Солнышко, которому никто не улыбнулся

В детдоме его звали «Тормозок». Не со зла - так привыкли. Коле было восемь, но он говорил как трёхлетний: отрывисто, мычаще, путая слоги. Он не умел завязывать шнурки, путал право и лево, а когда волновался - начинал раскачиваться вперёд-назад, как маятник.

Каждый месяц в гостиную приводили новых людей. Дети строем выходили встречать гостей. Коля тоже выходил, но не в строй. Он сидел на последнем стуле у стены, теребил край рубашки и смотрел в пол. Воспитательница говорила гостям: «А это Коля, он у нас особенный». «Особенный» звучало как «бесплатный бонус», который никто не заказывал.

Одна пара - молодая, красивая - задержалась у Коли дольше обычного.

- Привет, как тебя зовут? - спросила женщина, наклоняясь.

Коля поднял глаза. Он долго молчал, открывая и закрывая рот, как рыба на берегу. Потом раскачивание усилилось. Он сжал кулаки и выдавил из себя:

- Ко-ко-ко-оля.

Женщина улыбнулась, но как-то сжато, будто у неё заболел зуб. Мужчина потянул её за локоть:

- Пойдём, там мальчик без особенностей есть. Вон тот, с кудряшками.

Коля не понял слов. Но понял всё. Он видел этот уход сто раз. Люди приходили, улыбались, а потом их глаза стекленели, и они переводили взгляд на других детей. Нормальных.

- Пока, Коля, - сказала женщина, уже делая шаг к выходу.

Коля замер. Потом встал со стула - медленно, тяжело, будто ноги налили свинцом. И начал расстёгивать рубашку. Пуговица за пуговицей. Воспитательница ахнула: «Коля, прекрати!» Но он не слушал. Он снял рубашку, потом майку. На его впалой груди, чуть левее сердца, был нарисован фломастером дом. Кривая крыша, квадратное окошко, труба с дымом-закорючкой.

Он рисовал это каждое утро перед завтраком. Дом на себе, потому что бумага кончалась.

- Вот, - сказал Коля, тыча пальцем в рисунок. - Я. До-до-дом. Возьми.

Он смотрел на женщину в упор. В его глазах не было слёз - только та страшная, животная надежда, которая бывает у тех, кого уже ничто не обязывает верить.

Женщина прикусила губу. Мужчина отвернулся к окну.

- Коля, - мягко сказала воспитательница, подходя к нему, - надень майку, солнышко. Не надо так.

- Надо, - вдруг чётко, почти без запинки произнёс Коля. Это «надо» вышло таким ясным, что все в комнате замолчали. - Мне надо.

Он стоял голый по пояс, худой, неуклюжий, с кривым домом на груди. И улыбался. Впервые за этот день. Потому что даже если его не возьмут - он сделал всё. Всё, что мог.

Женщина вышла через минуту. Коля смотрел ей вслед, пока дверь не закрылась. Потом оделся сам - долго, сбиваясь, теребя каждую пуговицу по три раза. Воспитательница хотела помочь, но он отстранил её руку.

- Сам, - сказал он.

И застегнул. Неправильно - сдвинув на одну пуговицу. Но сам.

Вечером Коля лежал на кровати, глядя в потолок. Рядом никто не спал - его койка стояла отдельно, на случай «припадков».

- Ты чего не спишь? - спросил сосед Пашка с соседней кровати.

- Мая, - тихо ответил Коля. - Мая меня… пасатрят.

- Кто - моя?

- Мая мама. Та тётя. Она сама. Она сказала: «Па-па-ка». А я думаю… она вернётся. Я буду ждать. Я умею ждать. Я всё умею. Я не тормоз.

Он повернулся на бок, подтянул колени к животу и закрыл глаза. Под веками рисовался тот же дом - кривая крыша, труба с дымом. И маленькое солнце над ним.

Утром фломастеров в тумбочке не оказалось - воспитатели убрали. Но Колю это не остановило. Он исцарапал свой дом на груди ногтем. Алая полоска. Кривая. Живая.

Он снова ждал. Он всегда ждал. Даже когда никто не обещал вернуться.