал наготове. Соль вспыхнула голубым огнём, и кот замер на мгновение. Этого хватило — я ударил кочергой точно в лоб. Зверь рухнул на пол, дёрнулся и затих.

Но самое страшное началось потом. Тело кота начало меняться — вытягиваться, расти. Шерсть осыпалась, словно пепел, черты лица проступали всё чётче. Кости хрустели и перестраивались с отвратительным звуком, будто кто-то ломал сухие ветки. Через мгновение перед нами лежал худой пожилой мужчина с явными цыганскими чертами: смуглая кожа, чёрные волосы, заострённые скулы, покрытые завитками татуировок. Его глаза были закрыты, но грудь ещё слегка вздымалась. От его тела исходил слабый, пульсирующий свет, словно внутри него билось чужое сердце.

— Чародей… — прошептал я. — Он не смог добраться до нас удалённо, я перекрыл все пути. Видимо, он решил убить вас лично, обрядившись в родового зверя, но переоценил себя…

Мы с Максимом Николаевичем замерли. В ушах стоял странный звон — то ли от удара кочергой, то ли от силы, что витала вокруг.

— Он… мёртв? — дрожащим голосом спросил Максим Николаевич, указывая на неподвижное тело чародея.

— Пока нет, — ответил я, осторожно приближаясь. — Но надолго его не хватит. Я нарушил связь с его источником силы, когда разбил обличье зверя. Теперь он слаб, как новорождённый котёнок.

Я достал небольшой кожаный мешочек с заговорённой солью и аккуратно очертил им круг вокруг тела чародея. Соль зашипела, соприкоснувшись с тёмной энергией, что всё ещё окутывала фигуру.

— Что теперь? — спросил Максим Николаевич. — Мы его… сдадим страже?

— Нет, — покачал я головой. — Обычные люди с ним не справятся. Он слишком опасен. Нужно отправить его туда, откуда он пришёл.

Я начал читать древний заговор — слова лились из меня сами собой, будто их шептали голоса предков. Я видел, как с каждым произнесённым словом тело чародея истончалось и опадало, словно печёное яблоко. Пульсирующий свет внутри него становился всё слабее.

Наконец, тело истаяло полностью, оставив после себя лишь горсть пепла и едва уловимый запах гари.

— Всё? — с надеждой спросил Максим Николаевич.

— На время, — ответил я. — До следующего перерождения...

Я собрал остатки соли и пепла, скатал в шарик, смешав с воском, и бросил в печь, ощущая при этом какую-то горечь и непонятную утрату.

Максим Николаевич подошёл ко мне, положил руку на плечо:

— Спасибо, Василь. Без тебя мы бы…

— Не будем о плохом, — перебил я. — Главное, что мы живы, и, надеюсь, преследование окончено!