Колобок Многопамятный

Расскажи, Гамаюн, птица вещая, как по белому свету катился Колобок Многопамятный, как судьбу свою прежнюю помнил, как от доли лисьей спасался, как учился он мудрости разной, как менял он тактику хитрую, как крепил он дух и тело, как постигал самооборону, как стихосложением дивным хотел зачаровать лисицу рыжую, а нашёл своё спасение не в хитрости, не в силе, не в песнях складных, а в тропинке малой, что в сторону от дороги уходила.
Отвечала Гамаюн, птица вещая:
— Ничего не скрою, что ведаю.
Широка широта земная, высока высота поднебесная, далеко лежат дороги пыльные, да ещё дальше уходят тропинки неприметные. Есть дороги широкие, накатанные, где всякий камешек знаком, где каждый куст давно уже знает, кто мимо покатится, где за поворотом сидит заяц серый, за ёлкою волк зубастый, под сосною медведь косолапый, а у самой дальней опушки ждёт рыжая хитрица, сладкоголосая лисица.
И была на той земле избушка старая, низкая, тёплая, с печью белой, с лавкою скрипучей, с окном малым, на дорогу смотрящим. Жили в той избушке дед старый да бабка старая. Не богато жили, не широко, но печь топили, крошки берегли, муку по сусекам скребли, по амбару мели, по ларю собирали. И вот однажды, да не однажды, а много раз, больше, чем листьев на осенней берёзе, больше, чем искр в печной золе, скребла бабка по сусекам, мела по амбару, собирала муку белую, замешивала тесто крутое, пекла Колобка румяного.
Но не простой то был Колобок. Румян он был снаружи, мягок внутри, круглолиц, душист, маслом помазан, на окошке стужён, а в памяти его лежали жизни прежние. Помнил он печь горячую, помнил ладони бабкины, помнил, как лежал на окне и глядел на дорогу. Помнил, как прыгал с подоконника, как катился по завалинке, как уходил на широкий путь. Помнил зайца серого, волка зубастого, медведя косолапого, лисицу ласковую. Помнил и песню свою прежнюю, хвастливую, звонкую, глупую.
«Я от дедушки ушёл,
Я от бабушки ушёл,
От тебя, заяц, подавно уйду».
Помнил он и то, чем всякая песня заканчивалась. Не славою великой, не победой честной, не пиром за столами дубовыми, а лисьим носом, лисьими глазами, лисьим голосом медовым. Сядет рыжая под кустом, ушами поведёт, хвостом пушистым укроется, слово ласковое скажет, другое мягкое добавит, третьим прямо в сердце попадёт. А он, Колобок, сколько бы умён ни был каждый раз, всё равно ближе катился, выше садился, громче пел, пока не исчезал в пасти лисьей, как малое солнце за рыжим горизонтом.
И всякий раз снова начиналось. Снова печь, снова жар, снова бабкины руки, снова дедова радость, снова окно, снова дорога, снова память, тяжёлая, как жернов, и круглая, как сам Колобок. И лежал он на окне, румяный с виду, а внутри думы думал невесёлые.
В первое перерождение сказал он себе: «Не стану я больше хвастаться. Хвастовство погубило меня. Выйду на дорогу тихо, покачусь смирно, никому песни не стану петь».
И покатился он по дороге широкой. Встретил его заяц серый, ушами повёл, носом пошевелил и воскликнул:
— Колобок, Колобок, я тебя съем!
А Колобок ему тихим голосом ответил:
— Не ешь меня, заяц серый. Я нынче не хвастун, я нынче странник осторожный.
Заяц удивился, почесал лапой за ухом, да всё равно зубами щёлкнул. Пришлось Колобку катиться быстрее. От зайца ушёл он, от волка ушёл он, от медведя ушёл он. А у дальней опушки сидела лиса. Сидела тихо, будто ждала не добычу, а старого знакомого.
— Здравствуй, Колобок. Что-то ты нынче без песни. Не заболел ли? Не устал ли? Не утратил ли радости своей круглой?
И стало Колобку обидно. Не от голода лисьего, а от того, что будто бы радость его кто-то под сомнение взял. И запел он, сначала тихо, потом звонче, потом совсем как прежде. И снова кончилось всё лисьей пастью.
Во второе перерождение сказал он себе: «Не молчание нужно, а сила. Слабого всякий съесть хочет. Стану я крепок, стану я ловок, стану я воином круглым».
И стал он тренироваться на окне. Катался вправо, катался влево, с подоконника на лавку прыгал, с лавки на пол скатывался, от кочерги уворачивался, о веник удар держал. Научился он быстро уходить вбок, резко подпрыгивать, боком катиться, с разбегу подскакивать. И вот спрыгнул он с окна, пошёл по старой дороге, уверенный в себе, как богатырь перед боем.
Заяц кинулся, Колобок увернулся. Волк пасть разинул, Колобок под корень юркнул. Медведь лапой махнул, Колобок по лапе его, как по горке, прокатился и дальше ушёл. И возгордился он своей ловкостью.
А у дальней опушки лиса сидела. Сидела, будто и не ждала, а просто любовалась тёплым вечером.
— Ах ты, Колобок, какой же ты стал удалой. Не Колобок, а круглый витязь. Наверное, и песня у тебя теперь другая, не прежняя, а боевая?
И тут сердце Колобка дрогнуло. Не мог он не показать, чему научился. Подпрыгнул он, повернулся, покатился кругом, запел новую песню, с выкрутасами, с прихлопами, с перекатами. А лиса слушала, слушала, хвалила, хвалила, да и попросила:
— Сядь поближе, витязь румяный. Старые уши мои не слышат такого искусства.
И снова кончилось всё, как прежде.
В третье перерождение сказал Колобок: «Сила не спасла. Нужна мудрость словесная. Лисица меня лестью берёт, так я сам стану мастером речи. Буду говорить складно, хитро, глубоко. Никто меня словом не обойдёт».
И стал он учиться стихосложению. Лежал на окне и слагал строки. Слушал, как ветер шевелит ставню, как печь потрескивает, как дед кряхтит, как бабка посудой звякает. Подбирал рифмы к слову «дорога», к слову «тревога», к слову «свобода», к слову «съедят». Последнее слово рифмовалось плохо, но звучало честно.
И когда покатился он по дороге, был уже не прежний простак, а почти певец, почти мудрец, почти придворный стихотворец без двора. Зайцу он прочёл басню о непостоянстве аппетита. Волку произнёс речь о пользе воздержания. Медведю спел оду о тяжести лапы и лёгкости души. Все они заслушались, зазевались, и Колобок от них укатился.
У дальней опушки лиса подняла глаза и сказала:
— Ох, Колобок, слышала я, нынче ты поэт. А я с утра горюю, нет в лесу настоящего слова. Все шуршат, рычат, каркают, а чтобы красиво, чтобы душа развернулась, того нет. Спой же мне, румяный, не ради себя, ради искусства.
И Колобок подумал: «Искусство выше страха. Нельзя же лишать мир поэзии только потому, что одна лисица когда-то кого-то съела».
И запел. Сначала на расстоянии. Потом, чтобы лучше звучало, подъехал к пеньку. Потом, чтобы лиса слышала каждую рифму, поднялся на пенёк. Потом, чтобы голос шёл прямо в мир, сел ей на нос. И снова мир оборвался рыжим.
В четвёртое перерождение он сказал: «Не пойду».
И остался на окне.
Лежит Колобок на окошке, стынет, смотрит на дорогу. Дорога зовёт, лес шумит, солнце ходит по стене золотым пятном. Заяц где-то прыгает, волк где-то рыщет, медведь где-то ворчит, лиса где-то хвостом следы метёт. А Колобок лежит и думает: «Вот она, победа. Не вышел, значит, не съедят. Не покатился, значит, судьбу обманул. Не дошёл до лисы, значит, лиса осталась голодной».
Но к вечеру пришёл дед. Посмотрел на Колобка, усом шевельнул.
— Что это он всё лежит? Остынет вовсе.
Пришла бабка. Посмотрела на Колобка, рукой потрогала.
— А и правда, хорош. Румяный. Самое время к чаю.
И съели его дед да бабка.
Так узнал Колобок, что судьба умеет найти не только на дороге, но и на подоконнике. И это знание было горше лисьей пасти, потому что лиса хотя бы пела перед концом, а дед с бабкой только чай налили.
И снова началось.
Снова печь, снова жар, снова мука из сусеков, снова бабкины руки, снова окно, снова память всех прежних жизней. Лежал Колобок на подоконнике, румяный, душистый, а внутри его была такая усталость, какой не знает ни тесто, ни камень, ни старый лапоть у двери.
Долго лежал он и ничего уже не придумывал. Не думал больше, как обмануть зайца. Не строил планов против волка. Не вспоминал приёмов против медведя. Не подбирал рифм для лисицы. Не решал, уходить или остаться. Всё казалось ему одинаковым: покатишься, съедят; не покатишься, съедят; споёшь, съедят; промолчишь, съедят; станешь воином, съедят; станешь поэтом, съедят; станешь осторожным, съедят.
И вот спрыгнул он с окна, не весело, не гордо, не хитро, а печально. Спрыгнул и покатился. Не потому, что верил в победу, а потому, что лежать больше не мог. Торопиться было некуда. Всё равно съедят.
Покатился он по завалинке, спустился к дороге, и тут вдруг остановился. Не от страха остановился, не от плана тайного, не от засады. А от удивления.
Вокруг был мир.
Не дорога только, по которой надо бежать от зайца к волку, от волка к медведю, от медведя к лисе. Не страшная цепочка встреч, не старая тропа к неминуемой пасти, а мир широкий, светлый, живой.
Над ним синело небо, глубокое, как колодец, полный света. По небу плыли облака, не спеша, без всякой охоты на Колобка. У дороги цвели цветы, маленькие, жёлтые, синие, белые, и каждый держал на себе каплю росы, будто крошечное солнце. В траве шевелились букашки, занятые своими великими букашечьими делами. Берёзы стояли тонкие, светлые, и листья их дрожали так нежно, будто кто-то тихо перебирал зелёные струны.
Колобок смотрел и не понимал, как же он раньше этого не видел. Сколько раз он катился этой дорогой. Сколько раз спешил. Сколько раз считал врагов, повороты, расстояние до лисы. Сколько раз думал только о конце, который ждёт впереди. А лес в это время шумел. Цветы цвели. Небо синело. Птицы перелетали с ветки на ветку. Солнце ложилось на мох золотыми пятнами. И всё это было рядом, совсем рядом, но он катился мимо, потому что боялся быть съеденным и оттого уже наполовину был съеден страхом.
И покатился он дальше, но теперь не так, как прежде. Не бежал, не хвастался, не репетировал песню, не сжимался внутри круглой своей душой. Катился и смотрел. Вот корень старый, похожий на лапу лесного духа. Вот паутинка между двумя травинками, тонкая, светлая, будто мост для утреннего луча. Вот муравей тащит хвоинку, в десять раз больше себя, и не жалуется на судьбу. Вот тень от птицы быстро прошла по земле, как письмо с неба. Вот ветер повернул листья одной стороной, и весь куст стал серебряным.
Катится Колобок, а сердце его, если можно так сказать про сердце Колобка, постепенно теплеет. Не потому, что опасность исчезла. Нет, заяц всё ещё мог выскочить. Волк всё ещё мог зарычать. Медведь всё ещё мог поднять лапу. Лиса всё ещё могла ждать на дальней опушке. Но между ним и той опушкой вдруг оказалась жизнь. Не пустое ожидание конца, а столько всего, что не хватит ни песни, ни памяти, ни круглого тела, чтобы вместить.
И вот увидел он зайца.
Заяц сидел у куста и жевал траву. Увидел Колобка, уши поднял, глаза округлил.
— Колобок, Колобок, я тебя съем!
А Колобок посмотрел на него спокойно и сказал:
— Можешь попробовать, заяц серый. Только погляди прежде, как на твоём ухе солнечный зайчик лежит.
Заяц замер. Никто ещё в жизни не говорил ему про солнце на ухе. Все или убегали, или пугали, или пели. А тут он скосил глаза, попытался увидеть собственное ухо, завертелся на месте, запутался в лапах и упал в траву.
Колобок тихонько покатился дальше. Не с победной песней, а с улыбкой.
Встретил его волк. Серый, сухой, голодный, с глазами, в которых много ночей и мало добрых слов.
— Колобок, Колобок, я тебя съем!
А Колобок сказал:
— Может, и съешь. Только послушай, как в соснах ветер гудит. Он ведь почти как вой, только не от голода.
Волк поднял голову. Ветер действительно гудел в соснах. Длинно, низко, протяжно. И было в том звуке что-то такое, что волк вдруг вспомнил, как был маленьким волчонком и лежал у тёплого боку матери, а лес тогда казался не местом для охоты, а домом.
Пока волк слушал ветер, Колобок покатился дальше.
Вышел к нему медведь. Большой, бурый, тяжёлый, мохнатый, как сама чаща.
— Колобок, Колобок, я тебя съем!
А Колобок не стал спорить. Он только сказал:
— Медведь, а ты замечал, что мёд пахнет летом даже зимой?
Медведь нахмурился. Потом втянул воздух. Потом задумался. Слово «мёд» было для него важнее всяких философий. Он сел на землю и стал вспоминать дупло, пчёл, липовый цвет, тёплый день, золотую липкость на лапе. И пока он вспоминал, Колобок покатился дальше.
Дорога шла к опушке, но теперь она уже не казалась единственной. По сторонам от неё тянулись тропинки. Одни широкие, укатанные звериными лапами. Другие узкие, едва видные, будто трава сама ещё не решила, пускать ли путника. Третьи уходили в тень, четвёртые к свету, пятые в овраг, шестые к ручью. Раньше Колобок их не замечал. Раньше вся дорога была для него стрелой, направленной в лисью пасть. А теперь оказалось, что мир устроен не стрелой, а узором.
Остановился Колобок на развилке. Впереди, за дальней опушкой, наверное, сидела лиса. Рыжая, терпеливая, прекрасная в своей опасности. Может быть, она уже приготовила свой ласковый голос. Может быть, уже придумала новую похвалу. Может быть, знала все его прежние хитрости и ждала, когда он, как всегда, прикатится к ней по прямой.
Но рядом, влево, уходила узенькая тропинка. Почти незаметная. Между папоротников, через мягкий мох, под низкими ветками. Никакого обещания спасения на ней не было. Никакой таблички: «сюда катись, Колобок, тут тебя не съедят». Никакой гарантии, никакой карты, никакой песни.
Только свет на листьях. И запах влажной земли. И крошечные синие цветы у самого края.
Колобок посмотрел на широкую дорогу, потом на тропинку. И вдруг понял: он всю свою долгую круглую жизнь пытался выиграть у конца, но ни разу не пробовал свернуть к тому, что живое.
И свернул.
Тропинка была трудная. Не для круглых создана. Там были корни, ямки, камешки, мокрые листья. Колобок то застревал, то подпрыгивал, то скатывался вбок, то отдыхал под лопухом. Но странное дело: ему было не страшно. Непривычно было, неровно было, иногда смешно, иногда больно, но не страшно так, как прежде. Потому что прежде он катился туда, где всё знал заранее. А теперь каждый поворот был новым.
Увидел он ручей. Не великий, не широкий, а быстрый, прозрачный, говорливый. Ручей бежал по камешкам и всё время смеялся, будто знал какую-то тайну, но рассказывал её только тем, кто не торопится. Колобок наклонился к воде и увидел своё отражение. Круглое, румяное, немного пыльное, с глазами усталыми и удивлёнными.
Ручей спросил:
— Кто ты?
Колобок хотел ответить по-старому: «Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл». Но остановился. Это ведь было не имя, а отчёт о побеге.
И сказал он:
— Я тот, кто много раз катился одной дорогой.
Ручей засмеялся по камням и ответил:
— Тогда катись другой.
И Колобок покатился.
Долго ли, коротко ли катился он по тропинке лесной, через папоротники, через тень, через солнечные поляны, через запах грибов, через птичьи голоса. Видел он белку, которая не хотела его есть, потому что была занята орехом. Видел ежа, который сказал:
— Всякий путь колется, если катиться не глядя.
Видел старую сову, которая днём спала и потому ничего мудрого не сказала, но выглядела так, будто могла бы, если бы захотела. Видел грибы под берёзой, похожие на маленьких молчаливых старцев. Видел, как вечерний свет медленно меняет лес: зелёное становится золотым, золотое медным, медное синим.
И к вечеру тропинка вывела его к морю.
Не к луже, не к речке, не к пруду за деревней, а к морю широкому, глубокому, живому. Лежало оно перед ним огромное, дышало волнами, сияло последним светом. Солнце опускалось к горизонту, большое, красное, спокойное. Небо горело розовым, золотым, лиловым. Облака стояли в вышине, как острова для тех, кто умеет летать. Волны накатывали на берег и отступали, будто море разговаривало само с собой на древнем языке.
Колобок замер.
Он прожил множество жизней и ни разу не видел заката. Ни одного. Всё бежал, всё спасался, всё сочинял, всё спорил, всё готовился к встрече с лисой, всё пытался обхитрить конец. А солнце каждый вечер уходило за край земли так красиво, будто весь мир на мгновение становился золотой печью, где выпекается новый день.
И сидел Колобок на тёплом камне у моря. Не на лисьем носу, не на окне, не на дороге, а на камне, который никого не уговаривал и никуда не торопил. Сидел и смотрел, как солнце касается воды, как огненная дорожка тянется к самому берегу, как чайки кричат в вышине, как вечер приходит не концом, а мягким покрывалом.
И подумал Колобок: «Может быть, меня всё равно когда-нибудь съедят. Может быть, лиса найдёт меня завтра. Может быть, дед с бабкой испекут нового. Может быть, дорога снова позовёт. Может быть, судьба всё ещё где-то ждёт за кустом, рыжая и терпеливая. Но сегодня я видел море. Сегодня я видел закат. Сегодня я свернул».
И впервые за все свои многие жизни он не стал петь о том, от кого ушёл. Он тихо запел о том, к чему пришёл. Не громко, не хвастливо, не для зайца, не для волка, не для медведя, не для лисы. Для моря, для неба, для тропинки, для цветов, для того круглого маленького существа, которое столько раз умирало от страха перед концом и только теперь заметило начало.
«Катилось солнце за синий край,
Горела вода золотая.
Не всякий путь приводит туда,
Где пасть тебя ждёт чужая.
Есть тропка мала, есть лесная тень,
Есть мох под боком усталым.
И если конец ожидает нас,
То жить до него немало».
И слушало море песню Колобка. И лес за спиной слушал. И первая звезда над ним зажглась, тихая, ясная, будто маленькое окошко в небе. А где-то далеко, на старой дороге, лиса подняла голову и насторожилась. Ждала она знакомого голоса, знакомой песенки, знакомого круглого глупца.
Но голос пришёл с другой стороны. Не с дороги. С берега моря. И лиса впервые за множество Колобковых жизней не поняла, куда ей идти.
А Колобок смотрел на закат и улыбался. Потому что в тот вечер он не победил судьбу, не одолел смерть, не стал бессмертным и не нашёл заклинания против лисьих зубов. Он сделал малое, но великое дело: перестал катиться только к концу и впервые покатился по миру.
Вот и вся правда, что ведаю. Не всякая дорога дана для побега. Иная дана для прозрения. Не всякая тропинка обещает спасение. Иная просто выводит к морю. А кто хоть раз увидел свой первый закат, тот уже прожил не зря, даже если сделан из теста, даже если румян, даже если где-то в лесу его всё ещё ждёт лиса.