1-10. Первый раз в первый класс

(это название получило первое место
в конкурсе оригинальных названий)

В 1963 году я пошёл в первый класс школы № 10 имени Крупской. Школа была сравнительно недалеко от дома, где мы жили и размещалась в зданиях на пересечении улиц Горького и Челюскина. От дома до школы было минут десять ходьбы. Основное здание было двухэтажным, а ученики начальных классов (их называли «начальники») учились совсем рядом, в одноэтажном.

Помню, что 1 сентября мама привела меня в школу, как положено, с большим букетом пышных георгинов. День был довольно тёплый и солнечный. Во дворе начальной школы было много людей. Это были и учителя, и родители, и, конечно же, ученики: девочки в почти одинаковых коричневых платьях с белыми фартуками, а мальчишки в обычных тёмных костюмах и белых рубашках. К моему глубокому разочарованию годом раньше для мальчиков отменили существующую ранее школьную форму. А я так надеялся, что у меня будет такая же форма, как и у наших соседей – мальчишек Султановых: Серика, Ерика и Марата. Я всегда с завистью рассматривал их школьную форму – серые гимнастёрку и брюки, ремень с блестящей пряжкой и фуражку с козырьком и кокардой. Когда я заходил к Султановым, а это было частенько, я с удовольствием мерил фуражку и перетягивал свои шаровары ремнём примерно в том месте, где под рёбрами у меня находилась так называемая талия. Но эту форму мне поносить было уже не суждено.

Как водится, были произнесены какие-то речи, содержания которых я, конечно же, не помню. Наша учительница, а звали её Маргарита Александровна, построила наш 1 «А» парами, и повела в класс. В этот день я впервые сел за школьную парту. Парта была совершенно не такой, как хорошо знакомые мне столы и стулья.

Одна парта предназначалась для двух человек. Сиденье было прикреплено к столу, и они составляли единое целое. Столешница парты находилась под наклоном, а на ней – продолговатые желобки для ручек и карандашей и круглое углубление для чернильницы. Обе крышки парты откидывались на шарнирах вперёд так, что было удобно и сидеть за партой, и вставать, не мешая своему соседу. Можно, конечно, открыть крышку парты так, что она при этом громко хлопнет. Но позже мы поняли, что так развлекаться можно было только на переменах. На уроках открывать крышку нужно было аккуратно и бесшумно. Портфель (у меня был портфель) или ранец удобно помещались на полочку под столешницей парты.

На передней стене класса висела доска с поверхностью из темно-коричневого линолеума, на которой писали белым мелом. Часть доски была с разлиновкой под письмо, и там учительница писала нам буквы, а другая часть доски была с клеточками, там писались цифры. Ненужное стиралось мокрой тряпкой.

Так началась моя учёба: чтение, письмо, счёт. С чтением у меня никаких проблем не было. Всякие там «Мама мыла раму» или «У Шуры шары» читать было даже как-то неловко. Ведь дома я уже от корки до корки перечитал мои любимые толстенные «Латышские народные сказки» и небольшую повесть Воронковой «Солнечный денёк».
 
А вот писать я не умел. Ну, как не умел. Читал-то я хорошо, буквы, естественно, знал. Печатными буквами писал. Но настоящему «письменному» письму научился уже в школе, на уроках чистописания. Уроки письма и чистописания проходили у нас каждый день. Все ученики имели свои прописи с образцами каллиграфически написанных букв и слов. В этих прописях мы учились красиво писать по образцам. Кроме прописей, были ещё и специальные тетради по чистописанию. Они были разлинованы особым образом, с тонкими и частыми наклонными линиями.

Сначала нас учили писать простым карандашом. Мы писали палочки, ставили точечки, потом писали палочки по точечкам, рисовали какие-то фигурки, квадратики, кругляшки, закорючки. Всё надо было рисовать и писать очень аккуратно, учительница строго за этим следила. Сейчас бы я сказал, что нам развивали мелкую моторику.
 
Потом мы перешли на перьевые ручки с деревянным корпусом и металлическими перьями, которые нужно было макать в чернильницы-непроливайки. Такая чернильница стояла на парте в круглом углублении, оно специально предназначалось для чернильниц. Непроливайки были удобны тем, что их воронка не позволяла чернилам выливаться при наклоне или переноске.
 
Что касается вставлявшихся в ручки перьев, то помню, что не все они были одинакового качества. Вероятно, перья были сделаны из разного металла, какие-то перья долго не выдерживали и ломались. Нужно было брать или покупать новые, стоили они тогда копейки. Некоторыми перьями писать было достаточно удобно, но некоторые не только карябали, но даже рвали бумагу в тетради.

Процесс письма выглядел следующим образом. Сначала нужно было обмакнуть перо в чернильницу, затем избыток чернил слить о внутренний край чернильницы, а потом аккуратно писать. Одни элементы букв писались с нажимом, и тогда линия получалась более толстой. Другие элементы писались без нажима, при этом линия в них была тонкой и узкой. Иногда, к счастью, довольно редко, избыток чернил соскальзывал с пера на тетрадный лист, и тогда на нём возникала клякса. Приходилось менять лист и переписывать все написанное ранее. Проблем с чистописанием у меня не было, и почерк у меня был достаточно хорошим. Где-то до сих пор сохранились мои старые тетради по письму, которые можно посмотреть.
 
Интересно, что наш первый класс был, как тогда говорили, экспериментальным. В то время проводился какой-то городской эксперимент по переходу на новые ручки. Уже в первом классе, тем детям, которые хорошо писали обычными перьевыми ручками, учительница выдавала новые – автоматические ручки, или авторучки. Кстати, эти авторучки были специально разработаны и предназначены для школьников. Они были довольно тонкие, чтобы их удобно было держать в руке.

 Авторучки были предметом невероятной гордости их немногих обладателей (вначале в нашем классе таковых было человек пять-шесть, причём я тоже входил в это число) и жуткой зависти остальных тридцати учеников. Кстати, с течением времени и улучшением качества письма число владельцев авторучек неуклонно росло. Внутри них находились прозрачная трубочка и пипетка или поршень. И нажимая несколько раз пипетку или крутя маленькую ребристую пластмассовую палочку, которая перемещала поршень, можно было набирать в трубочку чернила, а потом достаточно долго писать без макания в чернильницу.
 
Чернила в новых ручках тоже были не такие, как обычно. Когда в новых ручках заканчивались чернила, нужно было поднять руку и спросить: «Можно заправить авторучку?» Когда учительница говорила, что можно, мы с важным видом проходили через класс к шкафу. В шкафу стоял стеклянный флакон со специальными чернилами для авторучек. Мы раскручивали ручки и набирали чернила. Эти чернила были тоже фиолетового цвета, но с каким-то более красивым оттенком, чем обыкновенные. Во всяком случае, так нам тогда казалось.

Ещё запомнились уроки труда. На них мы занимались аппликацией. Нам выдавались специальные листы цветной бумаги, покрытые с обратной стороны клеем. Как сейчас помню, у этих листов был какой-то своеобразный, ни на что не похожий запах. Из дома мы приносили бутылочку с обычной водой и кисточку. На уроке мы вырезали из цветных листов какие-то фрагменты рисунка, а потом, смочив клеевую сторону водой при помощи кисточки, а ни в коем случае не лизая языком (а хотелось), наклеивали эти фрагменты на белый лист в альбоме для рисования так, что получался какой-то внятный рисунок.
 
В первом классе каждый день было четыре урока. Чтение, письмо и арифметика –  каждый день обязательно. После двух уроков нам давали молоко. Дежурные ходили в главный корпус школы и из буфета приносили в проволочных плетёных корзинах молоко либо в маленьких стеклянных бутылках, либо в бумажных треугольных пакетах. Это молоко было очень вкусным. Пусть кто-то утверждает, что это обман чувств, и нам просто кажется, что в молодости всё было вкуснее просто потому, что мы были молоды. Конечно, объективно сравнить вкусы прошлых и нынешних продуктов не получится. Нужна небольшая машина времени, которая притащила бы из 1963 года пару пакетиков молока, вот тогда бы и сравнили. И это сравнение было бы научно обоснованно. Но, как мы знаем, с машинами времени сейчас, к сожалению, напряжёнка. Тем не менее, я всё же антинаучно настаиваю, что в 1963 году оно было реально вкуснее нынешнего.
 
Домашнее задание, насколько я помню, было весьма необременительным. Просто нужно было аккуратно сделать то, что надо было сделать. Особого ума и сообразительности не требовалось. Учеником я был обязательным, домашние задания делал сам, без помощи родителей. Мама при этом присутствовала, но в процесс не вмешивалась. Каждое утро я, позавтракав, к половине девятого шёл в школу с выполненными ещё с вечера заданиями.
 
И вдруг однажды, сразу же после завтрака, с ужасом понимаю: вчера вечером я совершенно забыл сделать упражнение, которое нам задавали на сегодня… Представить, что я приду в школу с невыполненным домашним заданием, мне было так страшно, как ещё никогда не бывало. Что тут началось! Мир рухнул в одно мгновение. Полная паника и жуткая истерика, слёзы и страшные вопли на всю квартиру. Не выполнить домашнее задание – для меня это было трагедией. Мама и бабушка были не на шутку напуганы, но вовремя вмешался папа: «Да у тебя ещё целых пятнадцать минут до выхода из дома! Начинай делать своё упражнение, ты всё успеешь». Я помню, что был поражён этими словами, ведь пятнадцать минут для меня тогда представлялись ничем, совершенным пустяком, какой-то секундой. «Нет, – спокойно сказал папа. – Пятнадцать минут – это очень, очень много. Ты только начни, и у тебя всё получится». И точно: стоило мне только, ещё хлюпая носом, начать делать это несчастное упражнение, как – бац! – и я уже его закончил. Выполнил всё правильно и вовремя. Папа был прав: пятнадцать минут – это очень много, и позже я неоднократно в этом убеждался.