Банка

БАНКА

Алексей Николаевич Апухтин:
«Он украл какую-то шубу, или что-то в этом роде… — Вы ошибаетесь, графиня; Сергеев ничего не украл, а напротив того: у него украли шубу. — Ну, это совершенно всё равно, он ли украл или у него украли… Главное то, что он был замешан в гадком деле…»

Мама Пётра Анатольевича долго не могла попасть в рукав.

Он держал пальто раскрытым, чуть наклонившись вперёд, и терпеливо ждал, пока мать сообразит, куда просовывать руку. Анна Исааковна сначала пыталась сунуть ладонь в подкладку, потом остановилась, посмотрела на него с лёгким удивлением и тихо рассмеялась.

— Не туда, — сказала она сама себе, как будто поправляя чужую женщину.

Пётр не ответил. Он лишь перехватил ткань, направил её локоть, аккуратно, почти не касаясь, и наконец рука вошла куда нужно. С другой стороны получилось быстрее, но всё равно неловко: она попала пальцами в манжету, но запуталась в подкладке и на секунду остановилась, будто забыла, что делает.

— Мы куда? — спросила она, уже стоя в пальто.

— К врачу, мама. Я же говорил.

— К какому врачу?

Он застегнул верхнюю пуговицу. Та не сразу нашла петлю.

— На осмотр.

— А, — сказала она. — Ну, надо, значит, надо.

Она не спорила. Она вообще почти никогда не спорила.

В лифте Анна Исааковна держалась не за поручень, а за его локоть — крепко, с неожиданной силой. Пальцы её впивались сквозь ткань пиджака, и Пётр несколько раз пытался чуть ослабить хватку, но она каждый раз возвращалась обратно, словно теряя равновесие, хотя опасности такой на самом деле не было.

На улице она шла медленно, осторожно ставя ноги, как будто проверяя асфальт перед каждым шагом. Пётр сначала подстраивался, потом чуть ускорялся, потом снова сбавлял. Эта разница в темпе раздражала его больше, чем сама медлительность — постоянная необходимость подстраиваться.

— Холодно, — сказала она вдруг.

— Не холодно, мама.

— Нет, холодно.

Он не стал спорить, только поправил воротник.

В клинике было тепло и пахло чем-то сухим — бумагой, пылью и слабым запахом антисептика. У входа стояли пластиковые стулья, на которых уже сидели люди: мужчина с перевязанной рукой, женщина с сумкой на коленях, пожилая пара, молчаливо глядящая в одну точку.

Анна Исааковна сразу направилась к кулеру.

— Мама, не надо, — тихо сказал Пётр.

Но она уже нажала на рычаг. Вода полилась слишком быстро, стакан наполнился до краёв, и она остановилась только тогда, когда жидкость перелилась через край и потекла по её пальцам.

— Ой, — сказала она с лёгким смущением и засмеялась.

Пётр взял стакан, поставил его на столик, вытер её руки платком. Он делал это быстро, без резких движений, но внутри уже появилось то самое напряжение — тонкое, едва заметное, как дрожь под кожей.

Они сели.

Он взял журнал со стола, открыл на середине. Там была реклама каких-то витаминов и статья про здоровье суставов. Он прочитал несколько строк, но смысл не удержался. Он перевернул страницу, потом ещё одну, потом просто держал журнал раскрытым, не глядя.

Анна Исааковна наклонилась к нему.

— Мы куда пришли?

Он закрыл журнал.

— К врачу, мама.

— К какому?

Он на секунду задержал взгляд на её лице. Глаза были ясные, почти светлые, и в них не было ни тревоги, ни беспокойства — только спокойное ожидание ответа.

— Просто осмотр, — сказал он.

— А, — она кивнула. — Ну, хорошо.

Когда их позвали, Пётр помог ей подняться. Она встала не сразу, сначала опёрлась на подлокотник, потом на его руку.

Кабинет был просторный, но заставленный. Шкафы с папками, стол, покрытый зелёным сукном, настольная лампа, старый телефон. На стене — дипломы в рамках, слегка перекошенные.

За столом сидел Лев Маркович Блюменфельд.

Он поднял глаза, когда они вошли, и сразу же встал. Движение было неторопливым, почти тяжёлым, но точным.

— Проходите, проходите, — сказал он мягко. — Анна Исааковна, если не ошибаюсь?

— Я? — она улыбнулась. — Да, я.

— Очень приятно.

Он подвинул ей стул, помог сесть. Пётр остался стоять, потом сел напротив.

— Ну что ж, — сказал Блюменфельд, складывая руки на столе. — Поговорим немного.

Разговор начался спокойно. Он спрашивал простые вещи: сколько ей лет, где она живёт, как зовут сына.

— Сын у меня хороший, — сказала Анна Исааковна. — Очень хороший. Заботится.

Пётр отвёл взгляд.

— А вы довольны своей жизнью? — спросил профессор.

Она удивилась вопросу, как будто он был слишком общим.

— А что мне быть недовольной? — сказала она. — Всё было… как надо. И сейчас… тоже.

Она на секунду задумалась, потом добавила:

— Грех жаловаться.

Она путала даты. Называла год, который не совпадал. Не могла вспомнить название улицы. Останавливалась посреди фразы, искала слово, иногда находила не то.

Но при этом говорила спокойно, без раздражения к себе. Не пыталась «исправиться». Просто переходила к следующей мысли.

— А вы не волнуетесь? — спросил Блюменфельд.

— О чём?

— Ну, о здоровье, например.

— А что о нём волноваться, — сказала она. — Как Бог даст.

Она улыбнулась.

Пётр заметил, что она улыбается часто — не в ответ на что-то конкретное, а как будто сама по себе.

Через некоторое время профессор повернулся к Петру.

— Пётр Анатольевич, вы не возражаете, если я поговорю с вашей мамой наедине?

— Конечно, — сказал он сразу.

Он встал, помог матери снять пальто, повесил его на спинку стула, потом вышел.

Дверь закрылась тихо.

В коридоре было всё так же: те же стулья, те же люди. Мужчина с перевязанной рукой теперь смотрел в телефон. Женщина с сумкой что-то искала внутри, перекладывая вещи.

Пётр сел.

Он положил руки на колени, потом сцепил их, потом снова разжал. Он смотрел на часы на стене, но не запоминал время. Минуты тянулись неравномерно — то быстро, то медленно.

Из-за двери не доносилось ни звука.

Он поймал себя на том, что прислушивается, и тут же перестал.

Мыслей было много, но ни одна не держалась. Они появлялись и исчезали, не складываясь во что-то связное.

Когда дверь открылась, он встал слишком быстро.

— Проходите, — сказал Блюменфельд.

Анна Исааковна сидела так же, как и раньше, только пальто лежало у неё на коленях. Она посмотрела на сына и кивнула, как будто всё прошло как надо.

Пётр сел.

Профессор некоторое время молчал, потом сказал:

— Пётр Анатольевич, у вашей мамы имеются признаки деменции.

Он произнёс это без нажима, почти буднично.

— Процесс, к сожалению, носит необратимый характер.

Пётр кивнул. Он ожидал этих слов, но всё равно почувствовал, как что-то внутри ёкнуло и  чуть опустилось.

Блюменфельд сделал паузу.

— При этом, — добавил он, чуть мягче, — ваша мама находится в состоянии, я бы сказал… глубокой внутренней удовлетворённости.

Он не посмотрел на Анну Исааковну, когда говорил это, но Пётр всё равно повернулся к ней. Она сидела спокойно, глядя куда-то в сторону, и чуть улыбалась.

— Она… счастлива, — сказал профессор.

Слово прозвучало тихо, без акцента.

Пётр не ответил.

В кабинете стало немного тише, как будто звук слегка приглушили.

Блюменфельд наклонил голову и посмотрел прямо на Петра.

— Скажите, голубчик, — произнёс он мягко, — а что в этой ситуации беспокоит вас лично?

Пётр открыл рот, чтобы ответить.

— Понимаете… — сказал он.

И замолчал.

Глава 2. Разговор
— Понимаете… — сказал Пётр и остановился.
Слово повисло, как неудачно начатая фраза, и он сразу почувствовал, что не может продолжить тем же тоном. Нужно было либо говорить по-настоящему, либо замолчать.
Блюменфельд не помогал. Он сидел чуть откинувшись, сложив руки, и смотрел спокойно, без подталкивания.
— Мы… живём вдвоём, — наконец сказал Пётр. — Больше никого нет.
Он услышал, как это прозвучало — правильно, аккуратно, как в анкете.
— У меня нет возможности… — он чуть запнулся, — нанять постоянную помощь. И устроить её… тоже некуда.
Профессор кивнул, как будто это было не новостью.
— И становится… — Пётр поискал слово, — сложнее.
Он снова остановился. Казалось, что всё сказано, и на этом можно закончить. Но Блюменфельд молчал, и это молчание не давало уйти и замолчать.
— Дело не только в этом, — сказал Пётр тише.
Он посмотрел на свои руки.
— Я… вижу это всё.
Пауза.
— Крошки… на губах, — сказал он, почти не повышая голоса. — Она ест и не замечает. Я говорю — она кивает, и через минуту всё то же самое.
Он сделал короткий вдох.
— Она… роняет вещи. Стоит иногда посреди кухни и… — он замолчал, потом всё-таки договорил, — не понимает, что дальше делать.
Блюменфельд слегка наклонил голову, но не перебил.
— И… — Пётр провёл рукой по лицу, — неловкость какая-то… постоянная. Как будто всё время рядом что-то… неправильное.
Он поморщился, будто это слово его самого не устроило.
— Она… — он замолчал, потом сказал быстрее, почти одним выдохом, — она плохо за собой ухаживает.
Тишина.
— Я понимаю, — сразу добавил он, — я всё понимаю. Это болезнь. Я это понимаю.
Он посмотрел на профессора, как будто проверяя, слышит ли тот.
Блюменфельд не кивнул, просто смотрел.
— Но это… — Пётр не находил формулировки, — это иногда…
Он замолчал и отвернулся к окну.
— Раздражает? — спокойно подсказал профессор.
Пётр коротко кивнул.
— Да.
Пауза.
— Иногда не просто раздражает, — сказал он, не поворачиваясь. — Иногда это… — он с усилием произнёс, — вызывает… что-то вроде… ненависти.
Он сразу опустил глаза.
— На секунду. На мгновение. Я понимаю это. И тут же… — он сжал руки, — тут же себя за это…
Он не договорил. Слово «проклинаю» так и не прозвучало, но было ясно.
В кабинете стало тихо.
— Я же понимаю, — сказал он уже почти шёпотом. — Это мама. Она… всю жизнь… — он запнулся, — она меня… учила, тянула, гордилась.
Он сделал паузу, как будто наткнулся на что-то внутри.
— И вот это всё… — он чуть развёл руками, — это… неправильно.
Последнее слово прозвучало беспомощно.
Блюменфельд некоторое время молчал. Потом медленно отодвинул стул, достал из ящика стола тонкую пахитоску, аккуратно постучал ею о край пепельницы и закурил.
Дым поднялся почти незаметно, тонкой струйкой.
— Пётр Анатольевич, — сказал он, глядя в сторону окна, — то, что вы описываете, в целом укладывается в картину.
Он повернулся обратно.
— И со стороны вашей мамы, и со стороны вашей.
Пётр чуть напрягся, но ничего не сказал.
— Если говорить строго, — продолжил профессор, — деменция — это не только нарушение памяти. Это изменение целого комплекса функций: контроля, последовательности действий, критики к себе.
Он говорил медленно, без нажима, как будто объяснял давно известную вещь.
— Человек перестаёт удерживать бытовые навыки в прежнем виде. То, что раньше было автоматическим, распадается на отдельные, плохо связанные куски.
Пётр слушал, не перебивая.
— Поэтому, — продолжил Блюменфельд, — в классическом подходе мы стараемся не «исправить» человека, а адаптировать среду.
Он слегка поднял руку, как будто отмечая пункты.
— Упростить быт. Убрать лишние раздражители. Сделать действия максимально короткими и понятными.
— Да, — тихо сказал Пётр, — я… стараюсь.
— Режим, — добавил профессор. — Повторяемость. Одни и те же действия в одно и то же время.
— Да.
— Не спорить, — сказал Блюменфельд. — Не доказывать. Переключать.
Пётр чуть усмехнулся, но без радости.
— Это трудно.
— Разумеется, — спокойно ответил профессор. — Это всегда трудно.
Он сделал небольшую паузу.
— И второе, — продолжил он, — это ваша часть.
Он посмотрел прямо на Петра.
— Нагрузка на человека, который ухаживает, часто оказывается выше, чем он рассчитывал. И дольше.
Пётр кивнул.
— Здесь есть вполне стандартные рекомендации, — сказал Блюменфельд. — Периодическая разгрузка, помощь извне, хотя бы частичная. Психотерапия. В некоторых случаях — медикаментозная поддержка.
Он сказал это без оттенка предложения, а как перечисление.
— Я понимаю, — сказал Пётр. — Но… это не совсем…
Он не договорил.
— Да, — кивнул профессор. — Не всегда реализуемо в чистом виде.
Они замолчали.
Дым от пахитоски медленно растворялся в воздухе.
— Вы всё это понимаете, — сказал Блюменфельд наконец. — И даже применяете в той мере, в какой можете.
Пётр не ответил, но взгляд его чуть смягчился, он расслабился.
— И тем не менее, — добавил профессор, — остаётся то, о чём вы сказали.
Он слегка постучал пальцем по пепельнице.
— Раздражение. Отвращение. Вина.
Слова прозвучали ровно, без оценки.
Пётр кивнул.
— Вот здесь, — сказал Блюменфельд, — стандартные рекомендации работают хуже.
Он чуть прищурился, глядя на Петра, как будто проверяя, готов ли тот слушать дальше.
— Потому что речь идёт не о поведении вашей мамы, — продолжил он, — а о вашем восприятии.
Пауза.
— И его нужно… — он поискал слово, — перестроить.
Пётр чуть нахмурился.
— Каким образом? — спросил он.
Блюменфельд не ответил сразу. Он затянулся, выдохнул дым, потом аккуратно положил пахитоску на край пепельницы.
— Есть один… — сказал он, — довольно старый приём.
Он произнёс это без интонации, как будто речь шла о чём-то техническом.
— Его в своё время использовали… — он на секунду задумался, — немецкие психиатры. Еврейские, если быть точным.
Пётр посмотрел на него внимательнее.
— Приём странный, — добавил профессор спокойно. — Но иногда… работает.
Пауза.
— Вы должны… — он чуть наклонился вперёд, — посадить вашу маму в банку.
Слова прозвучали настолько ровно, что сначала не вызвали реакции.
Пётр моргнул.
— Простите? — сказал он.
— В банку, — повторил Блюменфельд тем же тоном.
Пауза затянулась.
— Я не совсем понимаю, — сказал Пётр.
— Это метафора, разумеется, — уточнил профессор. — Метафизическая операция, если угодно.
Пётр всё ещё смотрел на него, не понимая.
— Представьте себе, — продолжил Блюменфельд, — обычную трёхлитровую стеклянную банку.
Он сделал рукой небольшой жест, как будто очерчивая форму.
— И мысленно… поместите туда вашу маму.
— Это невозможно, — сразу сказал Пётр.
— Физически — да, — спокойно согласился профессор. — Но речь не о физике.
Пётр чуть сдвинулся на стуле.
— Она у меня… — он замялся, — крупная женщина.
Блюменфельд кивнул.
— Я понимаю.
— Это… — Пётр покачал головой, — это не представляется… . возможным.
— Сразу — нет, — сказал профессор. — Это делается постепенно.
Он говорил так, как будто описывал упражнение.
— Не целиком. Частями. Вы начинаете… скажем, с ноги.
Пётр невольно поморщился.
— Это звучит… — он не договорил.
— Непривычно, — закончил за него Блюменфельд.
Пауза.
— Смысл в том, — продолжил он, — что вы создаёте границу.
Он слегка постучал пальцем по столу.
— Прозрачную, но ощутимую.
— Между чем и чем? — спросил Пётр.
— Между вами и тем, что вас разрушает, — ответил профессор.
Он сказал это без пафоса, почти буднично.
Пётр отвёл взгляд.
— И что это даёт? — спросил он после паузы.
— Снижение вовлечённости, — ответил Блюменфельд. — Возможность видеть, но не… — он поискал слово, — не реагировать автоматически. Не реагировать эмоционально.
Он сделал небольшую паузу.
— Вы не перестаёте заботиться, — добавил он. — Но перестаёте… проживать каждую деталь.
Пётр молчал.
— Это не единственный способ, — сказал профессор. — И не обязательный.
Он взял пахитоску, затушил её.
— Но в вашей ситуации… — он чуть наклонил голову, — возможно, стоит попробовать.
Пауза.
Пётр посмотрел на свои руки.
— Я не уверен, что смогу, — сказал он.
— Это не вопрос «смогу — не смогу», — спокойно ответил Блюменфельд. — Это вопрос попытки.
Он чуть улыбнулся, но без иронии.
— Иногда странные вещи оказываются… рабочими.
Пётр встал.
— Спасибо, — сказал он.
Это прозвучало вежливо, но без убеждённости.
Он помог матери надеть пальто. Она опять не сразу попала в рукав, но в этот раз он сделал это быстрее, почти автоматически.
— Всё? — спросила она.
— Всё, мама.
Они вышли в коридор.
Пётр шёл молча. Он почти сразу почувствовал, что не верит в сказанное. Слово «банка» казалось ему нелепым, чужим, как будто из другого разговора.
Но при этом он поймал себя на том, что может воспроизвести всё дословно: и «трёхлитровую», и «частями», и даже жест руки, которым профессор очертил форму.
Это немного раздражало.
На улице Анна Исааковна взяла его под локоть.
— Мы куда сейчас? — спросила она.
Пётр на секунду задумался.
— Домой, — сказал он.
— А, — кивнула она. — Домой — хорошо.
Он кивнул, не глядя на неё.
Слово «банка» всплыло ещё раз — неожиданно, без причины.
Он попытался от него отмахнуться.
Не получилось.

Глава 3. Дома
Они вернулись ближе к вечеру.
В квартире было так же, как утром. Тот же запах — слабый, смешанный из еды, старых вещей и чего-то трудноуловимого, что Пётр уже перестал различать, но чувствовал , как фон.
Анна Исааковна сразу прошла на кухню.
— Ты будешь? — спросила она, открывая холодильник.
— Нет, мама.
Она достала тарелку, поставила на стол, потом остановилась, глядя на неё, как будто не совсем понимая, что дальше.
Пётр стоял в дверях.
— Хлеб, — сказал он.
— А, — кивнула она.
Он подошёл, открыл шкаф, достал хлебницу. Она взяла кусок, положила на тарелку, потом долго искала нож, хотя тот лежал рядом.
Он не стал подсказывать.
Она ела медленно, неровно. Крошки сыпались на стол, на колени, оставались на губах. Она не замечала. Пётр смотрел, потом отвёл взгляд, потом снова посмотрел.
— Вкусный, — сказала она.
— Да.
— Ты покупал?
— Я.
Она кивнула, как будто это что-то подтверждало.
Через минуту она спросила:
— Мы куда сегодня ходили?
Пётр закрыл глаза на секунду.
— К врачу.
— А зачем?
— Осмотр.
— А, — сказала она.
Пауза.
— Надо, значит, надо.
Он сел напротив.
Она ела дальше. Нож скользил по тарелке, иногда издавая неприятный звук. Она держала его неправильно — почти всей ладонью, как ребёнок.
Пётр почувствовал, как внутри поднимается знакомое напряжение. Оно не было резким — скорее плотным, как давление.
Он встал, подошёл к раковине, включил воду.
За спиной она что-то уронила. Он не обернулся сразу.
— Ой, — сказала она.
Он повернулся. Ложка лежала на полу.
— Ничего, — сказал он и поднял её.
Он помыл ложку, вытер, положил обратно.
Она смотрела на него с благодарностью.
— Спасибо, — сказала она.
Он кивнул.
После ужина она долго стояла у стола, не зная, что делать дальше.
— Пойдём, — сказал он.
— Куда?
— В комнату.
— А, — она кивнула.
Он провёл её, помог сесть. Она устроилась в кресле, положила руки на колени.
— Ты будешь чай? — спросила она.
— Нет, мама.
— А я… — она задумалась, — я буду.
Он пошёл на кухню, поставил чайник.
Когда он вернулся, она сидела так же, глядя в одну точку.
— Я что хотела? — спросила она.
— Чай.
— А, — сказала она.
Он дал ей чашку. Она держала её осторожно, двумя руками.
Пётр сел напротив.
Он смотрел на неё и вдруг понял, что не помнит, о чём думал по дороге домой. Было какое-то ощущение — раздражения, усталости, ещё чего-то — но сейчас оно распалось.
Осталась только эта комната, её движения, звук ложки о чашку.
И слово.
Он не сразу понял, что именно всплыло. Потом — понял.
Банка.
Он почти усмехнулся.
Слово было чужое, как будто не из этой жизни. Слишком простое, слишком бытовое, чтобы иметь отношение к тому, что происходило здесь.
Он отвернулся.
Анна Исааковна поставила чашку на край стола слишком близко. Чашка качнулась.
Пётр уже собирался сказать «осторожно», но она сама поправила её — неловко, но вовремя.
— Видишь, — сказала она, — я могу.
— Вижу, — ответил он.
Она улыбнулась.
Он смотрел на эту улыбку и вдруг почувствовал, что раздражение вернулось. Не из-за конкретного движения, а как общий настрой .
Он встал.
— Я на минуту, — сказал он.
— Куда?
— Сейчас.
Он прошёл в свою комнату, закрыл дверь.
Сел на край кровати.
Тишина здесь была другой — плотнее, без её дыхания, без звуков кухни.
Он провёл рукой по лицу.
Слово «банка» снова возникло — настойчиво, как будто его кто-то повторял.
Он попытался отмахнуться.
Не получилось.
Он закрыл глаза.
Сначала ничего не было. Просто темнота и ощущение собственного дыхания.
Потом — как будто постепенно — возникла форма.
Он не сразу понял, что это. Потом — понял.
Стекло.
Банка.
Обычная. Трёхлитровая. С широким дном и узким горлом.
Она стояла перед ним — вернее не совсем перед ним, скорее где-то внутри поля зрения.
Он почувствовал раздражение.
— Глупость, — сказал он вслух.
Голос прозвучал тихо.
Он открыл глаза. Комната была на месте.
Он посидел ещё немного.
Потом снова закрыл глаза.
Банка появилась быстрее.
Та же самая.
Он попробовал представить мать.
Сначала получилось плохо. Образ распадался, не удерживался.
Он видел её лицо — и тут же оно исчезало. Видел руки — и они не соединялись с телом.
Он раздражился.
— Чепуха, — сказал он.
Он хотел открыть глаза, но не открыл.
Он заставил себя сосредоточиться.
Постепенно образ стал плотнее.
Анна Исааковна — в том виде, в каком она сидела за столом: в домашнем платье, с чуть растрёпанными волосами, с той же неловкой посадкой плеч.
И рядом — банка.
Несоразмерная.
Слишком маленькая.
Он сразу почувствовал, что это не совпадает.
— Не войдёт, — сказал он.
Он почти хотел на этом остановиться.
Но остался. С образом мамы и банкой рядом
Он попробовал начать.
Нога.
Это было первое, что пришло визуальным образом.
Он представил её стопу — отёчную, с расплывшимися пальцами.
И банку.
Горлышко.
Он попытался «вставить» ногу внутрь.
Ничего не получилось.
Образ упёрся — как будто действительно натолкнулся на стекло.
Пётр сжал зубы.
Он попробовал снова.
Медленно.
Как будто помогая рукой.
Он увидел, как пальцы касаются края, как кожа чуть сжимается.
Это было неприятно.
Он почувствовал, что начинает злиться.
— Бред, — сказал он.
Но не открыл глаза.
Он попробовал иначе.
Не «вставить», а как будто протолкнуть, протиснуть.
Постепенно.
Пальцы — внутрь.
Потом — подушечка стопы.
Образ двигался с усилием, как будто действительно встречал сопротивление.
Он почувствовал, что напрягся физически. Плечи поднялись, дыхание стало тяжелее.
Он сделал паузу.
Открыл глаза.
Комната была прежней.
Он провёл рукой по лбу. Ладонь была тёплой и влажной.
Он посидел ещё немного.
Потом снова закрыл глаза.
Банка.
Нога.
Он вернулся к тому месту, где остановился.
Теперь получилось быстрее.
Пальцы — внутри.
Стопа — почти вся.
Он «продавил» её глубже.
Возникло странное ощущение — как будто он делает тяжёлую работу.
Он помогал руками.
Не настоящими, визуализировал образ своей помощи— но всё равно было трудно.
Он чувствовал, как напрягаются мышцы, как упирается.
Когда стопа оказалась внутри, он на секунду остановился.
Облегчение было неожиданным.
Но сразу возникла следующая задача.
Голень.
Он посмотрел на неё — варикозные вены, рыхлая кожа.
Он почувствовал отвращение.
И тут же — привычную реакцию: отстраниться.
Но не отстранился.
Он «взялся» за голень.
Помог.
Образ снова начал двигаться — медленно, с усилием.
Горлышко казалось слишком узким.
Он даже подумал, что это невозможно.
Но продолжал.
Он упирался, тянул, продавливал.
Дыхание сбилось.
Он сделал паузу, но не открыл глаза.
Потом снова.
Постепенно голень вошла.
Он почти почувствовал, как она «прошла» внутрь.
Это было странное ощущение — не приятное, но и не неприятное. Скорее — рабочее.
Он выдохнул.
Первая нога была внутри.
Он открыл глаза.
Комната была тиха.
Из кухни доносился слабый звук — она что-то передвигала.
Он посидел, слушая.
Потом снова закрыл глаза.
Вторая нога.
Теперь он уже знал, что делать.
Но было не легче.
Та же тяжесть, то же сопротивление.
Он снова помогал.
Руками.
Упирался.
Он почувствовал, как устал.
Настоящая усталость — как после физической работы.
Он даже открыл глаза на секунду, чтобы перевести дыхание.
Потом снова закрыл.
И довёл вторую ногу до конца.
Когда обе ноги оказались внутри, он остановился.
Дальше было сложнее.
Туловище.
Он посмотрел на банку.
Она была той же.
Не увеличилась.
Он даже почувствовал раздражение на это — как будто от него требуют невозможного.
Он подумал, что можно остановиться.
Что уже достаточно.
Но  сжал зубы и продолжил.
Он «взялся» за бёдра.
Ткань рейтуз.
Складки.
Он почувствовал, как внутри поднимается знакомое отвращение.
Но теперь оно было не таким резким.
Он работал.
Просто делал.
Двигал образ.
С усилием.
С паузами.
Он не думал, как это выглядит.
Только — как продвинуть дальше.
Это заняло время.
Он не знал, сколько.
Когда бёдра оказались внутри, он почти обессилел.
Он открыл глаза.
Комната немного поплыла, потом стала чёткой.
Он сидел, наклонившись вперёд.
Руки лежали на коленях.
Он посмотрел на них, как будто не сразу узнал.
Потом снова закрыл глаза.
Осталось немного.
Он уже не анализировал.
Просто продолжал.
Плечи.
Руки.
Голова.
Последнее далось легче.
Как будто сопротивление уменьшилось.
И вдруг — всё оказалось внутри.
Он не сразу понял это.
Просто в какой-то момент образ перестал двигаться.
Он открыл глаза.
Тишина.
Он посидел ещё немного.
Потом снова закрыл глаза.
Банка стояла перед ним.
Закрытая.
Он не помнил, как именно он её закрыл.
Просто — крышка была на месте.
Он открыл глаза.
Встал.
Прошёл в кухню.
Анна Исааковна стояла у стола и пыталась открыть шкаф.
— Не получается, — сказала она.
Пётр подошёл, открыл.
— Вот, — сказал он.
— Спасибо, — она улыбнулась.
Он посмотрел на неё.
Крошки всё ещё были на губах.
Руки двигались так же неровно.
Ничего не изменилось.
Он ждал.
Обычно в этот момент внутри что-то сжималось.
Раздражение, толчок, желание отвернуться.
Сейчас — было тихо.
Он видел всё.
Но как будто через стекло.
Он не стал думать об этом.
Просто стоял рядом.
— Ты будешь чай? — спросила она.
Он посмотрел на неё.
— Давай, — сказал он.
Она кивнула.
— Сейчас сделаем.
И пошла к чайнику, осторожно, шаг за шагом.
Пётр сел за стол.
Он смотрел на неё и впервые за долгое время не ждал, когда это закончится.
Глава 4. Потом
Поначалу он проверял.
Неосознанно, но регулярно. Как будто внутри был какой-то прибор, который нужно было сверять — работает или нет.
Утро начиналось одинаково. Он просыпался раньше, лежал несколько минут, слушал тишину. Потом вставал, шёл на кухню, ставил чайник. Вода начинала шуметь, и этот звук постепенно вытеснял остатки сна.
Анна Исааковна просыпалась позже. Сначала слышались шаги — осторожные, с паузами. Потом она появлялась в дверях.
— Ты встал? — спрашивала она.
— Да, мама.
— А я… — она оглядывалась, — я тоже.
Она садилась за стол, поправляла платье, долго устраивала руки. Иногда брала чашку, потом ставила обратно, как будто забывала, зачем взяла.
Раньше в эти минуты Пётр уже был напряжён. Он следил — почти автоматически — за каждым движением: чтобы не пролила, чтобы не уронила, чтобы не испачкалась. Это было не внимание даже, а постоянная готовность вмешаться.
Теперь он замечал, что сидит иначе.
Не расслабленно — этого не было. Но без внутреннего рывка.
Он смотрел, как она берёт хлеб. Как крошки падают на стол. Как она касается губ и не замечает этого. Всё это оставалось на месте, не менялось.
Менялось расстояние.
Оно было странным: не физическим, а как будто чуть смещённым внутрь.
Он видел её, слышал, вставал, если нужно было помочь. Но между наблюдением и реакцией появлялась небольшая пауза.
Иногда — доля секунды.
Этого хватало.
— Ты будешь чай? — спрашивала она.
— Буду.
— А я уже пью, — говорила она, поднимая пустую чашку.
Он наливал.
Она смотрела на него благодарно, как будто он сделал что-то большее.
Он кивал.
Днём он уходил ненадолго — в магазин, в аптеку, иногда просто пройтись. Раньше эти выходы были нервными: он торопился, проверял телефон, представлял, что она делает одна.
Теперь он шёл медленнее.
Он всё равно возвращался быстро, но не потому, что боялся, а потому что так было проще.
В квартире она могла стоять посреди комнаты, держась за спинку стула.
— Ты где был? — спрашивала она.
— В магазине.
— А я… — она оглядывалась, — я тебя ждала.
Он не отвечал на это. Просто проходил мимо, ставил сумку, начинал разбирать продукты.
Она подходила ближе, смотрела, как он выкладывает.
— Это что? — спрашивала она, беря в руки упаковку.
— Йогурт.
— А, — кивала она. — Хорошо.
Она могла спросить то же самое через минуту.
Он отвечал так же.
Однажды она разбила чашку.
Это произошло на кухне, почти без звука — сначала глухой удар, потом короткий звон. Он вошёл и увидел осколки на полу, тонкую струйку чая, которая медленно растекалась.
Анна Исааковна стояла рядом.
— Я не хотела, — сказала она.
Он посмотрел на неё.
Раньше в этом месте было бы раздражение. Резкое, почти мгновенное.
Теперь — нет.
Он взял тряпку, начал собирать осколки.
— Ничего, — сказал он.
Она смотрела, как он убирает.
— Я осторожно, — добавила она.
— Я знаю.
Он сказал это спокойно.
Когда всё было убрано, он вымыл пол, вытер руки.
Она всё ещё стояла рядом.
— Ты не сердишься? — спросила она.
Он посмотрел на неё.
— Нет.
Она кивнула, как будто это было важно.
— Хорошо.
И ушла в комнату.
Иногда происходило то, что раньше выбивало его сильнее всего.
Она могла не пойти в ванную, хотя он просил. Могла сказать «потом» — и забыть. Могла ходить в одном и том же, не замечая этого.
Раньше это вызывало у него почти физическое отторжение. Смешанное с виной.
Теперь он замечал это, но не застревал.
Он говорил:
— Пойдём.
Она шла.
Или не шла.
Тогда он говорил ещё раз.
Без нажима.
Если не получалось — откладывал.
Это не было решением. Просто последовательностью действий.
Иногда вечером он садился в кресло напротив неё.
Она могла говорить что-то бессвязное, перескакивая с одного на другое. Иногда замолкала посреди фразы.
Он слушал.
Не потому, что пытался понять.
А потому, что не было причины не слушать.
Он ловил себя на том, что перестал искать в её словах смысл. Раньше он старался «собрать» её речь, как разбросанные куски, вернуть её в прежнее состояние.
Теперь он этого не делал.
Она говорила — и этого было достаточно.
В какой-то момент он понял, что перестал думать о «банке».
Она была где-то, но не требовала внимания.
Как будто однажды сделанное действие продолжало работать само.
Иногда, правда, он вспоминал.
Не специально.
Просто в какой-то паузе, когда она сидела молча, глядя перед собой.
Он смотрел на неё — и вдруг чувствовал, что может «снять» это стекло.
На секунду.
И тогда всё возвращалось.
Резкость.
Близость.
Раздражение, которое не успело ещё оформиться, но уже поднималось.
Он сразу отводил взгляд.
Возвращал всё назад.
Это происходило быстро, почти автоматически.
Но он запомнил это ощущение.
Оно было неприятным.
Не потому, что было сильным.
А потому, что было знакомым.
Он не говорил об этом.
Ни с кем.
Один раз он всё-таки вернулся к Блюменфельду.
Это было через какое-то время — он не считал, сколько прошло. Просто в какой-то день понял, что надо зайти.
Кабинет был тот же.
Те же шкафы, тот же стол, те же дипломы на стене.
Блюменфельд сидел так же, как и раньше.
Он поднял глаза, когда Пётр вошёл, и кивнул.
— Проходите.
Пётр сел.
Некоторое время они молчали.
— Как вы? — спросил профессор.
Не «как мама».
Именно — «вы».
Пётр на секунду задумался.
— Нормально, — сказал он.
Это слово прозвучало просто.
— А Анна Исааковна? — спросил Блюменфельд.
— Так же, — ответил Пётр. — Без изменений.
Профессор кивнул.
— А в целом? — спросил он после паузы. — Как у вас… дома?
Пётр посмотрел на него.
Он не сразу понял, что именно хочет сказать.
Потом сказал:
— Спокойнее.
Он помолчал.
— Мы… живём… — он поискал слово, — ровно.
Блюменфельд слушал.
— Без… — Пётр слегка пожал плечами, — без этих… срывов.
Он замолчал.
Профессор не перебивал.
— Я попробовал, — сказал Пётр.
Он не уточнил, что именно.
Но было понятно.
Блюменфельд чуть наклонил голову.
— И? — спросил он.
Пётр вдруг почувствовал, что ему трудно говорить.
Не потому, что не хватает слов.
А потому, что слова здесь были лишними.
Он неожиданно для себя встал.
Обошёл стол.
И обнял Блюменфельда.
Это было коротко, неловко. Он сам не успел понять, зачем это сделал.
Профессор не отстранился.
Пётр отпустил его почти сразу.
— Простите, — сказал он.
— Ничего, — спокойно ответил Блюменфельд.
Пётр вернулся на своё место.
— Вы знаете, — сказал он, глядя в сторону, — стало… легче.
Он помолчал.
— Она… — он сделал паузу, — она как бы…
Он остановился.
— В банке, — сказал он наконец.
Слово прозвучало тихо.
Он тут же добавил:
— В метафизическом смысле.
Пауза.
Блюменфельд не улыбнулся.
— Я понимаю, — сказал он.
Они помолчали.
— Главное, — добавил профессор, — что вы нашли для себя рабочую форму.
Он не стал уточнять.
Пётр кивнул.
— Спасибо, — сказал он.
Он встал.
Попрощался.
Вышел.
В коридоре было почти пусто.
Он прошёл к выходу, открыл дверь.
На улице было светло.
Анна Исааковна стояла чуть в стороне, у скамейки. Она держалась за спинку и смотрела на прохожих.
Он подошёл к ней.
— Пойдём, — сказал он.
Она посмотрела на него.
— Ты где был? — спросила она.
— Здесь.
— А, — сказала она. — Я тебя ждала.
Он кивнул.
Она взяла его под локоть.
Они пошли.
Она шла медленно, как всегда.
Он подстраивался.
На перекрёстке они остановились.
Светофор ещё не переключился.
Анна Исааковна смотрела вперёд.
Пётр — на её руку, которая держала его.
Он на секунду задержал взгляд.
И вдруг почувствовал, что ничего не мешает.
Ни раздражения.
Ни усилия.
Только это движение — шаг за шагом.
Свет загорелся зелёным.
Они пошли дальше.
Он не думал ни о банке, ни о том, что было раньше.
Просто шёл рядом.