В деревне Зыбытье

В деревне Забытье, где время текло медленнее, а сплетни распространялись быстрее, чем лесной пожар, жила-была бабушка Анна Федоровна. Бабушка была женщина видная, хоть и невысокая, с лицом, изрезанным морщинами, словно карта неведомых земель, и глазами, которые, казалось, повидали все на свете, а то и немного больше. Но главной ее особенностью, той, что делала ее деревенской легендой, была ее… предусмотрительность. Нет, не так. Ее исключительная предусмотрительность.
Бабушка Анна Федоровна боялась. Боялась, как огня, что кто-то, чего доброго, позарится на ее скромное добро. А добра у нее было, как говорится, не много и не мало: пара лопат, видавшие виды грабли, несколько леек, пару ведер, тазы, корыто да посуда, которая помнила еще ее молодость. Но для Анны Федоровны это было не просто добро, а сокровища. Когда-то все имущество, отнятое у нее судьбой, а точнее – у ее семьи, в лихие годы раскулачивания. Тогда, как рассказывала она потомкам с таким трагизмом, что все замирало в воздухе, а соседи плакали уи слушали, как у них "всё забрали". И этот страх, глубоко въевшийся в душу, переродился в неистовое желание всё прятать.
"Сейчас, милок, только лопату возьму," – могла она начать разговор, и через полчаса поисков, сопровождаемых причитаниями и обвинениями в адрес всего мироздания, эта самая лопата обнаруживалась в чулане, за мешком с картошкой. Или за сараем под стогом сена. Да-да, иногда, в порыве особенной бдительности, лопаты и грабли находили свое временное убежище именно там, где их точно никто бы не искал, даже под пышными перинами.
А уж посуду! О, посуда была предметом особой заботы. Старые горшки, миски с отколотыми краями, чугунки, которые помнили пар от вареной картошки еще с прошлого века – всё это тщательно скрывалось. Тарелки могли оказаться в комоде, среди старых платков, чашки – в шкафу, за банками с вареньем, а ложки и вилки – в глиняных кувшинах, где, по логике Анны Федоровны, они были в полной безопасности от посягательств.
Однажды утром к Анне Федоровне зашел Петрович, сосед через двор, человек основательный, с шикарной бородой и душой нараспашку.
– Анна Федоровна, – начал он, разуваясь у порога, – не одолжишь ли грабельки? Мои, вишь ли, сломались вчера, когда я сено ворошил.
Анна Федоровна замерла с половником в руке. Глаза ее забегали по избе, словно ища поддержки у стен.
– Грабельки? – переспросила она, и голос ее дрогнул. – Какие такие грабельки?
– Ну, твои, – Петрович почесал затылок. – Железные, с деревянной ручкой. Я их еще прошлым летом ремонтировал, когда ты их сломала.
– А-а, эти! – Анна Федоровна махнула рукой, будто отгоняя назойливую муху. – Эти, милый мой, того… украли!
– Украли? – Петрович округлил глаза. – Кто ж их украл-то?
– А черт их знает! – бабушка развела руками. – Может, ночью, а может, и днем. Народ нынче такой пошел – всё тащат, что плохо лежит!
Петрович помялся в дверях, потом решился:
– Анна Федоровна, а может, ты их сама куда припрятала? А? Вспомни-ка?
– Что ты, милый, путаешь! – возмутилась старуха. – Я-то при чем? Я их на место поставила, у сарая, а их – нету! Словно сквозь землю провалились!
Петрович вздохнул, пообещал помочь поискать и ушел ни с чем. А Анна Федоровна, проводив его, тут же принялась искать свои грабли. Искала час, два, три. Перевернула весь двор, обшарила все углы.
– Эх, чертова жизнь! – причитала она, вытирая пот со лба. – Всё из дому тащат! Не дают спокойно жить!
И только к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, она случайно заглянула под крыльцо. И что же? Там, аккуратно лежали ее грабли.
Анна Федоровна сначала остолбенела. Потом лицо ее озарилось такой радостью, словно она нашла клад.
– Ай да я! – закричала она на весь двор. – Ай да молодец! Спрятала так, что сама не нашла! Вот это да! Вот это хитрость!
Она схватила грабли, прижала их к груди и захохотала. Громко, заливисто, так, что куры в курятнике забегали в испуге.
Соседи, люди в основном добродушные, хоть и не прочь посмеяться над "чудачествами" Анны Федоровны, давно привыкли к ее манере. Когда у бабушки что-то пропадало, начиналось настоящее представление.
"Эх, Гаврилыч! – кричала она своему соседу, выпивающему, но добродушному ко всем соседу. – Ты мою граблю не видал? Ах ты ж, негодник! Опять украл, чтоб на бутылку выменять… – тут она замолкала, вспомнив, что Гаврилыч, хотя и может быть не прочь выпить, красть не станет. – Ну, кто ж тогда?! Ах, чертова жизнь! Все из дому тащат! Не дают спокойно жить!"
Потом, через полдня, когда она, наконец, находила исчезнувший предмет, заваленный чем-то другим, или спрятанный в самом неожиданном месте (например, молоток мог оказаться в стоге сена), ее лицо озарялось таким блаженным смехом, что казалось, она не просто нашла молоток, а выиграла в лотерею.
"Ай да я, ай да молодец! – трясла она кулачками. – Сама ж спрятала! И ведь не помню, куда! Старая стала, голова не варит! Вот ведь! Кабы не я, никто бы не нашел!"
Как-то раз зашла к Анне Федоровне Марья Ивановна, соседка с другого конца деревни, женщина дородная, с румянцем во всю щеку и языком острым, как бритва.
– Анна, слышь, – начала она без предисловий, усаживаясь на лавку, – не видела ты мой чугунок? Тот, что с ручкой?
– Чугунок? – Анна Федоровна насторожилась.
– Да вот, щи варить собралась, а его нет нигде. На плетне оставила его на солнце высохнуть да прогреться, а он делся куда-то – Марья Ивановна развела руками. – Думаю, может, ты брала?
– Я? – бабушка даже отшатнулась. – Да что ты, Марья! Я чужого не беру! У меня своего добра – хоть отбавляй!
– Ну, тогда не знаешь, куда он деться мог? Может видела, кто у моего плетня терся?
Анна Федоровна задумалась, потом лицо ее просветлело:
– А ты в погребе смотрела?
– В погребе? – Марья Ивановна округлила глаза. – Зачем ему в погребе быть?
– Ну, мало ли! – пожала плечами старуха. – Может, ты его туда поставила, когда он на солнце перегрелся да забыла?
Марья Ивановна ушла, бормоча что-то о странностях. А через час вернулась, смеясь:
– Анна! Ты была права! Чугунок в погребе оказался! Я банки то свои с плетня убирала и его вместе с банками в погреб то опустила. Как это я так – ума не приложу!
Анна Федоровна довольно кивнула:
– Вот видишь! А ты говорила – на солнце греется! Я-то знаю, как вещи любят прятаться!
Только потом, когда Марья Ивановна ушла, она вдруг хлопнула себя по лбу:
– Батюшки! Да это ж я ей подсказала, где свой чугунок прячу! Надо бы проверить, на месте ли он.
И началось! Обшарила она всю избу, перевернула всё вверх дном. В погребе нет чугунка. Обругала всех соседей. И только под вечер обнаружила свой чугунок… в колодце. Да-да, в колодце! Как он туда попал – загадка.  Посидела подумала, а потом как рассмеется.
– Это я его туда опустила, когда воду доставала! Чтобы он в водице отмок, пока я по дому хлопочу! Ох, и память же у меня!
Села он на крыльцо, обняла свой чугунок. Да вспомнила жизнь свою непростую. Мужа своего непутевого.
Ее муж, покойный Трофим, был причиной первых, самых ранних проявлений этой "предусмотрительности". Трофим, как водится, любил "красное словцо, да белую жидкость". И не всегда его жизненные приоритеты совпадали с хозяйственными. Анна Федоровна, будучи молодой и наивной, не раз обнаруживала, что ее новенькая лопата или любимый котелок испарялись, словно утренний туман. А потом, случайно, находила их где-нибудь у кабака, или слышала от сельских сплетниц, что "Трофим дядя выменял твою, Анна, миску на бутылочку". Отсюда и пошло. Страх перед потерей, страх перед тем, что снова "всё заберут".
Как-то зашел к Анне Федоровне молодой учитель, только что прибывший в деревню. Парень образованный, в очках, с книжками под мышкой.
– Здравствуйте, Анна Федоровна, – сказал он. – Я к вам с просьбой. Не могли бы вы одолжить мне кисть? Вы же штукатуром маляром были, говорят у вас точно кисть найдётся. Мне нужно краску размешать, комнату покрасить. А я как в город съезжу, куплю вам новую.
Анна Федоровна внимательно посмотрела на него поверх очков:
– Кисть? А чего к председателю не пойдёшь? Пусть он и беспокоится.
– Ну, его дома нет? – растерялся учитель. – Он в город уехал, говорят дня на три.
– Но вот и попросил бы его привезти тебе кистей? Пожил бы пока и так. Три дня срок то небольшой.
– Да, пожалуй, вы правы. Но краску, то я уже открыл да развел. Засохнет
Анна Федоровна задумалась. Потом решительно кивнула:
– Хорошо. Только вы их мне верните, слышите? В целости и сохранности.
– Конечно, конечно! – заверил учитель.
– И не сломай. Да помой как следует.
– Хорошо! –уверенно заявил молодой человек.
Она принесла кисти, старые, половина щетины вылезло, ручки перемотаны.
– Вот, – сказала она, вручая его учителю. – Только вы его, того… не теряйте. Лучшие вам даю.
Учитель ушел, смеясь. А Анна Федоровна стояла на крыльце и смотрела ему вслед.
– Эх, молодежь, – вздохнула она. – Ничего не ценят.
На следующий день кисти были возвращены хозяйке, помытые, еще лучше чем прежде.
 Анна Федоровна была так растрогана, что даже подарила ему старую чашку с отколотым краем.
– На, – сказала она. – Это тебе на память. Посуды то у тебя нет поди, молодой еще. Будешь гостей чаем поить. Только ты ее не разбей, слышишь?
Учитель поблагодарил за чашку. Не нужна ему чашка была вовсе, но не стал он старушку расстраивать, ведь от сердца оторвала богатство своё.

Однажды, летним днем, разразилась настоящая драма. Исчезла лейка. Лейка была не простая, а с синим узором, подарок еще от покойного мужа. Анна Федоровна была вне себя. Она обыскала весь дом, потом двор, потом закоулки за сараем. Соседям досталось сполна. И Петровичу, и добродушной Марье Ивановне, и даже местному участковому, который, будучи человеком амбициозным, мог, по мнению Анны Федоровны, "спрятать у себя, а потом найти, чтобы видели какой он полезный человек и не зря паёк получает".
"Да где эта чертова лейка?! – причитала она, размахивая руками. – Уж не на небе ли она теперь?! Ишь, как утащили! Сволочи!"
На следующий день, когда солнце только-только начало припекать, Анна Федоровна, по обыкновению, пошла поливать свои помидоры. И что же? Вдруг, в густой заросли крапивы, возле забора, она увидела… синий узор. Да, это была она, пропавшая лейка!
Бабушка схватила ее, прижала к груди, и… расхохоталась. Громко, заливисто, так, собаки соседние залаяли.
"Ай да я! Ай да хитрая! – смеялась она, вытирая слезы. – Сама ж ее сюда принесла, когда крапиву полола! И ведь, поди, забыла! Старость – не радость! Нашла, значит, моё сокровища!"
Соседи, услышав ее смех, вышли из домов, недоуменно переглядываясь.
"Что там у вас, Анна Федоровна?" – спросила Марья Ивановна.
"А, ничего, Марьюшка! – махнула рукой бабушка. – Нашлась моя лейка! Я ее, видите ли, в крапиве спрятала, чтобы никто не украл! И ведь, кажется, забыла, куда положила! Вот ведь! Сама себя перехитрила!"
И это было самое точное описание ситуации. Бабушка Анна Федоровна, в попытке уберечь свое добро от несуществующих воров, сама становилась его пленницей. Она прятала так тщательно, что забывала, где спрятала. Она боялась потерять, но именно эта боязнь заставляла ее забывать.

Как-то вечером собрались соседи у Петровича во дворе. Чай пили, разговоры разговаривали. И, конечно, зашла речь об Анне Федоровне.
– Эх, жалко мне ее, – сказала Марья Ивановна, откусывая кусок пирога. – Живет как в осаде. Всё прячет, всего боится.
– Да, – кивнул Петрович, поглаживая бороду. – Помню, как она свою лопату искала. Целый день бегала, кричала, что украли. А лопата-то у меня была! Я ее просто починить взял!
– А помните, как она свой самовар в погребе нашла? – рассмеялся кто-то. – Говорила, что его украли, а он, оказывается, в погребе стоял!
– Эх, – вздохнула Марья Ивановна. – Это всё от страха. Помнит она те времена, когда у нее всё отобрали. Вот и боится теперь.
– Да, – согласился Петрович. – Только жизнь-то изменилась. Никто у нее ничего не забирает. Наоборот – все помочь хотят.
– А она не верит, – покачала головой Марья Ивановна. – Привыкла бояться.
На следующий день Петрович решил поговорить с Анной Федоровной. Зашел к ней во двор, нашел ее за прополкой грядок.
– Анна Федоровна, – начал он осторожно, – можно с тобой поговорить?
– Говори, – буркнула она, не поднимая головы.
– Слушай, а почему ты всё прячешь? Ну, грабли, лопаты, посуду?
Анна Федоровна выпрямилась, вытерла руки о фартук:
– Как почему? Чтобы не украли!
– Да кто же у тебя украдет? – удивился Петрович. – Мы же все свои! Соседи!
– Мало ли! – отмахнулась она. – Народ нынче такой пошел…
– Анна, – Петрович взял ее за руку, – послушай меня. Никто у тебя ничего не украдет. Мы же все друг друга знаем. Мы же соседи! Если тебе что нужно – приходи, поможем. Надо чего, бери. Не надо своих бояться.
Анна Федоровна посмотрела на него, потом отвела глаза:
– Легко сказать – не бойся. А я помню, как у нас всё отобрали. Как мы ничего не имели. Как голодали.
– То было, – кивнул Петрович. – Да только то прошло. Теперь другое время.
– А вдруг опять? – тихо спросила она.
– Не будет этого, – твердо сказал Петрович. – Не будет. Я тебе обещаю.
Анна Федоровна помолчала, потом вдруг улыбнулась:
– Знаешь, Петрович, а я ведь свой молоток как-то в пряже нашла.
– В пряже? – округлил глаза Петрович.
– Ага. Сама туда спрятала, чтобы не украли. Да и забыла. А гвозди под перину спрятала. Хоть и не нужны мне те гвозди. Забери, а то ржавеют только, да перину портят.
Они оба рассмеялись. Смеялись долго, до слез. И в этом смехе было что-то целительное, что-то, что снимало старый страх, накопившийся за годы.
Анна Федоровна так и жила – прятала, находила, смеялась. И с каждым годом всё реже прятала и всё чаще смеялась. Потому что поняла, наконец, простое: сокровища не в том, что прячешь, а в том, чем делишься. И в деревне Забытье, где время текло медленно, а сплетни быстро, жила не просто старуха с причудами, а мудрая женщина, которая научилась смеяться над своими страхами, смеяться над собой. И это, пожалуй, было ее главное сокровище.